Не мой жар

Среди полюшка-поля есть кусточек,

Единешенек кустик стоит.

Он не сохнет кустышек, не вянет.

Ой, и листочиков на нем нет,

Дождичек канет, снег растает,

Травонька вырастет да больша.

Ой, не кто травоньку эту не косит.

Не кто серпом травку не сожнет,

Не кто девушку эту не любит.

Ой, не кто замуж девку не берет.

("Снежки-то белы, белые пушисты", сборник "Песни севера")

***

Весна в этом году ранняя. Снежные шапки, еще неделю назад твердые, слежавшиеся и беленькие, словно лебяжий пух, оплывают свечными огарками, обнажая потемневшие от старости и влаги крыши. Земля под ногами пока достаточно мерзлая, чтобы не утопать сапогами в жидкой серой каше, но кое-где в проталинках уже видны мокрые растрепанные былинки прошлогодней травы. Арсений возвращается от Олеси налегке: она пообещала, что завтра все принесет сама. Кое-какие травы нужно особенным образом вымочить в молоке, и лучше это сделает опытная травница. Он не против. Отвар скорее всего и не потребуется. Как в прошлом, позапрошлом и все предыдущие годы до нынешнего. Жаль переводить ценные травы, однако он еще во что-то верит, хоть уже и не сильно этого жаждет. Десять лет подряд утро его нарождения не несло перемен, и жажда притупилась. Окончательно испарилась она, когда в руки впервые толкнулась магия, а в дверной косяк влетел горшок с подготовленным отваром, и пол оказался забрызган дурно пахнущей жижей. — Что теперь поделать, — поджав губы, проговорила мать, поднимая с пола самый крупный глиняный черепок. В то утро она окончательно перестала на что-то надеяться. Арсений смирился тоже. Сейчас магия послушной и ласковой кошкой вьется возле сердца. Снег под ногами крошится кашицей, поэтому он идет по обочине, там, где почище и потверже, и не сразу замечает возле замерзшего пруда одинокую детскую фигурку в сером полушубке, похожую на упитанного зайца. Он не скрывается, топая по хрусткому льду погромче, но мальчишка упорно не обращает на него внимания, занимаясь своим делом. — Что там такое, Демид? Тот оборачивается, и Арсений замечает у него в руках заостренный грязный камень, которым он настойчиво пытается выдолбить что-то изо льда. — Лягушка, — бесхитростно отвечает тот, снова наклоняется над своей находкой и продолжает упорно ковырять лед. Гадость-то какая, мысленно морщится Арсений. Однако он все еще помнит, каково это — быть ребенком, и поэтому присаживается рядом. Бедная вмерзшая в лед божья тварь находится слишком глубоко, но детскому упорству это не мешает. Покрасневшие пальцы наверняка давно замерзли, на кончике носа собирается сопля, но упрямое выражение на обычно бесхитростном лице не позволяет обмануться: Демид либо достанет лягушку из ледяного плена, либо останется здесь ночевать. В это время года тусклые серые сумерки быстро сменяются на непроницаемую чернильную тьму, и только желтые уютные окошки будут освещать дворы и тихие улицы, поэтому пора бы ему уже бежать домой. — А зачем тебе лягушка, Демид? — уточняет Арсений, внимательно наблюдая за чужой работой. — Отогрею, — бормочет тот. — На веревочку привяжу и буду выгуливать... — А давай попозже за ней придем? — предлагает он и видит, как поджимаются бледные от холода губы. Как ни говори, а даже маленький альфа — уже альфа, особенно родившийся в семье у старосты. Отец в нем души не чает, а мать балует без меры, так что даже удивительно, что мальчишка растет таким добрым. Лягушку пожалел. — Она же никуда не денется, — спокойно продолжает Арсений, поднимаясь на ноги. Под сапогами скользит ледок, и он слегка покачивается. Протягивает руку: — Пойдем? У тебя уже весь нос в соплях. — Неправда, — возмущенно вскидывает голову Демид. Вылезающие из плена шапки щеки такие красные, что светятся даже в полутьме. — Правда-правда, — усмехается Арсений и покачивает рукой. — И пальцы синие. И писать уже, наверное, хочется. Давно тут сидишь-то? Демид шмыгает носом и покорно встает. С сожалением смотрит на выдолбленную во льду лунку и оставшуюся недоступной лягушку. Арсений мысленно извиняется перед ней за то, что не пришел раньше. Взяв ледяную ладонь в свою, Арсений осторожно выводит его на дорогу.

