Kiss, Kiss, Fall In Love!

Игровой зал гудит от постоянного гудения автоматов, смеха и изредка раздающихся торжествующих возгласов. Неоновые огни мерцают над рядами шкафов и игровых автоматов, раскрашивая воздух в конфетные цвета, которые размываются и танцуют. Запах попкорна с маслом смешивается с лёгким электричеством, создавая одновременно ошеломляющую и захватывающую атмосферу. Ацуши никогда бы не оказался здесь по своей воле. Ему бы следовало быть на внеклассных занятиях, как обычно, с трудом тренироваться. Но каким-то образом – нет, конечно же – Дазай нашёл его слоняющимся у дверей клубной комнаты и вытащил за рукав, ухмыляясь так, словно тот устроил грандиозный побег. — Игровые автоматы – это тоже классы, Ацуши-кун. –заявляет Дазай, пробираясь между группой детей, радующихся ритмической игре. Его голос перекрывает общий шум, словно весь мир должен был обратить внимание на его нелепость. – Здесь ты научишься самым важным навыкам в жизни: удаче, упорству и тому, как выглядеть очаровательно, терпя неудачи! Ацуши чуть не спотыкается о собственные кроссовки. – Я никогда не говорил, что мне нужны такие уроки! Но каким-то образом, полчаса спустя, Ацуши стоит у игрового автомата, его лоб вспотел от сосредоточенности, в кошельке нет монет, и всё потому, что Дазай ранее вцепился в стекло и прошептал с серьезностью человека, желавшего получить последнюю просьбу: – Ацуши-кун, ты должен выиграть мне этого белого тигра. Тигр самодовольно восседает среди плюшевых мишек и кроликов, его прошитые глаза блестят, словно он знает, что за него идёт борьба. Он даже не большой – размером скорее с буханку хлеба, – но Дазай настаивает, что он «предназначен быть моим», словно сами боги поместили его в машину специально для него. Прямо сейчас Дазай театрально обнимает Ацуши, положив подбородок на плечо своего кохая. Его руки лениво свисают, касаясь локтей Ацуши, словно он сам к этому причастен. От этой близости у Ацуши горят уши, хотя он отчаянно пытается это игнорировать. — Спокойно, спокойно, — напевает Дазай, его голос щекочет ухо Ацуши. — Помни, всё дело во времени. Представь, что спасаешь тонущую душу. Этот коготь — твоя рука, тигр — твоя драгоценная жертва — не упусти его. — Может, перестанешь делать это странным?! — стонет Ацуши, но его руки не дрогнули на джойстике. Он чувствует, как Дазай всем своим весом давит на него, одновременно удерживая и отвлекая. Коготь падает, открывая пасть. Он цепляет лапу тигра. На секунду сердце Ацуши подпрыгивает, но тут же падает, когда игрушка выскальзывает и шлепается обратно на кучу. Дазай трагически вздыхает. — О, как жестока судьба. Мой тигр, украденный гравитацией. Ацуши сжимает челюсть. Он знает, что должен остановиться. У него остался последний жетон, а в игровом зале есть ещё сотня других игр, в основном менее унизительных. Но надутое лицо Дазая мелькает в поле его зрения, губы выпячены, как у обиженного ребёнка, и Ацуши не может заставить себя сдаться. — Ладно, — бормочет он, опуская последнюю монету. — Еще одна попытка. Машина с жужжанием возвращается к жизни. Ацуши глубоко дышит, отгораживая окружающий шум. Он перекладывает коготь, на этот раз аккуратно направляя его. Пальцы дрожат, когда он нажимает кнопку. Коготь опускается, цепляется за живот тигра — и на этот раз замирает. Оба мальчика ахнули, когда коготь взметнулся вверх. Тигр повис, шатаясь, клонясь к желобу. — Не отпускай, не отпускай, — шепчет Ацуши себе под нос, сжимая машину так, словно только сила воли может удержать ее от подведения. Коготь зависает, трясется — и аккуратно роняет плюшевую игрушку в призовой ящик. Ацуши ошеломлённо смотрит, а потом протягивает руку и вытаскивает мягкого белого тигрёнка. — Я… я сделал это… Дазай издаёт победный клич, настолько громкий, что все оборачиваются. Он выхватывает игрушку из рук Ацуши и прижимает её к груди, словно сокровище. — Мой тигр! Мой давно потерянный товарищ! Наконец-то воссоединились! — Ты ведешь себя так, будто вы были разлучены много лет, — сухо говорит Ацуши, хотя и не может сдержать слабую улыбку, появляющуюся на его губах. Его веселье угасает, когда он вспоминает: у него больше нет жетонов . Он хотел поиграть с Дазаем в гонки, может, даже попробовать поиграть в тир, но кошелёк пуст. Он смотрит, как Дазай сжимает тигра, и чувствует, как его губы надуваются. — Вот, — говорит Ацуши, передавая игрушку на этот раз более официально. — Полагаю, теперь она твоя. Надеюсь, ты наконец-то счастлив, сэмпай. — О, да! — лучезарно улыбается Дазай, прижимая тигра к себе и уткнувшись щекой в ​​его мех. — Но не смотри так мрачно, Ацуши-кун. В благодарность за твою героическую жертву я поделюсь с тобой своими жетонами. Ацуши моргнул, удивлённый таким любезным предложением. — Э? Ты уверен? — Конечно! Неужели ты думал, что я потрачу всё своё раньше тебя? Это было бы не по-джентльменски. Дазай позвякивал монетами в кармане в качестве доказательства, затем наклонился ближе с ухмылкой. — К тому же, какая радость от победы, если рядом нет того, кто празднует её вместе со мной? Тепло в груди Ацуши разливается. Он слегка толкает плечом Дазая, робкий жест, замаскированный под небрежность. — Тогда тебе лучше позаботиться об этом тигре. Не потеряй его после всех этих усилий» — Я буду охранять его даже ценой своей жизни! — заявляет Дазай. Затем, резким взмахом руки, он поднимает игрушку и театрально целует её в лоб, прежде чем сжать ещё крепче. — Никто нас не разлучит! Ацуши разражается смехом, прикрывая рот, чтобы скрыть это, но безуспешно. — Ты такой странный. — Странность — это всего лишь синоним замаскированного