Каждому своё.

Пока Дима прощался с остальными и жал им руки, Женя тихо направилась к машине. К машине вернулся Дима, и он был уже не один. Рядом с ним шел тот самый —спокойный, как ночь перед бурей, холодный взгляд, сжатые губы.Брава. Имя, которое шептали вполголоса, имя, за которым стояли улицы, молчание, и те, кто давно не возвращался домой. Они шли рядом —двое, будто из другой жизни.Тяжёлые шаги, уверенность в каждом движении, и вокруг будто стало тише. Женя почувствовала неожиданное волнение. Она не понимала, почему с этим брутальным парнем рядом ей так неловко. В машине она всё время ловила его взгляд в зеркале — холодный и внимательный. Дорога казалась длиннее, чем обычно. Женя корила себя за это чувство — она не привыкла так нервничать рядом с кем-то. Наконец, приехали. Дима вышел из машины, посмотрел на Женю и сказал: — Мне нужно кое-куда съездить. Брава проводит тебя, всё будет в порядке. Женя кивнула, и вместе с Бравой направилась к своей новой квартире, ощущая на себе его взгляд — тяжёлый, но каким-то странным образом защитный. Они шли молча. Шаги эхом отдавались в вечернем подъезде, тусклый свет ламп дрожал, будто стеснялся быть свидетелем их странного соседства. Женя чувствовала, как всё внутри будто дрожит. Он шёл рядом, не касаясь, но каждый его шаг — как ток вдоль позвоночника. От его близости будто сжималась грудная клетка.Она остановилась у двери квартиры, глубоко вздохнула и, не оборачиваясь, язвительно бросила: — Ну, может, хоть спасибо скажешь? За то, что я рот не раскрыла перед Димой. Про утренний визит... и твою «лестную» речь. Тишина. Потом его голос — грубоватый, но спокойный, с этой характерной, почти ленивой тягой в интонации: — Спасибо? — Брава хмыкнул. — Я, может, и резкий, но дураком не был никогда. Думал, ты умнее, чем по каждому поводу ябедничать. Да и чё мне бояться? Я никого уже лет десять не боюсь. А Дёготь... он ровный. Он бы понял. Объяснил бы по- мужски, без истерик. Он подошёл ближе, смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде уже не было насмешки — только твёрдость. — Только вот ты, малышка, прямо с порога в новый город — и сразу к пацанам на шею. Техник, хи-хи, ха-ха. Не теряешься, да? Женя вскинула на него глаза. Искры в её взгляде встретились с огнём в его. — Не твоё дело, с кем я смеюсь. Может, я ищу хоть каплю тепла в этом, блядь, холодном городе, где каждый смотрит как волк! А ты, между прочим, ворвался ко мне в дом как хозяин и начал с оскорблений. Или забыл? Он прищурился, лицо чуть смягчилось: — Не забыл. Но ты забыла, где теперь живёшь. Тут слабых жрут. А ты — не слабая, я это вижу. Только язык твой острее, чем нож у Шпалы. — Да что ты вообще знаешь обо мне?! — голос её дрогнул. Брава подошёл совсем близко. Женя попятилась, но за спиной уже была дверь. — Я вижу. Глаза твои — всё говорят. Смешная ты. Раненая, злая, обиженная. И красивая до боли. Он это произнёс тихо. Почти прошептал. Не так, как утром — тогда это было оружием, сейчас — признанием. Женя замерла. Его рука легла на её запястье. Тёплая, крепкая. Он не тянул, не давил — просто держал. И смотрел. В упор. Так, что у неё внутри всё поплыло. — Что ты... — прошептала она, но договорить не успела. Он наклонился. Губы — горячие и резкие — коснулись её губ. Быстро. Неуверенно, словно сам не до конца поверил, что делает это. Но этот поцелуй будто удар молнии , оставляющий ожог. Женя вздрогнула. Её сердце заколотилось в сотню раз быстрее. Она резко вырвалась, развернулась и забежала в квартиру, захлопнув дверь, будто отрезая себя от реальности. Опёрлась спиной, провела рукой по губам. Всё горело. Это был её первый поцелуй. И он пришёл ниоткуда, как снег в мае.