***

Старостин дом ничем не отличается от остальных: основательная большая изба, плотно вросшая в землю, сияющие приветливым желтым светом окошки. Из хлева поодаль протяжно мычит корова. Демид заинтересованно поворачивает туда голову, но все же послушно толкает добротную дощатую дверь и, запнувшись о порог, кубарем вваливается в сени. — Горе луковое, — тяжело вздыхает Арсений, за ворот ставя его на ноги. Демид улыбается ему щербатым ртом: — Как мама говоришь, дядь Арс. На шум открывается вторая дверь, выпуская в холодные сенцы клубы теплого воздуха, и Стас настороженно выглядывает наружу: — Что тут... О, здравствуй, Арсений. Где это ты такого чумазого мальчика отыскал? — Где отыскал — там уже не раздают, — улыбается Арсений, подталкивая Демида к отцу, и замирает, потому что за спиной добродушно похмыкивающего Стаса появляется Антон. — Арс, — глухо здоровается тот. — Зайдешь? — спохватывается Стас, походя щупая Демида за щеку. — А ты быстро домой! Сейчас воду нагреем... Тяжелый Антонов взгляд из-под перепутанных кудрей ощущается как каменное одеяло. Арсений и так не собирался задерживаться, а теперь и вовсе жалеет, что не проследил за Демидом от калитки. Нужно было убедиться, что тот зайдет в избу, и идти к себе. Завтра Олеся принесет травы, а сам Арсений с утра займется приготовлениями: надо убраться в избе, перетряхнуть матрас, заменить простынь, приготовить все на случай, если... Вряд ли, конечно, понадобится. Но многолетняя привычка, подпитываемая угасающей с каждым годом надеждой, гонит его выполнять все необходимые ритуалы, даже если они снова окажутся бессмысленными. Стас продолжает держать дверь открытой и выжидающе смотрит. Антон... тоже смотрит. — Нет. — Арсений пятится к выходу. — Я домой. Много дел. — Как хочешь, — легко пожимает плечами Стас. — Мне на послезавтра как обычно все сделать? Под болезненным Антоновым взглядом становится невыносимо, и Арсений поджимает губы. Такие разговоры не предназначены для чужих ушей, а уж для ушей посторонних альф — и подавно. Но это Стас, ему все как с гуся вода. — Да, — тихо отвечает он, а потом — еще раз, с уверенностью, которой не чувствует. — Да. Я пришлю Сережку, если не понадобится... как обычно. — Эх, Арсений, — сочувственно качает головой Стас. — Жалко. Ну, дай-то боги. Арсений кисло улыбается и выходит, захлопывая дверь, возможно, с излишним драматизмом. И только теперь, развернувшись лицом к утопающему в сумерках плетню, позволяет себе выдохнуть. Облачко пара подхватывает и уносит промозглый влажный ветерок. Вечер выдается спокойный, дышится легко. Точнее, дышалось, пока он не пришел сюда и не напоролся на чужой взгляд, как на пику. В тишине слышно, как с тяжелым оханьем и скрипом качаются высокие старые сосны, где-то дальше по улице лает собака. Арсений выдыхает еще раз и решительно соскальзывает со ступеньки. Плевать, дел еще много, а времени с каждым часом — все меньше. Дверь за спиной распахивается с пронзительным визгом петель, и в спину впивается: — Арс, постой! Ну вот. Зачем он вообще сюда притащился? Арсений замирает, позволяя себя догнать. Потеплевших щек касается хлесткий порыв ветра, вдоль позвоночника пробегает дрожь. Под чужими тяжелыми шагами с хрустом проминается успевшая подмерзнуть к вечеру наледь, а потом Антон равняется с ним и останавливается сбоку. — Боялся, что ты уже ушел, — выдыхает он. — Чего-то хотел? — неохотно спрашивает Арсений, стараясь не смотреть в его лицо. — Зачаровать нож? Подлатать что-то? Заговорить избу? — Проводить тебя хотел, — признается тот. Тянет отказаться, однако Арсений знает, что это бессмысленно. Антон все равно пойдет следом, в нескольких шагах, и доведет до самой калитки. Нет резона отговаривать человека от того, чего ты и сам жаждешь, и чего тебе на самом деле ни в коем случае нельзя. Арсений молча кивает и выходит со старостиного двора. Калитка тихонько скрипит, пока Антон аккуратно ее прикрывает и, протянув руку поверх старых серых досок, нащупывает и поворачивает изнутри щеколду. Арсений его не ждет, осторожно пробираясь по обочине. Антон нагоняет его быстро. Дальше они идут в тягостном неловком молчании, и Арсений пальцы готов дать на отсечение, что не по себе сейчас не только ему. С друзьями Антон другой: смешливый, озорной, охочий до сальных шуток, которые выдает с таким добрым лицом, что язык не поворачивается назвать его охальником. От его светлого обаяния всем становится теплее. Арсению тоже хочется греться возле него, однако, завидев его, Антон тут же тушуется и смотрит тяжело, исподлобья, и уже не хихикает над байками Журавля о том, как тот в соседней деревне задирал девкам юбки. К счастью, идти им не так далеко: четыре дома, а пятый — Арсов. Он молча кивает кусающему губы Антону и собирается уходить, но Антон, помявшись, все-таки его останавливает. — Арс, погоди, — просит он решительно. — А? — У меня для тебя... вот, — он торопливо распахивает кое-как наброшенный кожух и начинает сосредоточенно копаться во внутренних карманах. Собирался он, видно, в спешке. Под кожухом оказывается криво намотанный шарф, а дальше — тонкая нательная рубаха, в которой он гостевал у Стаса. Так торопился, что не надел сверху еще одну, потеплее. Шапка сидит на голове кое-как, видны падающие на лоб тугие завитки русых кудрей. Сердце замирает. Сейчас особенно заметно, насколько он еще юный: пусть бородатый и плечистый, он выглядит как подросший щенок, который уже умеет лаять басом, но все еще радостно скачет вокруг долго отсутствовавшего хозяина. Так и Антон: высокий, худощавый и излучающий силу, но при этом удивительно робкий в свои почти двадцать шесть. Разумеется, Арсений все о нем знает. Этот тоскливый взгляд сопровождает его последние восемь лет, каменной глыбой ложась на плечи. Это взгляд человека, испытывающего непереносимую жажду. И если раньше от едва-едва выросшего Антона ловить такие взгляды было смешно, то потом стало лестно. А после — невыносимо. Встречая год за годом без жара, Арсений все глубже хоронил надежду хотя бы попытаться. И год за годом взгляд Антона становился все темнее и тяжелее. На свет извлекается что-то завернутое в тряпицу. Антон громко сглатывает и с неожиданной робостью протягивает это Арсению. Большая красивая ладонь зависает в воздухе, чуть подрагивая. — Возьми, — одними губами просит он, и Арсений осторожно