гения. Дазай подмигивает, явно довольный тем, что заслужил этот смех. Прежде чем они успевают уйти, раздается робкий голос. — Эм… простите? Ацуши, испуганно обернувшись, увидел девушку примерно своего возраста, стоящую в нескольких шагах от него. Она невысокого роста, одета в ту же форму, что и другие девушки, ожидающие у выхода, а её лицо вишнёво-красное. Она такая милая, невинная, как та, которую Ацуши видит, глядя на свою подругу Кёку, которая вот-вот поступит к нему в старшую школу. Вид сверкающих монет возвращает Ацуши в настоящее. В её руках – несколько оставшихся жетонов. — Я… я не могла не подслушать, — бормочет она, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Ты же сказал, что это был твой последний жетон, да? Я скоро ухожу, поэтому я подумала… может, ты воспользуешься моими? Она протягивает монеты вперёд, не решаясь встретиться взглядом с Ацуши. Ацуши удивлённо моргает, а затем вежливо улыбается. — О, это очень мило с твоей стороны, но…Всё в порядке. Я поделюсь с другом. — Он указывает большим пальцем на Дазая, который занят тем, что поправляет тигриные уши, словно это драгоценности в его короне. Лицо девушки на секунду омрачилось, а потом она снова улыбнулась. — Ладно. Конечно. Ну… тогда развлекайтесь. Она поспешно уходит, чтобы присоединиться к ожидающим ее друзьям, оставляя Ацуши чесать голову. — Это было… очень мило с её стороны, — бормочет он. — Интересно, почему она выглядела расстроенной? — О, Ацуши-кун, — вздыхает Дазай позади него, внезапно оказываясь прямо здесь , прижимаясь всем телом к ​​боку Ацуши, прижимая его к игровому автомату. В его голосе появляется что-то дразнящее, самодовольное. — Ты правда не можешь понять? Ацуши вздрагивает, краснея от близости. — П-понять что? — Эта старшеклассница предлагала тебе больше, чем просто жетоны. Она надеялась на… возможно … поцелуй в знак благодарности, — ухмыляется Дазай, его губы почти касаются уха Ацуши. Ацуши давится воздухом. — Что?! Не говори глупостей! — Глупости? — Дазай наклоняет голову, глаза озорно блестят. — Я бы сказал, что это совершенно логично. Милая девушка, робкое предложение, такой невинный парень, как ты — это же классическая романтика! — Ты опять все выдумываешь! — настаивает Ацуши, его щеки пылают. — Правда? — хмыкает Дазай. — Или ты просто слишком невнимательный, чтобы заметить, когда кто-то тобой увлечен? Ацуши стонет, закрыв лицо руками. — Почему ты всегда говоришь такие неловкие вещи? Дазай лишь смеётся, и в его смехе плещется удовлетворение. Затем, без предупреждения, он хватает Ацуши за запястье. — Ну же. Я нашёл игру, пока наша поклонница пыталась к тебе приударить. — П-п-приударить? Она просто хотела быть вежливой! — Мм-хм, как скажешь~ Хватка Дазая крепка, почти неестественна: его длинные пальцы крепко обхватывают запястье Ацуши, пока он тянет его сквозь толпу. Это не больно, но крепко, непреклонно — одновременно успокаивает и сбивает с толку. Ацуши не может заставить себя сопротивляться.

***

Обратный путь от игрового зала кажется длиннее обычного. Неоновые огни меркнут в янтарном сиянии уличных фонарей, вдали жужжат цикады. Дазай ни разу не отпустил запястье Ацуши, и его хватка не лёгкая, а крепкая, уверенная, возможно, даже слишком сильная. Ацуши уговаривает себя не думать об этом, но каждый раз, когда он смотрит на их сцепленные руки, у него внутри всё переворачивается. К тому времени, как они добираются до дома Дазая, запястье Ацуши кажется заклеймённым. И всё же он предпочитает это место, нежели детский дом. Отец Дазая, мистер Мори, странный – иногда жутковатый, то слишком широко улыбается, то слишком долго смотрит, – но он достаточно милый. Ужин здесь всегда тёплый, а не жидкий суп, как в детском доме. А Элис, младшая сестра Дазая, – настоящий вихрь розовых платьев и пластиковых кукол. Она болтает за едой, пытаясь вовлечь Ацуши в свои замысловатые кукольные драмы. Это сумбурно, это изматывает, но это по-домашнему уютно. После ужина Дазай тянет его наверх, словно вечер уже предрешён. Ацуши не сопротивляется. Он знает этот распорядок дня, как вторую натуру. Комната, в которую они входят, — настоящее поле боя. Одежда — рубашки, носки, одна-две куртки — разбросаны по полу. Бумаги скручиваются по углам стола. Недоеденный пакет чипсов лежит скомканной кучей возле кровати. Ацуши вздыхает почти с нежностью. — Ты серьёзно не можешь убраться хоть раз в жизни, правда? — С чего бы мне это делать? — Дазай театрально развалился на футоне, зажав под мышкой плюшевого тигра, словно трофей. — Ты же у меня есть, правда? Ацуши закатывает глаза, но всё же наклоняется, собирая носки и рубашки. Поднимая их, он чувствует запах сигаретного дыма, въевшегося в ткань, и странный привкус меди, заставляющий его морщить нос. Вроде бы всё должно быть нормально. Он уже проделывал это раз десять. Но сегодня взгляд Дазая задержался на нём тяжелее обычного. Ацуши чувствует его на затылке, как он прожигает форму, ползёт по коже. Он колеблется с охапкой грязного белья, пытаясь не обращать на него внимания. — Ты так на меня смотришь. — Правда? — голос Дазая тихий, поддразнивающий, но в нём есть что-то резкое. — Может быть, я просто о чём-то размышляю. Ацуши оглядывается. Дазай опирается на локоть, его карие глаза пристально смотрят на него. Губы поджаты, словно он глубоко задумался. От одного этого вида пульс Ацуши учащается. — Что... в чём дело? Дазай наклоняет голову, и его улыбка расплывается в улыбке. — Ты когда-нибудь целовался? Вопрос прозвучал как пощёчина. Ацуши чуть не выронил тюк с одеждой. Его лицо вспыхнуло, и он нырнул за кучу, бормоча: — З-зачем ты