disrespect to church

      Когда это всё только начиналось, Валентайн бросил фразу, которую я, почему-то, слишком хорошо запомнил: «Церковь бы нас за такое осудила»       Но, боже правый, церковь осуждала нас по многим причинам, было бы о чём волноваться и теперь.       Хотя, нет, кое о чём всё-таки стоило.       Было чертовски холодно и последней перенесённой сезонной простуды мне хватило с головой, чтобы начать следить за своим здоровьем ещё пристальнее. Но деваться было некуда. Цепкие пальцы, в кои-то веки не обтянутые перчатками, крепко держали меня за бёдра, не давая никуда выскользнуть из ощутимых объятий. Честно говоря, деваться никуда и не хотелось.       — Вы дрожите, Дориан.       О, правда? А я не заметил. Ни дрожи в собственных ногах, ни вспотевшего лба и взмокших волос, которые спутались из-за трения с подушкой. Ни чертового сквозняка, заставляющего мою оголенную спину покрыться мурашками. Именно сквозняка, а не ленивые скользящие поцелуи, от которых становится жарко. Потому что именно их я как раз заметил очень хорошо.       — Холодно, — сипло жалуюсь я, чертыхаясь про себя, слыша, как надломился мой голос от тяжёлого дыхания. Колени разъезжаются по влажным простыням, но не слишком сильно — чужие руки всё ещё придерживают меня за бёдра.       — Вас согреть? — горячее дыхание щекочет кожу за ухом и я зажмуриваюсь. Перед глазами пляшут дьявольские огоньки. Валентайн по истине Дьявол. Постель шуршит под его движениями, проминается под моими собственными. Этот шорох стоит у меня в ушах вместе с тяжёлым дыханием, оседающим в моём воспаленном не горячкой мозгу.       — Если Вам не составит труда, — с толикой ехидства срывается у меня и мне тут же наглядно показывают, почему не стоит насмехаться над человеком, который держит тебя в своих силках. Бёдра дрожат сильнее, в пояснице неприятно тянет от растяжения, с которым меня прогибают ниже к простыни.       — Всё что пожелаете, мой дорогой.       Это звучит как обещание и угроза одновременно. Как благословение и проклятие. Мои влажные волосы аккуратно собирают в незамысловатый хвост и тянут куда-то назад, заставляя оторваться от уже полюбившейся мне подушки с ароматом лилий. Белых лилий, высаженных в дубовой роще.       Движения, выверенные и аккуратные, становятся беспорядочнее вместе с моими мыслями и желаниями, ускользая от меня куда-то за грани человеческого разумного. Видел бы меня сейчас хоть один призрак... Лучшая в мире антиреклама для похоронного бюро. А может и наоборот. Но это не то о чём сейчас мне хочется думать. Если на то пошло, думать мне не хочется вовсе.       Его руки касаются меня так и в таких местах, о которых в приличном обществе говорить не принято. Но и мы не в приличном обществе (уж точно не друг для друга), закрытые и спрятанные от всего мира плотными шторами в маленькой квартирке Валентайна на третьем этаже, почти под самой крышей. Поближе к небесам с самыми не небесными желаниями и поцелуями, стирающими границы компаньонства и открывающие что-то такое, чего мы оба были бы лишены в женском обществе.       Крепкие руки, натренированные гробами и постоянной физической работой. Угловатые, но тонкие джентельменские плечи и силуэты. Грубая щетина, царапающая нежную кожу в тех самых местах, о которых с девушками не говорят до замужества. Аромат белых лилий, прицепившийся к этому человеку и проникнувший мне в самые лёгкие, пустив в них свои корни.       Весь мир это символизм и стереотипы, и мы — самое яркое тому подтверждение. И расцветающие бордовым синяки по всей моей спине и шее тоже. Конечно, они будут прикрыты рубашками, жакетами и шарфами (подумайте только, какая холодная осень, платок нужен даже в помещении!), но я знаю Валентайна. И знаю, куда он будет смотреть своим цепким взглядом. Как потом он невзначай примерит на моей бледной шее новое украшение, которым займется не для продажи.       И всё это останется за закрытыми дверями не нашего агентства, а этой маленькой квартирки и моей гостиной, в которой Валентайн опять уснёт головой у меня на коленях, пока я буду читать. Всё это останется только между нами и Богом, если он вообще существует, в чём мы оба очень сомневаемся.       Моё тело дрожит не от позабытого холода, и Валентайн подхватывает меня второй рукой под грудь, приподнимая над постелью. Бельё снова запачкано, волосы спутались и больно намотались на чужие пальцы, дышать катастрофически нечем. Горячо. Очень горячо где-то в основании шеи и глубоко внутри, пока дрожь прошивает моё тело.       Этот взгляд, пойманный моими глазами, остаётся только между нами и Богом. Если он, конечно, есть.