тянется вперед. Он разворачивает грубоватую нагретую от тепла Антона ткань и застывает. Тот протягивает ему выточенное из камня кольцо, настолько искусно сделанное, что даже несведущему Арсению становится ясно, что оно дорогое. Арсений не смеет коснуться его, так и застывает, беспомощно приоткрыв рот. — Антон... — Прими, — выдыхает тот. — Пожалуйста. Пусть это будет мой для тебя подарок на нарождение. — Примета плохая, — судорожно отнекивается Арсений. — Нельзя раньше времени... И вообще нельзя, ты же знаешь. Сердце колотится о грудь больно, до пережатого дыхания. Он мечется взглядом от кольца на дрожащей мокрой ладони до умоляющего, уязвимо открытого лица, и хочет, чтобы весь сегодняшний день исчез, он снова проснулся и никуда уже не пошел. Черт с ними травами, все равно ничего не изменится. Тридцать три года он не тек, отчего на тридцать четвертый вдруг начнет? — Хорошо, — сипнет Антон. — Пусть будет не нарождение. Просто так. Вдруг потом не успею отдать... От надежды в его голосе что-то жалко и горячо сжимается в животе. — Отчего же не успеешь, — горько усмехается Арсений. — Год от года ничего не меняется. — В этот изменится, — отрезает Антон. — А если нет, я все равно приду. Только скажи. Арсений тяжело сглатывает, с трудом отводя взгляд от его лица. — Спасибо, Антон, — у него получается сложить губы в улыбку. — Возьми подарок, — настаивает тот, потом, решившись, берет его за руку и вкладывает в ладонь теплую тряпицу с кольцом внутри. — Можешь его не носить, я все понимаю. Что тебе принести послезавтра? Послезавтра. Обычно, проснувшись в день нарождения и осознав, что и в этот раз тело не пожелало зажечься жаром, Арсений долго лежит в постели, а после идет заниматься делами. Ему не хочется выходить из дома, чтобы не собирать любопытные или сочувствующие взгляды, поэтому все, на что он способен — пустить Сережу и передать с ним весточку, что можно не топить баню и никого не звать. Сережа неизменно поджимает губы, целует его в лоб и уходит к старосте, а после возвращается от него с пыльной мутной бутылью, и оставшийся день проходит для Арсения как в тумане. — Ничего, — произносят губы легко, отстраненно. — Ничего не нужно. Чужой взгляд делается упрямым и умоляющим одновременно, и Арсению сильнее всего на свете хочется шагнуть ближе и вжаться носом в чужой воротник. Запахи в их жизни играют огромную роль. По ним можно определить недуг, подходит ли друг другу пара влюбленных, понесла ли омега, и если да — кто отец. Если бы Арсений хоть раз сумел потечь, то уже знал бы, кто пахнет слаще, хотя сердце подсказывает, что он уже знает ответ. Для всех остальных он почти калека, взрослый мужик, который так и не сумел перешагнуть черту юности и сделаться настоящим мужчиной. С каждым годом его шансы уменьшаются: разрыв между ним и подрастающими и взрослеющими альфами растет, все меньше жадных взглядов он на себе ловит и все больше — недоумевающих и опасливых. В какой-то момент ему кажется, что это к лучшему. Он не молодеет, отчаянно осознавая, что год от года ему будет все сложнее. А если первый жар придется на его сорок? Или пятьдесят? Какому незанятому альфе захочется связывать судьбу с таким, как он? Лучше уж продолжать жить как раньше. Вопреки всему, в деревне к нему относятся с теплом. Арсений рукастый: умеет подковать кобылу, не чурается помочь с постройкой сарая или пристройки к дому, а если речь заходит за мелкое бытовое колдовство — к нему выстраивается очередь. Иногда он с иронией думает, что сила была дана ему взамен возможности понести, и если такова ее цена — так тому и быть. Не каждому суждено жить в любви, он такой не единственный. Пальцы колюче покалывает магия, и он ощущает, что в кольцо зашиты какие-то чары. — Что внутри? — хмурится он, пытаясь разобрать сплетенное колдовство на составляющие. Очень крепкое, сильное, искусное колдовство, у них в деревне никто так не умеет. Вообще мало кто умеет, и ценность этого подарка становится непомерно высокой. Настолько, что он думает от него отказаться. Но стоит набрать в грудь воздуха, как Антон его опережает: — Ничего плохого. Защита. Везение. «Моя кровь», явно молчит он, потому что именно она — а точнее, магия его крови, самая сильная на свете, — ощущается отчетливее всего. — Это слишком дорогой подарок, я не могу... — Можешь, — решительно прерывает его Антон. — И будешь. Не хочешь меня целиком — прими хотя бы защиту. «Я хочу тебя целиком», — бессильно думает Арсений, продолжая осторожно ощупывать кольцо. Оно теплое, совсем как Антонова улыбка, и тяжелое, как его взгляд. Сколько же крови он отдал неизвестному мастеру, чтобы получить такую драгоценность? Видимо, он молчит слишком долго, и Антона как будто прорывает. Он не решается прикоснуться, но его руки, взметнувшиеся к Арсовым плечам и тут же опавшие, явно хотят за него схватиться. — Не хочешь защиту — прими как обычное украшение. Не нравится — кинь в печь, в колодец, куда угодно. Оно твое и никому больше не предназначено. — Нравится, — вырывается у Арсения против воли, и он тут же побежденно прикрывает глаза. Ветер начинает пробираться под кожух, и он прячет кольцо в карман вместе с замерзшей ладонью. Поднимает взгляд на Антона и отшатывается — настолько он сияет. — Надо идти, — хрипит Арсений. Свет в глазах Антона гаснет. Он вдруг становится крайне серьезным. — А что, если... — Не будет никакого «если». — Арсений резко качает головой. — Все будет, как всегда, Антон. Не порти себе жизнь бесплодным ожиданием, хотя ты, наверное... Он прикусывает язык, поняв, что едва не сказал: «ко всем в течку в баню ходишь, пытая судьбу». Это неправильно и несправедливо, потому что Антон может ходить к кому угодно. Каждый одинокий альфа может и должен. Все альфы и омеги через это проходят, самое сильное семя побеждает в борьбе с остальными, и получается пара. Магия и природа никогда не ошибаются, и не Арсению винить его в том, что к нему в баню он не попадет никогда. — Хотя я, наверное, что? — чуть прохладнее уточняет Антон. Он качает головой. — Ничего. Спасибо за подарок. Тихо скрипит калитка, когда он заходит во двор. До избы остается полтора десятка шагов, когда в спину копьем прилетает вопрос: — Если бы ты мог выбирать, выбрал бы меня? — Да, — признается Арсений так тихо, что его не услышал бы и ветер. Слышит ли Антон, остается загадкой.