вообще спрашиваешь такое? — Потому что я хочу знать, глупышка. Дазай выпрямляется, его улыбка становится шире. — Ну? Расскажи мне! Ацуши зажмурился, заглушая голос бельём. — Нет. Меня даже в щёку никогда не целовали. На мгновение воцарилась тишина. Затем Дазай всхлипывает, слишком драматично, сжимая в руках своего тигра, словно тот потерял сознание. — Невероятно! Такой милый мальчик, как ты, и не целован? Мир несправедлив! Ацуши стонет, запихивая бельё в корзину. — Перестань устраивать из этого такое событие. — Но это большое дело, — Дазай наклоняется вперёд, его глаза озорно блестят. — Как ты вообще можешь завести девушку, если даже целоваться не умеешь? Слово «девушка» вызывает у Ацуши неприятный привкус. Он никогда по-настоящему… не испытывал подобных чувств к девушкам, хотя, конечно, никогда не признался бы в этом вслух. Не здесь, и уж точно не Дазаю. Ацуши знает, что лучше не делиться такими секретами со своим сэмпаем. Он лишь морщится и продолжает работать. Когда последний носок брошен в корзину, Ацуши оборачивается и чуть не сталкивается с Дазаем. Он стоит прямо здесь. Так близко. Его тёмно-карие глаза сияют от радости, а улыбка становится резкой. Ацуши отступает на полшага, сердце громко колотится в груди, грозя прорваться сквозь слой костей, мышц и кожи. — Что ты- Дазай перебивает его, поднимая палец, словно профессор, собирающийся выдвинуть революционную теорию. — Тайные уроки! Ацуши моргает. — Что? — Тайные уроки, — повторяет Дазай, подходя ближе, пока спина Ацуши почти не задевает стол. — Если ты такой неопытный, я тебя научу. Короче говоря, ты будешь практиковаться целовать меня, словно я один из твоих многочисленных поклонниц ~ Слова доходят до Ацуши, и лицо его вспыхивает. — Т-ты… ЧТО?! Дазай сцепил руки за спиной, покачиваясь на каблуках, словно это самое естественное предложение на свете. — Подумай об этом. Ни один мой драгоценный кохай не может выйти в мир неподготовленным. Мой долг как твоего сэмпая — убедиться, что ты хотя бы пару раз целовался . В образовательных целях, конечно же! Ацуши таращится, открывая и закрывая рот, как рыба. — Это… это не то, что можно просто так отработать с кем-то! — Почему бы и нет? — Дазай говорит беззаботно, но его взгляд становится острым, приковывая Ацуши к месту. — Лучше возиться со мной, чем со своей будущей возлюбленной, не думаешь? Ацуши бормочет. Ему хочется возразить, отшутиться, сказать, что это абсурд, но Дазай не шутит. Его присутствие нависает всё ближе, заполняя пространство, отчего комната кажется слишком жаркой, слишком маленькой. — Я… я не… — Ацуши сглатывает, пульс учащается. Он уже достаточно хорошо знает Дазая. Если тот скажет «нет», Дазай только сильнее надавит, будет дразнить его, загонит в угол, пока он не сдастся. И в глубине души какая-то предательская часть его не против этой идеи. Наконец, со слабым вздохом, Ацуши бормочет: — Ладно. Если это тебя заткнет. Улыбка Дазая мгновенно меняется. Озорство сменяется чем-то более острым и страстным. Губы кривятся, глаза блестят, а сердце Ацуши бешено колотится в груди. — О, я знал, что ты поймёшь, о чём я говорю! Ну же, начнём урок! — восклицает Дазай с ухмылкой, полной зубов и зловещей ауры. Он не даёт Ацуши времени пересмотреть своё невнятное согласие. Резким рывком он снова хватает Ацуши за запястье и тащит к футону посреди захламлённой комнаты. — Эй, подожди, что ты делаешь? — Ацуши спотыкается, пытаясь упереться пятками, но Дазай сильнее, чем кажется, когда он полон решимости. — Ты что, не слышал, что я сказал? Мы — твой первый урок! Прежде чем Ацуши успевает возразить, Дазай падает на футон, легко подгибая ноги. Затем, с лукавой ухмылкой, он дергает Ацуши вперёд, и тот по инерции падает прямо на колени Дазая. Ацуши замирает, широко раскрыв глаза. Он сидит верхом на сэмпае, неловко уперев колени по обе стороны от бёдер Дазая, руки парят, словно он не знает, куда их деть. Всё его тело словно охвачено огнём. — Д-Дазай-сан! — его голос смущённо дрогнул. — Что вы… это… — Тсссс, — руки Дазая поднимаются, обхватывая ноги Ацуши чуть выше колен, удерживая его в устойчивом положении. Его большие пальцы лениво поглаживают бёдра Ацуши, словно успокаивая пугливого зверька. — Расслабься, Ацуши-кун. Это всего лишь тренировка. — Только… только практика? — Сердце Ацуши колотится так громко, что он готов поклясться, что Дазай его слышит. — Мм-гм, — Дазай наклоняет голову, изучая его с наигранной серьёзностью, словно это и правда урок. — Итак, первое, что нужно знать о поцелуях: не нужно просто нырять, как голодный кот. Начинай с самого простого, — его улыбка кривится. — Наклоняйся медленно. Дай моменту нарастать. — Я не могу, это неловко! — Ацуши пытается закрыть лицо, но Дазай ловит его запястье и мягко опускает. — Конечно, это неловко. Именно это и возбуждает, — тихо усмехается Дазай, его глаза блестят. — К тому же, перед кем ещё ты предпочтёшь опозориться? Перед незнакомцем? Или перед своим добрым, терпеливым сэмпаем? Ацуши стонет, разрываясь между желанием зарыться лицом в ближайшую подушку и желанием вообще выбежать из дома. — Это так странно… — И всё же ты здесь, — поёт Дазай, слегка сжимая бедро Ацуши. — Урок первый: зрительный контакт. Посмотри на меня, Ацуши-кун. Ацуши заставляет себя поднять взгляд, но тут же встречает пристальный взгляд карих глаз Дазая. Это слишком, слишком интенсивно, словно стоять слишком близко к солнцу. Он чувствует, как его внутренности горят изнутри, органы превращаются в слизь прямо под кожей, мышцами и костями. Дыхание Ацуши сбивается, но он не отводит взгляда, следуя указаниям Дазая. — Хорошо, — мягко