Каждому своё.

В дороге было тихо.Старая кассета в магнитофоне крутилась — "Кино", "Наутилус Помпилиус" . — Хочешь покурить? — спросил он, не отрываясь от дороги. — Да. Дима молча вытянул руку с пачкой сигарет, не отрывая взгляда от дороги. Женя взяла одну — движения чёткие, как будто давно выученные. Открыла окно — и внутрь сразу ворвался холодный воздух, как ледяной шёпот ночи. Снаружи — белая мгла, фары резали туман, как лезвия. Она закурила. Огонёк затеплился у её губ, едва тронул пальцы мягким светом. Дым потянуло в щель окна, скрутившись тонкой струйкой и тут же растворившись во мраке. Женя смотрела вперёд, но будто сквозь всё — сквозь стекло, туман, саму ночь. Курила молча, не спеша, как будто этим дымом пыталась вытянуть из себя всё, что рвало внутри. Дима краем глаза наблюдал — не мешал, не спрашивал. Просто ехал, будто знал: сейчас лучше просто быть рядом. — А я вот — бросаю. — Удивлена, — заметила она. — Всё меняется, Жек.Даже такие, как я. Она ехала в новый дом. Не потому, что забыла старый — а потому, что у живых нет другого выхода, кроме как жить дальше. Машина мчалась по зимнему шоссе, рассекая морозный воздух. Небо было темно- синее, с инеем по краям, словно сам Господь рисовал его старой кистью. Снег лежал вдоль обочины, укутывая мир в холодную тишину. Только фары выхватывали ленты дороги, на которую падали редкие, одинокие снежинки, и казалось, будто они застывают в воздухе, не решаясь упасть. Город остался позади. С его похоронным гулом, шумными автобусами, дворами, где когда-то звучал детский смех. Теперь была только дорога — и ветер, что стонал сквозь щели в дверях. Женя сидела, завернувшись в отцовскую куртку. Пальцы мёрзли, но она не говорила. Просто смотрела в окно, где отражались белые поля и редкие ели. Рядом — Дима. В чёрной шапке, с кольцом пара от дыхания. Его лицо резал свет от встречных фар. — Дима... — голос её прозвучал в тишине, как крик в снежной пустыне. Он повернул к ней глаза, но не ответил. Ждал. — Почему ты называешь меня «Красивая»? Он ничего не сказал. Машина мягко затормозила. Съехали на проселок, укрытый плотным снегом. Он заглушил мотор. Осталась только тишина — глухая, зимняя, бесконечная. И скрип снега под шинами. — Только папа так меня называл, — Женя отвернулась к окну. — Даже мама — никогда. Только он. Это было... только наше. А ты... ты же не был с нами. Ты не мог знать. Дима глубоко вдохнул. Словно воздух резал грудь изнутри. — Я видел. Один раз. Он снял перчатки, положил руки на колени. Медленно, будто каждое движение отзывалось в костях. — Тебе было два года. Я приехал в город... втихую. Не хотел, чтоб Саша знал. Он... он меня ненавидел тогда уже, как чуму. Но я должен был увидеть вас еще. Хоть раз. Женя повернулась к нему, не дыша. — Я стоял за оградой, у старой липы, знаешь? Возле двора. Там качели были, синие, покоцанные. Саша гулял с тобой. Ты была в вязаной шапке с помпоном и красной куртке, закутана по горло, только щёки алели от мороза. Ты прыгала по снегу, след в след, а потом вдруг сорвала что-то — маленький подснежник или веточку, не знаю. И — с этим звонким, кристальным смехом — побежала к нему. Он присел, раскрыл руки, и ты влетела к нему прямо в грудь. Он поднял тебя на руки, прижал к себе... и сказал: "Смотри, какая ты у меня Красивая. Даже с лопнувшими варежками и в соплях — самая настоящая." Дима замолчал. Женя тоже. Только снег за окном медленно кружился, ложась на стекло. — Я стоял в тени. Как же мне тогда хотелось прижаться к Сане, обнять его, познакомиться с племяшкой. Но понимал: я чужой. Даже ветер знал — мне туда нельзя. А ты — сияла, как солнце над этой снежной площадкой. Маленькая. Но уже — их всё. Он отвернулся. Глянул в сторону, будто хотел убежать от того дня. — Я тогда прошептал это вслух. Красивая. Просто чтобы это не потерялось. И с тех пор, каждый раз, когда Лиля писала, когда я получал фото, я снова говорил это. Тихо. Чтобы помнить, что ты — была. Что ты есть. Женя сжала руки в кулаки. — И ты называл меня так, всё это время... в мыслях? Он кивнул. Медленно. — Потому что ты — не просто племянница. Ты —то, что у меня осталось, то что осталось от них. И если тебя назвать иначе... это будто бы я предал и Сашу, и Лилю. Она смотрела в окно. Снежинки танцевали на стекле, словно маленькие души. — Спасибо, — сказала она, едва слышно. — За то, что хранил. Меня. Память. Его слова. — Я и дальше буду. Чтобы не случилось, чтобы ты не натворила — я буду рядом. Машина завелась. Колёса хрустнули по снегу. Фары вновь рассекли зимнюю тьму. И Женя, не в силах бороться с усталостью,положила голову на стекло и уснула, не с тревогой, а с тёплым ощущением, что рядом есть кто-то, кто помнит каждую её зиму с двух лет. На рассвете город встретил их белёсым морозным светом и влажной сизой пеленой дыма над крышами. Зима в этом городе была тяжёлой, как похмелье после сильного удара. Женя проснулась только тогда, когда машина резко притормозила. Снег скрипнул под шинами, и голос Димы мягко, почти нежно разрезал сон: — Красивая, приехали. Женя открыла глаза, зевнула и потёрла веки. Из окна серела панельная пятиэтажка с облупленными балконами и высохшей сиренью под окнами. Сквозь морозный налёт на стекле она разглядела старый подъезд с облезшей табличкой и кривыми ступенями. Словно за окном — не начало новой жизни, а возвращение в сон, в какой-то забытый фильм, где пленка застревает на самом страшном кадре.