***

Утро выдается сумрачное, туманное, совсем как его настроение. Обычные приготовления отнимают так много времени и сил, будто тело сопротивляется самой идее снова проходить через знакомое горькое унижение: Арсений ходит вялый, раздраженный, дела не спорятся. В довесок на него, кажется, нападает простуда — его то протряхивает ознобом, то окатывает горячей волной. «Нечего было вчера ворон на улице считать», — озлобленно думает он, слишком резко поводя рукой, и огонь в печи гаснет вместо того, чтобы усилиться, а в соседней комнате что-то с грохотом рушится на пол. Это уже никуда не годится. Стихийные выбросы силы случались у него в самом начале, как проснулась магия, когда он еще не перебрался в старый бабкин дом на другом конце деревни, не желая и дальше жить под родительским надзором. С каждым годом это становилось все тяжелее: быть разочарованием для собственной семьи оказалось больно, а еще больнее была мысль, что он в этом даже не виноват, так распорядились боги. Бессмысленно говорить всем вокруг, что тебя устраивает такая жизнь, особенно когда не можешь убедить в этом себя самого. Сердце хочет любви, а тело — ласки, и им не объяснишь, что нельзя получить и то, и другое просто так. Возможно, решись он перебраться в город или другую деревню, кто-то и соблазнился бы... Но внутри слишком сильно убеждение, что он может только испортить чужую жизнь, если пойдет против воли природы. Если не суждено найти пару — нечего отбирать ее у другого. Он заглядывает в спальню и с тяжелым вздохом поднимает с пола таз для умывания, к счастью, пустой. Олеся приходит к нему аккурат после того, как он заканчивает с основными приготовлениями. — На, — бесцеремонно сует ему в руки накрытый горшок с чем-то плещущимся внутри. — Ты сама приготовила? — Арсений отодвигает тряпицу с горловины, и в нос шибает горький запах. — Не нужно было. — А я не за просто так, — простодушно отзывается она, начиная перевязывать пушистый платок. Улыбается при этом так красиво и нежно, что Арсений прощает ей все: — Лиса хитрая. Чего хочешь? — Пошепчи над козой, а? Беспокойная какая-то стала, волнуюсь. — Пошепчу, — соглашается Арсений, снова накрывает горшочек и осторожно уносит его в дом, стараясь не запнуться о порог. — Дай только оденусь. — Прямо сейчас? — удивляется Олеся. — У тебя же времени остается совсем немного. — Успеем, — отмахивается он. Можно было бы честно признаться, что времени у него сколько угодно, что над отваром она трудилась зря и что он завтра утром выльет его, как обычно. Но Олеся — одна из немногих омег, не глядящих на него со слезливой жалостью, и давать ей повод не хочется. Так что Арсений помалкивает. Олеся остается ждать в сенях, с любопытством осматривая увешанные амулетами, травами и хозяйственным инвентарем стены. Арсений хватает с вбитого в стену крюка кожух и, подумав, достает из ларя яблоко — красное, твердое, хрустящее. Сует его Олесе, а сам одевается, пока та с улыбкой прячет подарок в карман. Улица встречает их промозглым сырым туманом, и светящиеся окошки чужих домов растворяются в дымке. Дворы тихие, воздух неподвижный, и оттого их шаги кажутся особенно громкими. — Заяц сказал, что в этот раз шестеро, — вдруг нарушает молчание Олеся. — Сережка твой сказался больным. — Как и каждый год, — хмыкает Арсений. — Я бы тоже не хотел, чтобы он там был. Если бы вдруг случилось. Он не смотрит на Олесю и продолжает глядеть под ноги, чтобы не заскользить по грязной талой каше, но отчего-то знает, что та смотрит на него с пониманием. — Когда тебя захватывает жар, уже не до сомнений, — спустя паузу отвечает она. — И ему не до сомнений. Ты же понимаешь, как это работает. — А потом, когда жар спадет, как друг другу в глаза смотреть? — фыркает он. — Никогда этого не понимал. А другим как будто все равно. — Все остается за закрытой дверью, — мудро отзывается Олеся. — Я свой первый жар вообще не помню. Кто-то вместе с тобой, а ты словно и не там. Только после, когда действие отвара заканчивается... — Становится гадко? — Да нет, — судя по голосу, она улыбается. — Немного стыдно — да. Все тело ноет — тоже да. А потом забывается, словно ничего и не было. — А последствия?.. — А что последствия, — цинично хмыкает она. — Когда знаешь, какую добавить травку, чтобы не понести, и о последствиях думать не приходится. На самом деле, ты и так знаешь, с кем тебе быть, запахи нужны для совсем тугих. Тебе никогда не приходило в голову, почему омеги не рожают каждый год? — Не думал об этом. — Задумайся. Знаешь, каких трав у меня в запасах больше остальных? Не заживляющих, не кроветворных... Слушать ее практичные, приземленные рассуждения сложно, но она права. Они с Зайцем давно вместе, а все без детей. Кто-то сочувственно качает головой, думая, что магия связала крепкого альфу с неспособной выносить ребенка омегой, однако Арсений полагает, что дело далеко не в этом. В их мире многое завязано на предопределенности и судьбе, на том, что люди ничего за себя не решают, полагаясь на волю богов, однако некоторые предпочитают сами решать, как жить эту жизнь. Поэтому Арсений и не стал жалеть Олесю, когда та после ритуала понесла, а после потеряла ребенка. «Ничего страшного, когда нужно — тогда будет», — сказала на неловкие слова сочувствия Олеся, без трепета принимая из его рук укрепляющий здоровье амулет. Тогда ему казалось, что она очень сильная, раз так стойко держится. Сейчас он понимает, что это было ее решением, а вовсе не жестоким ударом судьбы. Эти мысли занимают его до самого конца дня. Шепча над серо-белой козой с раздувшимися боками, он думает о том, как странно складывается жизнь. Кто-то ждет жара как благословения, а кто-то с осознанной практичностью пьет горькие настои — не дай боги народится еще один рот в семью. Уходя от Олеси поздним вечером и с благодарностью приняв от нее мешочек с сушеными белыми грибами, он думает о том, как ему хотелось бы тоже иметь эту свободу выбора. Возможно, в этом случае его не кололи бы так сильно чужие пристальные взгляды. Перед сном он достает из шкатулки Антонов подарок и долго рассматривает сияющий теплом ободок кольца. «Не хочешь меня целиком, прими хотя бы защиту». Арсений продевает в кольцо шнурок и надевает его на шею, крепко завязав узел. Чужая замешанная на крови магия тут же обволакивает его сверху донизу, укрывая собой, словно теплые объятия. Магия работает — ложась спать, он ощущает, как утихает трясучий озноб.