говорит Дазай, в его голосе слышно тёплое одобрение. — А теперь наклонись ближе. Медленно. Ацуши с трудом сглатывает, медленно продвигаясь вперёд. Каждый сантиметр кажется вечностью, его тело дрожит от волнения. Их носы почти соприкасаются, когда он зажмуривает глаза. Дазай тихонько рассмеялся. — Слишком быстро. Открой глаза. Попробуй ещё раз. Ацуши слабо смотрит на него, его щеки пылают. — Ты невыносим! — А ты прелесть, — ухмылка Дазая становится ещё шире. — Ну, ещё раз. Сделай вид, что действительно хочешь меня поцеловать. — Я-я не…! — хрипло пробормотал Ацуши, но его протест затих, когда руки Дазая скользнули чуть выше по его ногам, уверенно и твёрдо. От этого прикосновения сердце замирает. Его голос звучит тихо. — …Хорошо. Он снова наклоняется, на этот раз медленнее. Его дыхание смешивается с дыханием Дазая. Грудь слишком стеснена, ладони влажные. В самый последний момент он замирает, едва касаясь губами Дазая. — Вот так, — бормочет Дазай, и его голос внезапно становится тихим, почти уговаривающим. — Это начало. Но поцелуй — это не просто прикосновение губ. Это нежность и ритм. Вот, позволь мне показать тебе. Прежде чем Ацуши успевает хоть как-то возразить, Дазай наклоняет голову под идеальным углом и наклоняется, сокращая расстояние с раздражающей лёгкостью. Контакт лёгкий, как пёрышко, мимолётное соприкосновение губ, едва задержавшееся достаточно долго, чтобы назвать его поцелуем. Дразнящий. Испытывающий. Исчезнувший почти прежде, чем Ацуши успевает что-то понять. Ацуши вздрагивает, словно от удара током, всё его тело напрягается, лицо заливает жар. У него перехватывает дыхание, и он отшатывается назад ровно настолько, чтобы разорвать связь, прижимая обе руки ко рту, словно пытаясь стереть это ощущение. — Т-ты! — его голос срывается, он испуган, взволнован, не в силах подобрать слово, которое могло бы описать только что случившуюся катастрофу. Дазай, конечно, выглядит совершенно безразличным. Скорее, он гордится собой, откинувшись назад, опираясь на руки, с самодовольной ухмылкой. — Что? Это была демонстрация, — мягко говорит он, словно Ацуши здесь неразумный. Его единственный видимый глаз блестит лукавым весельем. Затем, под тяжёлыми веками, он пристально смотрит на Ацуши, и его томный голос эхом отдаётся в ушах, словно сирена. — Теперь твоя очередь попробовать как следует. Ацуши открывает рот, потом закрывает его. Он хочет сказать «нет», отказаться, но помнит взгляд Дазая, его острую настойчивость, и знает, что тот не отступит. И… может быть, где-то в глубине души, крошечная искра любопытства удерживает его от побега. С шаткой решимостью Ацуши снова наклоняется вперёд. Его губы встречаются с губами Дазая. Это не просто прикосновение кожи к коже, а прикосновение чего-то мягкого и нежного. Слишком неуклюжее, слишком быстрое, но слишком реальное , чтобы просто игнорировать. Лицо обдаёт жаром так сильно, что кружится голова. Он почти сразу же отстраняется, задыхаясь: — В-вот! Доволен?! Ухмылка Дазая смягчается, превращаясь в нечто ещё более опасное — в неподдельный восторг. Он хлопает в ладоши, словно учитель, приветствующий лучшего ученика. — Браво! Первый поцелуй Ацуши-куна. — Его улыбка становится шире, волчья, но странно тёплая. — И это было совсем неплохо! Я бы поставил тебе твёрдую… семь из десяти. Ацуши стонет, закрывая пылающее лицо руками. — Не оценивай! — Ой, не дуйся. Для первой попытки это было очаровательно, — Дазай наклоняет голову, глядя на него с озорным блеском, который никак не гаснет. — Но это значит, что нам ещё есть над чем работать. В конце концов, практика — это путь к совершенству. Ацуши смотрит сквозь пальцы, его бледные глаза широко раскрыты от недоверия. — Ты… ты это несерьёзно… — Конечно, я серьёзно. — Дазай откидывается на футоне, развалившись, словно кот, получивший всё, что хотел. — Завтра после школы ты придёшь прямо сюда. Мы продолжим твои тайные уроки. Не можешь же ты вечно бродить тут неопытный, правда? Ацуши бормочет, всё его тело дёргается от протеста, но слова замирают на языке. Потому что он знает с нарастающей неизбежностью, что Дазай не примет отказа. И — если быть честным с самим собой — он не уверен, что хочет отказываться. — Т-ты невозможен, — наконец бормочет Ацуши, отворачиваясь, чтобы скрыть предательское тепло, поднимающееся в груди. — Невозможен? Нет-нет. Я великодушен. — Дазай плюхается на футон, похлопывая по пространству рядом с собой. — Иди сюда. У тебя был долгий день тренировок. Мой кохай заслуживает отдыха. Ацуши колеблется, но тяга к комфорту — и усталость — берёт верх. Вздохнув, он опускается на футон, сначала неловко сворачиваясь, а затем постепенно расслабляясь, по мере того как тепло Дазая проникает в него. Через несколько минут в комнате воцаряется тишина. Дазай тихонько напевает что-то себе под нос, закрыв глаза, но ленивая улыбка всё ещё играет на его губах. Ацуши, красный и нервный, пытается держаться на расстоянии, но тело подводит его. Футон прогибается, тёплое плечо Дазая касается его, и вскоре ритм их дыхания начинает совпадать. Сон подкрадывается незвано, но остановить его невозможно. К тому времени, как веки Ацуши закрылись, он почти забыл о задержавшемся призраке губ на своих собственных — почти…