С трясущимися руками она глянула в дверной глазок. Брава стоял перед её дверью, пару секунд смотрел в неё, будто видел сквозь. Затем отвернулся, достал ключ и открыл дверь... соседнюю. Заходит к себе. Вот так. Просто. Как будто ничего не произошло. Женя обессилено осела на пол. — Вот дерьмо... — прошептала она. Но где-то глубоко внутри, ей не было плохо. Было страшно. Было волнительно. Но совсем не плохо. Женя стояла в ванной, уставившись в зеркало, как в бездну. Смыла макияж, вытерла лицо мягким полотенцем — но ощущения, что смыла всё — не было. Нет. Следы от его взгляда, от его прикосновения, от этого первого поцелуя — они остались. Где-то глубже кожи. У неё всё падало из рук. Гель для лица, расчёска, флакон с лосьоном... Она не могла сосредоточиться. Мысли путались, как волосы после ветра. Он поцеловал меня. Зачем? Почему? И почему я не могу дышать без него в голове? Она вышла из ванной, накинув на себя уютный халат. И вдруг услышала звуки с кухни. Открыла дверь — на кухне свет, тёплый, ламповый, и там — Дима. Он уже заваривал чай. На столе стояли две кружки. Женя улыбнулась — будто вернулась в реальность. — Ты когда успел? — спросила она, проходя и усаживаясь за стол. — Тихо зашёл. Не хотел мешать. Смотрю — свет в ванной горит, — он усмехнулся и поставил перед ней кружку. — Мятный норм? — Люблю мятный, — кивнула она, и на лице у неё отразилось лёгкое удивление. — А ты? — Только его и пью, — он сел напротив, задумчиво дунул на кружку. — Остальное — от лукавого. Они оба засмеялись. Смеялись легко, чисто. Удивительно, но рядом с Димой было просто. Он был как старая толстовка — надёжный, тёплый и пахнущий домом. Минут через десять молчаливой тишины и прихлёбывания, Женя вдруг сказала: — А почему ты один? Он поднял на неё глаза. Моргнул. — В смысле? — Ну, у тебя никого нет. Ни жены, ни подруги. Даже в ванной — шампунь один, мыло мужское, ни крема, ни маски. Пыль на подоконнике, — она лукаво улыбнулась. — Женской руки не видно. Дима усмехнулся. — А ты наблюдательная. -взглянув на наручные часы- Живёшь второй день, а уже выводы делаешь. — Он откинулся на спинку стула. — Да есть девки. Были. Просто это... всё не то. Погуляли, повеселились — и разбежались. Я ещё ту свою, настоящую, не встретил. Или... — он посмотрел на Женю и слегка пожал плечами. — Или она меня не встретила. В кухне повисла теплая, но немного грустная пауза. — А если встретишь? — вдруг спросила Женя. Дима усмехнулся и потер шею. — Тогда, может, и полки в ванной расчистить придётся. Оба снова засмеялись. И смех был будто мостиком через ту дыру, что зияла между прошлым и настоящим. Женя, немного помедлив, заговорила тише: — А ты... ты когда-нибудь хотел... ну... помириться с папой? Он замер. Долго смотрел в чай, потом отодвинул кружку. — Нет, — ответил он, не поднимая глаз. — Смысла не видел. Саня... он меня за угрозу считал. Как будто я мог испортить тебе жизнь. Как будто моё существование — это уже пятно. Как будто у него был идеальный мир, и я с грязными ботинками по ковру. — Но ты скучал? — спросила она. Он кивнул. Быстро, коротко. А потом выдохнул, глядя в окно: — Когда отец умер, я вообще ни с кем не говорил почти год. Только с Лёхой. Лёха Бравин, — он замолчал, вспоминая. — Отец Пашки. Имя прозвучало в воздухе. Женя затаила дыхание. Внутри сразу шевельнулось что- то... странное. Неведомое. Тепло с холодком. — Паша? Это... — она не закончила. Но Дима понял. — Он. Брава. Его кличка. Настоящее имя — Паша. Он твой сосед, вроде как. Так совпало. — Он отпил чай. — Лёха его один растил. Мать умерла, когда тот совсем мелкий был. Лёха так и не женился больше. Всё Пашке отдал — и душу, и жизнь. После смерти Лёхи... я не мог просто стоять в стороне. Паша мне как младший брат. Да и был он с нами всегда. На сходках, на делах, в зале. Всегда рядом. Рос с нами. Женя смотрела в стол. Сердце билось чаще. Паша... Брава... Сосед... Тот поцелуй... — Он... — Женя вздохнула. — Он странный. Резкий. — Он ровный, — твёрдо сказал Дима. — Просто вырос быстро. Очень. У него взгляд взрослого. Такой в глаза смотрит — и будто насквозь. Он не всем нравится, да. Но пацаны его уважают. А уважение на улице — не подарок. Его заслужить надо. Женя кивнула. Медленно. Словно эти слова укладывались в ней в цепочку. Загадочную, тревожную — и почему-то притягательную. И тут Дима поднял голову и мягко сказал: — Ладно. Спать пора. Завтра день серьёзный. Школа, люди, знакомство. Надо выспаться. Женя улыбнулась, поблагодарила за чай. Они выключили свет, и в коридоре вновь осталась только тишина. Но в голове у неё — крутились голоса. Слова. Взгляды. И этот короткий поцелуй, который сжигал её изнутри медленно и сладко.