***

Утром становится хуже. Арсений с трудом разлепляет глаза и болезненно щурится на льющийся из окна свет. В горле сухо, как в заброшенном колодце, и он с трудом заставляет себя перевернуться на бок и дотянуться до кружки с водой. Зубы стучат о глиняный край, зато вода кажется невероятно вкусной, пока он, захлебываясь, выпивает ее до дна. Ненадолго легчает. После он обессиленно падает обратно на подушку, прикрывает дрожащей рукой глаза и дышит ртом, потому что нос распух и заложен, а в груди колюче ворочается горячий шипастый комок. Голову ведет, и он ненадолго снова проваливается в темное марево без снов — то ли засыпает, то ли теряет сознание. Следующий нырок в реальность сопровождается настойчивым грохотом, и тот отдается в тягуче ноющей голове колокольным звоном — боммм, боммм, боммм. Стучат в дверь, сильно и, видимо, долго. Арсений с трудом скатывается с постели, больно отбивает о дощатый пол колени и, шипя, медленно поднимается на дрожащие ноги. Спальня кружится перед глазами, однако по уверенному свету из окна становится очевидно, что он проспал как минимум до обеда и что Сережа, наверное, уже места себе не находит от беспокойства. И что колотится в двери тоже, вероятно, он. Пока он медленно натягивает штаны с рубахой, сует ноги в сапоги и бредет в сени, дверь едва не сносится с петель. — Арс! — глухо доносится с той стороны голосом Сережи. — Я слышу стук, ты там? Живой? — Сейчас, — хрипит Арсений, запинается о порожек и едва не пропахивает носом земляной пол. Этот короткий путь в десяток шагов дается ему с таким трудом, что, откинув щеколду и открыв дверь, он повисает, кое-как уцепившись за косяк, и едва не вываливается наружу, прямо на Сережу. Красный, с перепуганными темными глазами, тот отшатывается от двери и выдыхает: — Леший тебя задери, Арс, ты... — Заболел, — оправдывается он, но перепуганные глаза Сережи становятся совсем огромными, и тот отшатывается: — Пахнешь, Арс. До затуманенного разума доходит не сразу. Только когда до ноздрей доносится запах — терпкий, резкий, какого он раньше не чувствовал, — Арсений понимает, что это Сережа. Это его запах альфы. Сердце пропускает удар, потом еще один, от головы отливает кровь. В глазах темнеет, и он покрепче хватается за дверной косяк. Стылый ветерок бросает в лицо колючую морось. Отпрыгнувший на безопасное расстояние Сережа продолжает пятиться к калитке. — Не стой на ветру, простынешь, — быстро и четко произносит он. — Арс. Арс, слышишь меня? Шея не ворочается, поэтому Арсений хрипит: — Да. Только сейчас он прислушивается к ощущениям и замечает жар в животе, а Сережин запах становится таким заманчивым, что хочется податься к нему ближе и дышать им до конца дней. — Иди в дом, пей отвар, Арс, — приказывает Сережа, и ему хочется подчиниться. — Я к Стасу. Дождись Олесю, а? Сможешь? Желание выскочить наружу становится настолько непереносимым, что Арсений пугается. Поэтому он молча вваливается обратно в сени и с грохотом закрывает дверь. Колени все еще саднит после столкновения с полом, бедра дрожат. Голову заполняет незнакомая, страшная, заволакивающая муть. И, словно этого ему мало, он чувствует, как из него горячим толчком вытекает влага, тут же пропитывая тонкие штаны. Впервые в жизни. Он тихонько воет в прижатые к лицу ладони, а потом снова открывает дверь на улицу и бредет к нужнику. Его так сильно мутит, что он боится не успеть, и когда вваливается в маленькую холодную будку, наполовину занесенную серым оплывшим снегом, его выворачивает сразу, как он наклоняется над ямой. Его рвет долго, мучительно, до больно посасывающей пустоты в желудке. Хорошо, что он не успел хлебнуть отвара, иначе бы он весь вышел, а на приготовление нового уже не осталось бы времени. Вывалившись наружу, прямо в талую снежную кашу, Арсений глубоко вдыхает холодный воздух и кашляет, обхватив себя руками. Его трясет, горло дерет от желчи, хочется умыться. Он с сомнением смотрит на осевшие грязные сугробы и бредет домой, не рискуя умываться снегом. Где-то между нужником и домом его перехватывают теплые руки, и голос Олеси встревоженно и нежно шепчет: — Ничего, ничего... Сейчас мы тебя умоем, напоим, оденем... Когда говорят про самый первый жар, вспоминают только хорошее. Что тело отзывается на природный зов, что после этого человек вступает в жизнь полноценным, что раскрываются запахи. И никто, никто и никогда не упоминает обратную сторону: боль и страх от незнакомых ощущений, слабость в руках и ногах, пугающую жаждущую пустоту внутри, которой никогда раньше не было. Боги всемилостивые, он захотел Сережу. К горлу снова подкатывает горький комок, но Арсений давится жижей из горшка и перебивает его еще большей горечью. По подбородку течет, капает на шею и грудь. Олеся сноровисто перебирает его постель, а потом, шурша юбками, бегает по избе и Арсений не может за ней уследить. — Рубаху подготовил? — замирает она на короткий миг, и Арсений устало кивает на тяжелый шкаф. Время то растягивается, то превращается в точку, зрение начинает плыть, слух притупляется, на тело наваливается незнакомое тупое оцепенение — отвар начинает действовать. Арсений послушно позволяет себя раздеть, лишь провожает безразличным взглядом упавшую на пол рубаху и без любопытства смотрит на деловитые Олесины руки, протирающие его смоченной в остатках отвара тряпицей. Запах начинает казаться ему приятным. Она без стеснения ворочает его, заставляет наклониться, когда тряпица проходится между ног, и Арсений по этому поводу ничего не чувствует, хотя еще вчера сгорел бы со стыда. Звуки проникают словно сквозь толщу воды, голова становится пустой и тяжелой. И только изнутри, откуда-то из самого низа живота, поднимается душное, жаркое желание, пока что неоформленное, но настойчивое до боли. — Давай-ка, — Олеся натягивает на него чистое, пытается обуть, а потом тяжело вздыхает. — Не знаю, радоваться ли за тебя... А это еще что? Она почти касается висящего на шее кольца, но Арсений вдруг отшатывается, едва не завалившись на спину. — Не трогаю! — пугается Олеся. — Пусть останется. Оно не помешает. Почему-то сохранить кольцо на шее кажется очень важным. Потом его снова одевают, как маленького, и аккуратно ведут в старостину баню. Самого старосты Арсений не видит: Олеся заводит его внутрь, и лицо обдает жаром еще в предбаннике. — Скорее, — торопится Олеся, начиная избавлять его от одежды. — Давай, милый, ну, помоги мне. Они скоро придут. Давай. Сознание плывет — и от жара снаружи, и от жара внутри. Видимо, заканчивается время, когда он еще может думать, потому что каждое прикосновение Олеси кажется ему желанным и приятным, но — недостаточным. Его одежда аккуратно складывается на лавку, а сам он, пошатываясь, идет в полутемную жаркую парилку, минуя