***

Прозвенел звонок, но школа всё ещё кипит жизнью. Ученики толпами спешат по коридорам: одни направляются в кружки, другие общаются группами, смех отражается от стен. Ацуши идёт рядом с Люси Монтгомери, сжимая в руках тонкую стопку бумаг, которая составляющая их задание к уроку Фицджеральда-сэнсэя. Люси пролистывает свой экземпляр с такой точностью и рассудительностью, что Ацуши чувствует себя так, будто его проверяют. — Говорю тебе, если мы не доработаем тезис, Фицджеральд-сэнсэй нас живьём разорвёт во время проверки. Ацуши автоматически кивает, взгляд рассеян. В груди сдавливает, ладони влажные. Ему следовало бы беспокоиться о задании. Ему следовало бы записывать предложения Люси, составлять мысленные списки. Вместо этого его мысли крутятся совершенно в другом направлении. Вчера. Губы Дазая на его губах. Легкое прикосновение – его первый поцелуй, пусть он и отказывается произносить его вслух. Воспоминание снова обжигает кожу, лихорадочный жар разливается по шее. Он ненавидел своё волнение, ненавидел самодовольную ухмылку Дазая после этого… и всё же не мог перестать прокручивать в памяти это ощущение. Мягкость. Тепло. Этот довольный изгиб губ Дазая на его губах. И хуже того — как, вопреки всякой логике, вопреки всякому смыслу, ему это нравилось. —Ацуши, — резко вмешивается голос Люси. Он вздрагивает, моргая и возвращаясь к реальности. Люси смотрит на него, подняв одну руку и щёлкая пальцами, словно пытается вывести кого-то из транса. — Ты не слушал. — Нет, я слушал! — выпаливает он слишком быстро, слишком оборонительно. Её глаза опасно прищурились. — Правда? Тогда скажи мне, что я только что сказала? Ацуши замирает. Его рот бесцельно открывается и закрывается, слова слетают с языка, прежде чем успевают сформироваться. — Э-э… ​​ты говорила… э-э… что-то… Люси скрестила руки. — Именно. Ты не слушал. Он смущённо потирает затылок, кончики ушей у него пылают. — И…извини. Я просто… отвлёкся. — Чем? — Она наклоняет голову, изучая его своим острым, оценивающим взглядом. — Ты весь день был сам не свой. Даже на уроках ты как будто вырубился. Ацуши стонет под её пристальным взглядом. Он не может сказать правду: что Дазай Осаму, его нелепый, эксцентричный сэмпай, у которого поклонников больше, чем попыток самоубийства, загнал его в угол в спальне и заявил, что они будут тайно брать уроки поцелуев. Что Дазай украл его первый поцелуй просто для «демонстрации», а затем потребовал, чтобы Ацуши попрактиковался на нём. Что сегодня вечером, после клубов, его потащат обратно к Дазаю домой на второй раунд. Что сегодня вечером Ацуши, возможно, придётся снова сесть к Дазаю на колени и слушать, как подросток учит Ацуши, как правильно целоваться. — …Дадзай, — наконец признаётся он как можно тише. Люси приподнимает бровь. — Ага. Теперь всё понятно. Ацуши моргает. — Ч-что ты имеешь в виду? — Это всегда Дазай, — буднично говорит она, перекидывая косу через плечо. — Он как дурное предзнаменование. Куда бы он ни пошёл, за ним следуют неприятности. А ты, — она тычет ему в грудь карандашом, — слишком бесхребетный, чтобы сказать ему, чтобы он отвалил. — Я не бесхребетный! — протестует он. — Ты именно такой! Он краснеет, поджимает губы. — Он просто… настойчив. — Настойчивость — это одно слово, — раздражённо вздыхает Люси. — Если он тебя доводит до ручки, тебе нужно научиться отращивать пару и говорить ему «нет». Ацуши выдавливает из себя смех, пытаясь отмахнуться от неё. — Я с этим разберусь, правда. Не беспокойся обо мне. Люси, похоже, не убеждена, но не настаивает. Вместо этого она останавливается перед комнатой своего клуба — швейного. Изнутри Ацуши уже слышит жужжание машинок и болтовню членов клуба, склонившихся над тканью. — Ну, это моя остановка. — Она бросает на него последний взгляд, словно давая понять, что знает больше, чем ему хотелось бы. — Не позволяй ему вытирать о тебя ноги, Ацуши. Он выдавливает улыбку и поднимает руку на прощание. — Увидимся завтра. Когда она проскальзывает в свою клубную комнату, он облегчённо выдыхает, опустив плечи. Он идёт в литературный клуб, придумывая в голове оправдания, почему он, возможно, не сможет… Дверь распахивается прежде, чем он успевает до неё дойти. Ацуши вскрикивает и отшатывается назад, когда деревянная дверь ударяется о стену. В дверном проёме, с улыбкой, которая может предвещать только беду, стоит Дазай Осаму. — Кохай~! Прежде чем Ацуши успевает отреагировать, Дазай бросается вперед и хватает его за запястье той же железной хваткой, что и вчера. — П-подожди! — едва успевает Ацуши вымолвить хоть слово, как Дазай разворачивается на каблуках и мчится по коридору, таща его за собой, как тряпичную куклу. Рюкзак подпрыгивает на бедре, ноги с трудом поспевают за ним. За ними по коридору разносится яростный крик. — ТЫ ОТВРАТИТЕЛЬНАЯ ТРАТТА БИНТОВ!!! Ацуши в панике оглядывается – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Куникида, вечно ответственный вице-президент студенческого совета и основатель литературного клуба, мчится за ними. Его лицо красное, на виске вздувается вена, когда он несётся по коридору. — Что ты наделал ?! — хрипит Ацуши, стараясь не споткнуться, пока Дазай без усилий лавирует между задержавшимися учениками. — Ничего серьёзного! — бодро отвечает Дазай, его глаза озорно сверкают. — Просто небольшие разногласия по поводу… ну, клубного бюджета, расписания, может быть, лёгкого ущерба имуществу… — Ничего серьёзного?!» — кричит Ацуши, чуть не спотыкаясь, когда Дазай затаскивает его за угол. — Не волнуйся, Ацуши-кун, у меня всё под контролем! Эти слова настолько абсурдны, что Ацуши почти смеётся, но он слишком занят, пока его на предельной скорости тащат по школе, и он не в силах остановить ураган, которым является Дазай Осаму. Сердце бешено колотится – от страха, от адреналина и от чего-то совершенно иного. Потому что он знает, к чему это приведет. Дом Дазая. Еще один урок хранения секретов. Ацуши просто надеется, что сможет пережить следующий урок...