мыльную. Глазам становится приятно: после ярко освещенных предбанника и мыльной, здесь как будто легче дышится, хотя это чувство обманчиво. Пока он идет, по голым, мокрым от пота бедрам беспрепятственно течет смазка, но стыда уже нет. Хочется только одного: чтобы пришел хоть кто-то и заполнил эту жадную пустоту внутри, навалился сверху и покрыл. Хочется облегчения, которое придет вместе с уходом этого сосущего чувства брошенности и одиночества. Арсений знает: будь он в своем уме, никаких брошенности и одиночества бы не испытывал. Жар выворачивает наизнанку все самые потаенные желания, усиливает их стократ, делая человека уязвимым и слабым, и оттого так тяжело ему сейчас. Дверь хлопает, и лежащий на лавке Арсений безразлично отмечает: кто-то пришел. Тихий гул голосов в мыльной сливается в шуршащее полотно, неразборчиво омывает его, как ласковые волны. Обострившееся в пику зрению и слуху обоняние улавливает смесь манящих запахов: травяных, древесных, сладких, терпких, дурманящих. Шестеро, значит. Они заходят все сразу, и Арсений краешком сознания благодарит старосту за этот полумрак и поднимающийся к потолку полупрозрачный горячий пар: фигуры альф размываются, лиц почти не видно. Можно понять Олесю, которая говорила о том, что кто-то рядом есть, а ты как будто не тут. В нос бьет усилившаяся смесь возбуждающих запахов, но различить, какой кому принадлежит, в маленькой парилке невозможно: в этом и смысл. Арсений знает, что пахнет для них как чистый соблазн, как и они для него. Одурманенный настоем, прибитый жаром, он окончательно плывет от этой дикой смеси чужого желания. Ноги разъезжаются сами собой, поясница гнется, не приходится даже делать усилия. Шесть полуразмытых фигур оказываются крайне осязаемыми. Одна пара рук помогает ему повернуться, другая — ставит на колени. Кто-то третий с приглушенным поминанием черта бежит в предбанник и быстро возвращается оттуда со сложенной в несколько раз простыней и подпихивает под колени. Арсений невнятно благодарит. Кто-то гладит его по мокрой от пота спине, чьи-то пальцы ввинчиваются внутрь, хлюпая текущей, как из прохудившегося ведра, смазкой. Должной тишины не получается. Кто-то охает, ведя округлой головкой между ног, кто-то шепчет в губы нежные слова. Кто-то цепляется кольцами за спутавшиеся влажные пряди на затылке и, извиняясь, аккуратно их распутывает. От этой доброй ласки хочется плакать. — Ну, ну, — произносит еще один голос, и шершавый палец аккуратно проходится под глазом, вытирая влагу. — Осторожнее там, слышь. И все равно первый толчок становится для Арсения неожиданностью. Кто-то мягко, но крепко берется сзади за его бедра и плавно въезжает внутрь, сдавленно застонав сквозь зубы. Арсений прокатывается грудью по лавке и утыкается в чье-то бедро — крепкое, сильное, в густых темных волосах. Думать о том, чей член находится внутри него так глубоко, что промежности касается мошонка, не хочется. Он приоткрывает рот и инстинктивно прогибается в пояснице, чтобы не так сильно распирало, но член внутри смещается и ощущения становятся только острее. — Тихо, — чужие пальцы сжимаются сильнее, и член начинает обратный путь, а потом снова вдавливается вглубь. Арсений не хочет знать, кто это, и все же пар и мешанина запахов не способны заставить забыть голоса: это Сашка, который на днях просил его зачаровать погреб от расплодившихся мышей. Руки у него сильные, крепко держатся за бедра, а терпения мало — он ускоряется, и Арсений тихонько воет, уткнувшись в уже знакомое бедро, и, чтобы его отвлечь, сразу несколько пар рук трогают лопатки, скользят под грудь, гладят соски, обводят губы. Это быстро заканчивается: зашипев, Сашка вытаскивает из него член, и спустя несколько секунд на поясницу падают теплые капли. — Обязательно было на него, — осуждающе бормочет Артем, и чья-то рука размазывает по пояснице лужицу спермы. — Обязательно, — огрызается Сашка, тяжело дыша. — Арсений, ты как? — Нормально, — невнятно выдыхает он, не меняя положения. Внутри снова ворочается алчная, жадная пустота. Несмотря на чужие руки, поглаживающие и пощипывающие кожу, ему хочется, чтобы кто-то занял освободившееся место. — Воды хочешь? — заботливо интересуется Горох. — Нет, — хрипит Арсений. Он хочет, чтобы они молча сделали то, что должны, чтобы скользящие по телу руки не обретали имена, чтобы потом, когда это закончится, он не знал, с кем провел свою первую течку. Он продолжает упорно смотреть на чужое бедро, но альфа поднимается с лавки и заходит ему за спину, и кто-то садится на освободившееся место. Между ног пошло хлюпает, в воздухе так густо пахнет чужим возбуждением, что можно вешать топор. Кто-то отходит в сторону и подбавляет пара, и парилку снова заволакивает дымка. Внутрь толкается член — настойчивый, крупный, твердый. Арсений скулит и, сжавшись, кончает впервые за вечер, просто потому что скрученное пружиной желание внизу живота резко достигает пика. Это приносит облегчение, но совсем ненадолго. Не проходит и минуты замедлившихся, мелких толчков, как низ живота снова сковывает уже знакомым сосущим чувством недостаточности, нехватки, недолюбленности. Будь он в своем уме, уже давно бы посмеялся: чего-чего, а долюбят его сегодня на славу. И это продолжается, и продолжается, и продолжается. Арсения гладят, мнут, ворочают, дергают на себя, заставляют подняться на колени, усаживают на колени к себе, водят по губам губами, пальцами, членами. Арсений все позволяет: ему нужно, ему хочется, ему хорошо. Сил воспринимать все с остротой первого раза не остается, и спустя бесконечно тянущееся время он уже не может сказать, кто был внутри всего раз, а кому не хватило и двух. Он покачивается в такт чужим движениям и только послушно поднимает зад, шире раздвигает ноги, открывает рот, позволяет себя вылизывать. Кто-то поворачивает его на бок и ловит губами головку болезненно напряженного члена, и Арсений спускает раньше, чем любопытные пальцы снова скользнут в растянутый, мягкий, не закрывающийся вход. Чувствительность притупляется, стыда нет: невозможно стыдиться, когда тебя покрывает ласковая, как морская волна, толпа, все тело липкое от подсыхающей коркой спермы, а на коже не остается ни единого нетронутого участка. Ожидаемой боли от проникновения нет тоже, и это заслуга не только притупляющего чувства отвара, но и альф, которые пришли без намерения навредить. Завтра Арсений будет им благодарен за это, а пока — гнется, подается навстречу, вскрикивает на особенно тяжелых распирающих толчках, принимает внутрь пальцы, члены, всхлипывает, когда промежности касается чей-то язык, когда по бедрам течет теплое, вязкое. «Сам все поймешь, — всплывает в памяти лицо Олеси с поджатыми губами. — Пей. Ну что ты на меня смотришь? Что смотришь?» Сейчас Арсений уже не может вспомнить, как и почему смотрел. Вероятно, не думал, что действительно придет в баню и все произойдет по веками действующему ритуалу. Наверное, нужно будет сказать Стасу спасибо, что закрыл глаза на «болезнь» Сережи и не заставил его участвовать, но пока благодарность застревает в пережатом спазмом горле, забитая туда крупным твердым членом, скользнувшим между приоткрытых губ. Арсений даже не осознает, чей это член — глаза печет, зрение туманится, кто-то то и дело подбавляет пара. Тела скользят друг по другу, кто-то тяжело выдыхает: — У меня так сердце остановится... Рядом громко хмыкает Антон, и в Арсении впервые за все эти бесконечные минуты или часы просыпается жгучий стыд. К счастью, он задерживается ненадолго, а о том, как смотреть им всем завтра в глаза, он подумает после. От совсем грубого толчка Арсений вскрикивает. Он пробует отползти на дрожащих руках и падает на кого-то, кто обнимает его за плечи и шипит: — Совсем с ума сошел? Аккуратнее! Снова голос Антона. Арсений утыкается лбом в его мягкий живот и трется о жесткие волосы в паху. В губы упирается твердое, большое — Арсений с трудом сглатывает и целует вдоль ствола. Ласковые руки осторожно отводят его в сторону, гладят щеки. — Тихо, тихо, — из туманной дымки выплывает знакомое лицо, губы обжигает мягкий шепот. — Нельзя. Иначе нечем будет. «Неужто еще раз не сдюжишь», — пошутил бы Арсений еще вчера, только вот сегодня, распяленный между несколькими альфами, он даже думать не может, не то что выражать мысли сложнее, чем «да, нормально», «нет, не хочу» и «медленнее, тяжело». Бока и спину виновато гладят, толчки становятся медленнее и мельче, не такими глубокими. От мешанины запахов кружится голова, и Арсений снова укладывает ее на гостеприимный Антонов живот, обнимает его за бедра и тихонько ноет, когда альфа сзади проталкивается в него целиком, с уже сформированным узлом, но быстро, словно опомнившись, вытаскивает, снова оставляя ощущение пустоты и незавершенности. Судя по тому, что еще никто не закончил внутрь, это будет продолжаться долго. Теперь понятно, почему после первого жара омеги по нескольку дней не выходят из дома, и Арсений сквозь туман в голове тоже не может не думать о том, как все будет болеть. И каково будет со всеми общаться. Хорошо, что в бане полутьма. Завтра при свете дня они снова будут жить как жили, словно и не делили на семерых эти часы. А ведь кто-то из них, вероятно, станет... Арсения наконец освобождают, утешающе гладят по пояснице, а после снова уступают место следующему. Холодные руки вздергивают его выше, бедра прилаживаются, подстраиваясь под рост. — Потерпи нас еще немного, — говорит приглушенный голос, и Арсений снова вжимается в знакомый Антонов живот, втягивая его запах — не альфий, а пота, возбуждения и разгоряченной кожи. В ответ в волосы вплетаются пальцы, и Арсений, устало покачиваясь вместе с пробными, аккуратными по сравнению с прошлым проникновением, толчками, думает: вот бы можно было самому выбирать. Он бы выбрал именно его — веселого, доброго Антона, позволяющего обнимать его, гладящего по голове и скользящего мокрыми руками по напряженным плечам. Не Сашку, не Сережу, не Гороха. Пожалуйста, думает Арсений отчаянно, только не их. Неужели он просит так много? Кольцо на шнурке раскачивается в такт плавным толчкам, внутри поршнем движется чужой член — туда-обратно, туда-обратно. Дышать тяжело, низ живота горит, однако, сунув ему руку под живот и не нащупав желаемого, Сережка Шевелев разочарованно хмыкает: — Совсем нет, Арсюх? — М-м, — вяло отзывается он. Колени ноют, но менять положение не хочется. Шевелев заканчивает, на спину ложатся длинные теплые нити спермы. Снова не внутрь. У Арсения начинают слипаться глаза, вечер — хотя, скорее всего, уже ночь, — постепенно превращается в мучение. — Антоха, теперь ты, — доносится почему-то от двери. — Арс, — шеи касаются чуткие пальцы. — Арс, пусти, а. Арсений выдыхает и с усилием отползает с его коленей. Кто-то придерживает за бедра, чтобы он не завалился и не упал. Антон наклоняется и, прежде чем переползти назад, приподнимает Арсову голову и касается уголка его губ своими, однако это не вызывает никаких эмоций: Арсений устал. От перенапряжения трясутся бедра, он весь липкий, потный, противный, между ног горит, и единственное, чего он хочет — чтобы это, наконец, закончилось. Хоть бы уже все. — Давай, — сипит он, опускается на локти и упирается лбом в сцепленные кулаки. — Я быстро, — зачем-то предупреждает Антон, перебирается назад и гладит скользкую промежность. — Нет, так не пойдет. Давай мы тебя перевернем. Пререкаться тоже нет сил. Арсений позволяет уложить себя на спину и только морщится, когда поясница касается твердой лавки, наконец расслабляясь. — Тох, мы ушли, — предупреждает Сашка. — Ага, — безразлично отзывается тот. Арсений с вялым любопытством наблюдает, как обнаженные фигуры исчезают за дверью, и проникающего оттуда света хватает, чтобы выхватить из мутной полутьмы серьезное Антоново лицо. Тот склоняется над ним, ищуще заглядывая в глаза, и Арсений тяжело сглатывает. Почему-то сейчас, оставшись с ним один на один, он снова испытывает что-то похожее на стыд. Почему все ушли? — Арс, — тихо зовет Антон, подхватывает его под коленом и придвигается, надавливает на охотно расступающийся вход головкой. — Арс. Арс... Он скользит внутрь медленно, как будто это не Арсений сегодня впустил в себя пятерых альф, кроме него, и большую часть из них — не по одному разу. Хочется закрыть лицо руками, но прятаться уже бессмысленно, поэтому Арсений закрывает глаза, начиная мысленно считать толчки: один, два, три, че... четыре, пять... шесть... На десятом Антон тяжело выдыхает, приостанавливается, а потом давит сильнее — и протискивается внутрь узлом. Арсений закусывает губу: теперь он заполнен и растянут до отказа, и это одновременно мучительно и очень хорошо. Хочется кричать, и когда Антон, замерев, вдруг берет в руку его член, снова болезненно твердый от прилившей крови, не сдерживается. — Сейчас, мой хороший, — шепчет Антон, трет мокрую головку пальцами, не смыкая их сильно — явно помнит о кольцах. — Сейчас, сейчас, сейчас... Потерпи, я уже поч... И, не договорив, срывается на тихий скулеж, низко-низко наклоняясь над Арсением. Его губы оказываются рядом с натертым соском, и Арсений содрогается, почувствовав его горячее дыхание. А потом Антон цепляет губами шнурок, на котором все это время болталось подаренное им кольцо, зажимает его зубами и тянет, с глухим стоном вжимаясь бедрами. Внутрь. Арсений заканчивает, кажется, от одной этой мысли — его жадная и жаждущая заполнить пустоту часть умирает от облегчения. Он выдыхает, придавленный чужой горячей тяжестью. Эта ночь, наконец-то, закончилась.