***

Ацуши сидит на футоне, скрестив ноги, и прижимает кулаки к коленям, чтобы не ёрзать. Воздух в комнате Дазая пропитан запахом бумаги, чернил и лёгкого сигаретного дыма. Смятые записки и пустые обёртки от закусок валяются на полу, как всегда, но сегодня всё по-другому — напряжённо, напряжённо от ожидания. За столом Дазай тихонько напевает, царапая карандашом по листу. Его голова лениво наклонена, тёмно-каштановые волосы падают на глаза, и он время от времени останавливается, чтобы постучать ластиком по губе, словно размышляя о чём-то важном. Странно. Дазай никогда не утруждает себя домашним заданием, когда приходит Ацуши, не говоря уже о том, чтобы старательно его делать, пока кто-то сидит и ждёт. Обычно он разваливается на футоне, жалуясь на жизнь, шутит, наблюдая, как Ацуши собирает одежду, или втягивает Ацуши в какие-нибудь нелепые авантюры. Но нет – здесь он ведёт себя как тот самый старшеклассник, которым гордился бы сам Куникида. «Он тянет время», — думает Ацуши, надувая щеки. Конечно, тянет. Он, наверное, знает, что Ацуши весь на нервах, что у него прямо кровь стынет в жилах, и он выжимает из этого все соки. Похоже, Дазай поступил бы именно так. Ублюдок! Наконец Ацуши не выдерживает. — Давай уже поторапливайся! — выпаливает он, повысив голос. — Ты… ты же говорил, что начнём после ужина! Дазай замирает на середине удара. Его плечи медленно начинают дрожать, и он смеётся, низко и звонко. Он поворачивается на стуле, так что его карие глаза смотрят на Ацуши. В них, словно звёздный свет, мерцает озорство. — Ну и ну. Посмотри на себя, Кохай. Кто же знал, что именно ты будешь умолять меня поторопиться? Лицо Ацуши горит, и он отчаянно машет руками. — Я не…! Это не… Я просто хочу… быть опытнее, понятно? Вот и всё! Дазай задумчиво хмыкает, словно ему дали загадку. Затем, размашисто взмахнув рукой, он откладывает карандаш и встаёт. Его широкие шаги покрывают короткое расстояние, пока он не добирается до футона и не опускается рядом с Ацуши с раздражающе спокойной грацией. — Ну что ж, — говорит он, и улыбка становится ещё шире, — полагаю, твой старательный сэмпай не должен заставлять своего драгоценного кохая ждать. Ацуши сглатывает, горло пересыхает. Он ожидает, что Дазай схватит его, как прошлой ночью, посадит к себе на колени и запрёт там, самодовольный и властный. Но вместо этого Дазай просто похлопывает по своим бёдрам и запрокидывает голову, глаза его сверкают невысказанным приказом. — Иди сюда! У Ацуши сжимается желудок. От этой дерзости – от этой наглости – хочется застонать и, возможно, стереть самодовольную гримасу с лица Дазая. Но бремя ожидания давит сильнее гордости, и тело движется почти против воли. Подползая вперёд, неловко и нерешительно, он перекидывает ногу через колено и опускается, пока не оказывается верхом на коленях Дазая. Жар обдаёт сразу, его невозможно игнорировать. Ацуши чувствует под собой твёрдую линию груди Дазая, его ровное дыхание. Его собственный пульс бешено бьётся в сравнении. — Очень хорошо, — бормочет Дазай, голос его сочится удовлетворением. Его руки медленно и размеренно поднимаются, пока не обхватывают челюсть Ацуши. Большие пальцы легко касаются мягкой кожи, удерживая его на месте без усилий, и Ацуши клянется, что чувствует, как каждая дрожь в его теле усиливается от этого прикосновения. — Итак, урок второй. — Тон Дазая становится наигранно профессорским, хотя в его глазах горит что-то слишком игривое, слишком интимное. — А ты знал, что поцелуй — это не только соприкосновение губ? Дело в углах. Лёгкий наклон, правильное положение — всё это может стать решающим фактором между неловким поцелуем и… — Он замолкает, наклоняясь ближе, его дыхание касается кожи Ацуши. — …приятным. Ацуши не может дышать. Его щёки пылают всё сильнее с каждым словом, с каждым лёгким нажатием пальцев Дазая на его челюсть. — Ты говоришь об этом как о науке… — Это наука. — легко отвечает Дазай. — И тебе, Ацуши-кун, предстоит получить практический опыт. Ацуши даже не успевает как следует запаниковать. Большой палец Дазая легко, дразняще, словно искра пробегает по его нижней губе. Его предупреждение – всего лишь удар сердца, не больше, прежде чем Дазай наклоняет голову и сокращает расстояние. Поцелуй мягкий, угловатый, преднамеренный. Не мимолетное прикосновение прошлой ночи, а нечто более интимное – размеренное. Губы Дазая нежно прижимаются к губам Ацуши, скорее уговаривая, чем требуя, и ощущение пронзает грудь Ацуши. Ацуши вздрагивает, его тело напрягается, словно испуганный кролик. Его первый инстинкт — отстраниться, жадно хватать ртом воздух, бежать от жара, разгорающегося под кожей. Но этот угол, это осторожное давление — это приятно. Слишком приятно. Его глаза захлопываются, прежде чем он успевает их остановить, и тело против воли начинает таять. Напряжение в плечах спадает; губы, робкие и дрожащие, едва заметно приподнимаются. Тепло разливается ото рта к груди, покалывая и кружа голову. Сердце гулко стучит в ушах, живот сжимается, словно он одновременно падает и парит. И как раз когда Ацуши начинает поддаваться этой нежности, как раз когда он начинает забывать о своей панике в пользу тепла, Дазай отстраняется. Потеря была внезапной. Глаза Ацуши распахнулись, губы защипало от призрачного жара. Он едва успел заметить, как Дазай облизывает губы, медленно и размеренно, словно смакуя послевкусие чего-то декадентского. — А теперь, — говорит он, легонько постукивая пальцем по подбородку Ацуши, — сделай то же самое, что я только что сделал. Ацуши моргает. — Ч-что? — Ты меня слышал. — Дазай запрокидывает голову, его руки соскальзывают с челюсти Ацуши, оставляя кожу холодной, без тепла. — Твоя очередь, Ацуши-кун. Практика — это всё-таки путь к совершенству! Ацуши сглатывает, горло сжимается, но кивает. Его дрожащие руки поднимаются, сначала нерешительно, пока не обхватывают челюсть Дазая. Острые углы костей давят под кончиками пальцев, гладкая кожа натягивается, и на мгновение Ацуши просто… смотрит. Дазай смотрит прямо на него. Гибкий, терпеливый, взгляд твердый, непоколебимый. Карие глаза со странным блеском – наполовину дерзкий, наполовину какой-то ещё, чему Ацуши не может дать названия. И на долю секунды Ацуши чувствует, что держит что-то одновременно хрупкое и сильное. Грудь сжимает странная боль. — Продолжай, — бормочет Дазай, и его голос становится тише. Ацуши прерывисто вздыхает, с точностью наклоняет голову Дазая – точно так, как ему показывали – и наклоняется вперёд. Их губы встречаются, тёплые и знакомые, но теперь всё по другому, ведь Ацуши ведёт сам. Это ощущается… приятно. Даже хорошо. Но не так. Не так идеально, как тогда, когда направлял Дазай. Он отстраняется через несколько секунд , брови нахмурены, раздражение клубится в груди. — Это… не так. Дазай приподнимает бровь, но ничего не говорит, просто наблюдает, позволяя Ацуши самостоятельно разобраться с этой «проблемой углов». И Ацуши пробует сново. На этот раз он чуть сильнее наклоняет голову Дазая влево, их губы соприкасаются, задерживаются дольше. Уже лучше — но всё ещё не то. Щёки Ацуши пылают. Он пробует ещё, и ещё, снова и снова, каждый раз меняя угол. Каждый поцелуй зажигает его кожу, каждое прикосновение губ раздувает уже растущее внутри пламя. Его руки крепче обхватывают линию челюсти Дазая, большие пальцы скользят вдоль скул, словно запоминая их форму. И вдруг — что-то щёлкает. Их губы идеально совпадают, сливаются в одном движении. Из горла Ацуши невольно вырывается тихий, довольный звук, едва слышное мурлыканье, вибрирующее между ними. Дазай отвечает тем же — низким, глубоким, эхом разносившимся в напряжённом воздухе. Руки Дазая медленно, намеренно обвивают талию Ацуши, притягивая его ближе. Ацуши ахает в поцелуй, но не отстраняется. Наоборот — тянется ближе, его ладони скользят вверх, к гладкой шеи Дазая. Кончики пальцев едва касаются нежной коже, острожныме штрихи, от которых дыхание Дазая чуть сбивается. От этого звука у Ацуши по спине пробегает дрожь. А потом — влажное тепло. Дазай провёл языком по нижней губе. Лёгкое, как пёрышко, дразнящее движение. Ацуши дёргается, транс сбивается с ног. Он резко отстраняется, грудь тяжело вздымалась, губы покалывают, словно клеймо. Его широко распахнутые, цвета заката, глаза встречаются с глазами Дазая — и в один миг на него обрушивается всё. Он не собирался заходить так далеко. Не собирался так увлечься. Это же практика. Просто практика. Это не должно ничего значить. И всё же… Его сердце бешено бьётся в груди, будто хочет вырваться наружу. Пальцы подрагивают, от желания притянуть Дазая обратно. Губы болят, покалывают от желания, он отчаянно хочет, чтобы этот язык снова коснулся их, чтобы его рот открылся и... На этот раз Дазай не смеётся. Не хлопает в ладоши, не дразнит Ацуши за успех. Вместо этого он просто смотрит. Карие глаза, спокойные, непроницаемые, тяжёлые чем-то, что заставляет желудок Ацуши сжиматься. Когда он наконец говорит, голос звучит тихо: — ...Ты быстро учишься. Тишина, что следует за этим, душит. Возлух в комнате становится густым, тяжёлым от чего-то невысказанного. Ацуши сглатывает, отчаянно пытаясь развеять напряжение. — Т-ты, эм… наверное, должен закончить домашку. Он почти ждёт, что Дазай усмехнётся и подколит его за неуклюжий уход от темы. Но, к его удивлению, тот лишь кивает. Он не спорит. Не смеётся. — Мм. Ты прав. — Голос ровный, почти безжизненный. Он осторожно поднимает Ацуши с колен, движения уверенные, но слишком сдержанные, и встаёт. Возвращается к столу, садится и снова берёт в руки карандаш. Его движения механические, бездумные: пишет, стирает, переворачивает листы. Ацуши наблюдает, и сердце болезненно сжимается. Что-то не так. Совсем не так. Дазай обычно полон жизни, такой оживлённый, даже когда раздражает. А сейчас — будто просто двигается, чтобы заполнить пространство, чтобы заполнить тишину. Ацуши подтягивает колени к груди, губы все еще горят, грудь стянута. Неужели... Дазай так же тронут этим поцелуем, как и он сам? От этой мысли пульс Ацуши замирает, жар сново поднимается к шее. Он утыкается лбом в колени, разрываясь между страхом и головокружительным, невыносимым ожиданием.

***

На следующий день, на заседании литературного клуба, Ацуши с трудом может заставить себя сосредоточиться. Он сидит на полу, скрестив ноги, с потрёпанным сборником современной поэзии на коленях. Ранпо полулежит у стены, лениво броса комментарии в воздух с тем же энтузиазмом, с каким читают надписи на обёртке от конфет. Куникида, наоборот, в полном преподавательском режиме — поправляет очки и чётко жестикулирует у доски, объясняя что-то с педантичной точностью. Дзюничиро судорожно записывает каждое слово, его ручка скользит по страницам, стараясь успеть за ходом обсуждения Ацуши же не слышит ничего. Его взгляд устремлён куда-то между страницей и древесным узором пола — слова проносятся мимо него, не имея никакого смысла. Всё, о чём он может думать, — это о следующем уроке. Губы у него всё ещё покалывает после вчерашнего. Он помнит тот самый момент, когда его дрожащие руки обнимали лицо Дазая, как тёплой и живой казалась под пальцами кожа его сэмпая. Он помнит, как осторожно наклонился, под нужным углом, как их губы соединились, как им и было предназначено. Как они оба застонали от удовольствия, как их тела прижимались друг к другу. И все мысли растворились в головокружительном блаженстве их ритмичного поцелуя. А теперь... Ацуши едва может взглянуть на Дазая, не чувствуя, как у него переворачивается внутри всё. Он украдкой бросает взгляд на присутствующих. Дазай сидит развалившись, с самой безмятежной позой на свете: рубашка расстегнута, галстук ослаблен, подбородок опирается на ладонь. В карих глазах играет насмешливый блеск, будто всё происходящее — его личная шутка. В отличие от Ацуши, Дазай без труда встречается с ним взглядом. Без смущения, без тени неловкости, без румянца, который у Ацуши поднимается до самых ушей, стоит лишь об этом подумать. Как он это делает? Ацуши крепче сжимает книгу, желая хоть немного позаимствовать эту невозмутимость, это легкомыслие . Но каждый раз, когда их взгляды почти встречаются, сердце замирает, и он тут же опускает глаза обратно на страницу, чувствуя, как вспыхивают щёки. — …И именно поэтому строка о ветре — очевидная метафора быстротечности человеческой жизни, — заключает Куникида, скрестив руки. Ранпо зевает. — А может, поэту просто нравился ветер. Куникида сверлит его взглядом. Дзюничиро пишет ещё быстрее. Ацуши моргает, осознавая, что пропустил весь спор. Прежде чем Куникида успевает обратиться к нему. Дзюничиро поднимает голову