***

Следующий день Олеся проводит у него в избе. Арсений смутно помнит, как добирался до дома: скорее всего, его привел Антон, потому что мыл и одевал его именно он. В память врезаются обрывки ощущений: стылый воздух, от которого он задыхается после бани, и тонущий в туманной дымке белесый лунный свет. Дома пахнет незнакомыми травами, но ему плевать: позволив Олесе снять с себя кожух, шапку и сапоги, он плетется в спальню и плашмя падает на свежую постель, где и забывается крепким сном. Утром ему не хочется жить — не только от запоздало накатившего ужаса и стыда, но и от того, как болит и ноет все тело, особенно в самых стыдных местах. — Ничего, денек потерпишь — и станет как раньше, — безжалостно говорит Олеся, заставляя его пить золотистый ароматный отвар. — Крови не было? — Не... знаю, — он опускает голову и морщит лоб. — Нет, не было. Я бы понял. — Ну и хорошо, — хлопает в ладоши она. — Значит, все прошло как надо. Если понадобятся травы — сам понимаешь, какие — только скажи. Арсений поднимает на нее взгляд и поджимает губы. Хочется спросить, как это было у нее. Они тоже все между собой как будто договорились, что последним останется Заяц, а остальные исполнят ритуал, но не доведут его до конца? Ему не хватает решимости. Что-то подсказывает, что произошедшее ночью должно остаться между ним и теми, с кем он разделил жар. — Хорошо, — эхом повторяет он. Он боится, что теперь к нему начнут относиться по-новому, однако ничего как будто не меняется. Когда проходит первая неделя, мысли успокаиваются настолько, что Арсений может безболезненно для гордости общаться со всеми, как раньше. Даже когда замечает розовощекого Гороха на пруду, кивает ему и получает такой же доброжелательный кивок в ответ. Будто ему все это приснилось. Меняются только запахи, и Арсений удивляется, как жил раньше: теперь ему кажется, что он все эти годы ходил с заложенным носом, а теперь наконец дышит полной грудью. Сила тоже как будто становится увереннее, и теперь маленькое колдовство больше не требует от него обычных затрат внутренних резервов, дается легче. И Антон. Первую неделю Арсений успешно его избегает, а потом его везение заканчивается. Арсений вновь ловит Демида возле пруда с камнем, упорно пытающимся освободить себе домашнего питомца, и ведет его домой, где они и сталкиваются. — Арс, подожди, — просит Антон, и Арсений побежденно вздыхает. Они стоят возле чужих ворот под мелким колким снежком, и Антон рассматривает его своим тяжелым темным взглядом, от которого хочется немедленно куда-нибудь сбежать. — Пока неясно, — резюмирует он, закончив осмотр. И, отвечая на недоумевающий взгляд, поясняет: — От тебя пахнет только тобой. — Еще рано, — размыкает он губы, а сам вспыхивает от вернувшегося колючего стыда. — Для этого нужно больше времени. — Да я знаю, — хмыкает Антон, бросает на него изучающий взгляд и прикусывает нижнюю губу. — Ты домой шел? Давай провожу. Отказываться бесполезно, да и не хочется. Арсений кивает в сторону дороги и первым шагает на подмороженный снег. Присутствие Антона ощущается иначе: несмотря на расстояние и падающий снег, он будто обволакивает собой, делясь спокойствием и умиротворением. «Вот так себя чувствуют омеги рядом с альфами?» — мелькает мысль, но Арсений отгоняет ее, как назойливую муху. Видимо, вот так. Когда альфа хочет, его присутствие действует именно так. Пальцы снова покалывает искрами силы, и он прячет руки в карманы. Антон хмурится: — Замерз? Возьми мои рукавицы. — Антон... — Что? — перебивает тот, и вот он снова — не взрослый альфа, а вчерашний подросток, таскавший ему из лесу спелую землянику и провожавший завороженным взглядом всякий раз, как видел. Лопоухий, смешной, с открытым ртом — Арсений посмеивался и пугал, что туда муха залетит, а он и не заметит. Даром что теперь высокий, широкоплечий, с бородой. — Ты ведь все и так про меня знаешь, — продолжает, захлебываясь, он. — Арс, я годами на тебя смотрю. И знаю, что ты тоже... Ты ведь тоже. Может, и не с самого начала, но последние годы — да! — И я тоже, — признает Арсений. — Только что это меняет? Антон смотрит на него, и сквозь обычную для его взглядов тяжесть и тоску пробивается нечто новое — решимость, надежда, упрямство. В животе горячо тянет. — Я решил, — отвечает он тихо, — что больше ни к кому не пойду. Я и так не ходил, но теперь... Если не хочешь меня — прогоняй. Только так, чтобы я точно ушел. Скажи, что ненавидишь меня. Что я отвратительный. Что тебе было плохо со мной. Внутри больно тянет. Арсений останавливается и только сейчас осознает, что они дошли до его дома. Антон мнет в больших ладонях рукавицы. Это неправильно и несправедливо — говорить ему такие обидные, горькие, лживые вещи. Все в Арсении восстает против. — Но мне было с тобой хорошо, — признает он, продолжая смотреть на его руки. Руки замирают. Арсению страшно поднять глаза выше, но он все-таки заставляет себя это сделать — и проваливается с головой в светящийся нежный взгляд, такой теплый и влюбленный, каких не видел никогда в жизни. — Скажи еще, — одними губами просит Антон, пододвигаясь ближе. Теперь их сапоги соприкасаются носами, а частое горячее дыхание Антона Арсений чувствует собственными губами. «На самом деле, ты и так знаешь, с кем тебе быть, запахи — для совсем тугих», — вспоминает он Олесины слова и смотрит на приоткрытые Антоновы губы. Он уже не в жадной горячке жара, но на таком расстоянии различает чужой запах — так пахнут скошенные травы на излете лета, свежесобранный мед в сотах, хрусткие осенние яблоки, выделанная качественная кожа. Антон пахнет для него бурлящим котелком с успокаивающим настоем, уютным печным дымом зимней ночью, собранной в лесу земляникой. Пыльными страницами драгоценной книги, свежевыструганной деревянной игрушкой, душным теплом летней ночи, сыростью облюбованного лягушками пруда. Арсений беспомощно размыкает губы, не зная, как облечь все эти образы в слова, но они оказываются и не нужны: чужие губы касаются его, и становится не важно, что вокруг стылая мгла, под ногами грязная снежная каша, а их самих в любой момент может увидеть случайный прохожий. Он судорожно выдыхает и весь тянется навстречу, едва не теряет равновесие, но его без колебаний подхватывают надежные руки. Рукавицы падают в снег.

***

Осень, как ей и полагается, начинается с дождя. Арсений осторожно бредет по размякшей дороге и замирает, когда видит возле пруда две фигуры: одну маленькую, другую гигантскую. Удобнее перехватив сумку с сухими травами, он подбирается ближе и успевает застать финал увлекательной истории: — ...сказал, что лягушка может погибнуть, если ее вытащить изо льда и отогреть. Поэтому я ходил к ней каждый день и ждал, пока она сама растает. — И что, дождался? — с неподдельным интересом интересуется Антон, ощипывая махровую палку рогоза. Демид тяжело вздыхает, чертя своей узоры на мокрой земле. — Я же тогда заболел, помнишь? А когда выздоровел — ее там уже не было. — Наверное, она оттаяла и ускакала домой, к семье, — поддерживающе говорит Антон и, почувствовав приближение Арсения, оборачивается. Его лицо освещается такой теплой улыбкой, что Арсений невольно смягчается. — О, Арс! Тебе Демид про лягушку рассказывал? — Рассказывал, — бурчит Демид. Все еще не простил ему тот самый первый раз, когда Арсений увел его от пруда, так и не дав додолбить лед. — Да ладно, будет у тебя еще лягушка, — примирительно говорит Арсений, хочет присесть рядом на корточки, но нынешняя комплекция не позволила бы ему этого сделать при всем желании, поэтому он остается стоять. — Смотри, что у меня есть. Демид недоверчиво оборачивается, и в следующий миг его глаза расширяются: Арсений бросает оземь ветку зверобоя, и та отскакивает от земли уже крупной пятнистой лягушкой. — Веревочку уж, не обессудь, сам ищи, — чуть ослабленно из-за магии покачивается Арсений. Антон смотрит на него немного встревоженно, но Арсений дергает плечом, и он никак не комментирует эту наглядную демонстрацию способностей. Демид осторожно протягивает сложенные вместе ладони, и волшебная лягушка послушно на них забирается, свешивая по обе стороны мягко расплющившийся живот. Арсений кивает Антону и возвращается на дорогу, не оглядываясь. Он знает, что не пройдет и минуты, как позади послышатся знакомые тяжелые шаги, а обоняния коснутся запахи старых книжных страниц, яблок и лета. Как было всегда и как будет впредь.