с застенчивой улыбкой: — Может, нам стоит записать свои мысли о стихотворении и потом сравнить, совпадают ли наши анализы? Так мы поймём, не переусердствовали ли. Куникида одобрительно кивает: — Отличная идея. Это будет способствовать развитию критического мышления и подтвердит понимание текста. — Он поправляет очки, уже продумывая план. — Ацуши, сходи в кабинет Фукудзавы-сэнсэя и принеси открытки. Он финансирует наши клубные занятия, у него наверняка есть подходящая бумага. — А-а, да, Куникида-сан! — Ацуши вскакивает на ноги, благодарный за предлог сбежать. Но прежде чем он успевает сделать шаг к двери, раздаётся знакомый голос: — О? Ацуши-кун нужна помощь? Не волнуйтесь, я пойду с ним. Все головы поворачиваются. Дазай лениво потягивается, встаёт с лёгкой улыбкой. Ацуши смотрит на него с каменным лицом: — Я… знаю дорогу. — Конечно, знаешь, — без промедления отвечает Дазай. — Но что это за сэмпаем я буду, если позволю своему дорогому кохаю бродить одному с таким важным поручением? Ранпо тихо хихикает. Дзюничиро прячет улыбку за блокнотом. Куникида устало зажимает переносицу. А Ацуши… его щёки вспыхивают алым. Он закатывает глаза, что-то бормочет себе под нос, но остановить Дазая, если тот уже что-то задумал, невозможно. И вот они вдвоём в коридоре. Какое-то время слышны только эхо их шагов по отполированному дереву. Глухой шум других клубов просачивается из-за дверей – спортивные выкрики из спортзала, звуки пианино из музыкального класса. Но Дазай… тих. Слишком тихий. Ацуши бросает на него косой взгляд, недоумевая. Обычно к этому времени он бы нес чепуху, выдумывая истории или безжалостно его дразня. Но сегодня он молчит, выражение его лица невозможно прочитать, шаги ленивые, но целенаправленные. Молчание тянется. Нервы Ацуши на пределе. В конце концов он открывает рот, готовый выплеснуть в воздух что угодно… И Дазай тянет его за запястье. Ацуши спотыкается от внезапного рывка: — П-подожди! Что ты—? — Нам нужно сделать крюк! — Какой еще крюк?! — возмущается Ацуши, едва поспевая за ним, пока Дазай сворачивает с основного коридора. Дазай не отвечает. Его хватка крепка, но не болезненная, и он тащит Ацуши по извилистым коридорам, мимо пустых классов и кладовых. Чем дальше они идут, тем тише становится — шум школы постепенно стихает. Наконец Дадзай останавливается перед простой деревянной дверью. Над ней висит табличка с надписью «Хозяйственные принадлежности». Ацуши моргает, его охватывает страх. — …Если ты снова собираешься заставить меня помочь тебе украсть отбеливатель, клянусь… Но прежде чем он успевает договорить — Дазай толкает дверь, вталкивает его внутрь и плотно закрывает её за ними. В чулане для уборки темно, тесно и слабо пахнет мылом и пылью. По сторонам громоздятся полки с вёдрами, тряпками и бутылками. Ацуши оборачивается, готовый возразить… И оказывается прижатым к закрытой двери. Ацуши тут же, задыхаясь, выпалил: — Ч-что ты делаешь?! — Его руки подергивались по бокам, он был готов в любой момент оттолкнуться, но прикован к двери тяжестью тела Дазая. В коморке вдруг стало слишком тесно, слишком жарко, полки накренились, словно подслушивающие свидетели. Лицо Дазая спокойно, слишком спокойно, и на губах играет кривая улыбка. — Расслабься, Ацуши-кун. Я просто подумал наперёд. — В его голосе появляется та шёлковая, опасная нотка, от которой у Ацуши всегда сжимается сердце. — Клубные занятия ещё не скоро закончатся. А это значит… мы, вероятно, вернёмся ко мне поздно вечером и будем слишком уставшими, чтобы продолжать твои уроки там. Эти слова ударяют, как под дых. У Ацуши всё сжалось внутри. Он уставился на него. — С-сегодня вечером? Опять? — Да, ещё раз, — Дазай наклоняет голову, пряди волос падают ему на глаза. — Если только, ты ещё не устал от моего общества. Ацуши паникует, слова вырываются прежде, чем он успевает их остановить. — Нет! Дело не в этом! Просто… мне… наверное, лучше переночевать в детском доме. Я уже две ночи подряд ночевал у тебя. Директор начнёт гадать, где я, если я продолжу исчезать… Чем больше он бормочет, тем сильнее боль в груди. Он видит, как улыбка Дазая дрогнула. Чуть-чуть померкла. И Ацуши понял, что за этой ширмой он наткнулся на что-то настоящее. Дазай наклоняется ближе, тени сгущаются вокруг его глаз. — Понятно. — Тихо произносит он, но в его голосе слышится скрытое течение, словно подводная тяга. — Ты предпочтёшь спать в этом холодном, продуваемом насквозь месте, а не со мной… У Ацуши перехватило дыхание. — Да ладно тебе, Дазай-сан, ты же знаешь, я ненавижу то место… Мне это не нравится не меньше, чем тебе… Но ущерб уже нанесён. На мгновение ему кажется, что он видит разочарование — вспышка чегото настоящего, незащищённого. Но затем это исчезает, спрятанное за лукавой ухмылкой Дазая. — Скажи-ка мне кое-что, Ацуши-кун», — мягко произносит Дазай, склонив голову набок с этим сводящим с ума обаянием. — Помнишь, что я сделал с тобой прошлой ночью? Ту часть, о которой мы никогда раньше не говорили? Лицо Ацуши вспыхивает так быстро, что он чуть не сгорает заживо. Ему не нужно напоминание — тело мгновенно его восстанавливает. Воспоминание о том, как язык Дазая коснулся его нижней губы, нахлынуло с обжигающей ясностью, настолько яркое, что его собственные губы снова защипало. — Я… — голос Ацуши дрогнул. — Т-ты имеешь в виду… когда ты… своим … — Да. — Улыбка Дазая становится шире, резче и торжествующе. Слова ему не нужны; заикающееся молчание Ацуши — достаточный ответ. — Это . Ацуши прижимает ладони к двери за спиной, ногти впиваются в дерево. Он не может нормально дышать. Разум кричит, что они бросают клубные занятия, что их может найти кто угодно, что это неправильно, безрассудно, глупо, — но тело не двигается. Тело остаётся именно там, где нужно Дазаю. — Как и ожидалось, — мурлычет Дазай с притворным одобрением в голосе. — Правильный ответ. Значит, мы готовы к следующему шагу. — К следующему шагу? — пищит Ацуши, широко раскрытыми глазами оглядывая полки, вёдра, куда угодно, только не человека перед ним. Дазай наклоняется, его губы так близко, что Ацуши чувствует его дыхание. — Мы будем практиковать поцелуй с языком. Слова тяжёлым грузом ложатся на грудь Ацуши. Сердце неудержимо бьётся о грудную клетку, словно хочет вырваться. Он слабо качает головой, бесполезно. — Здесь? Сейчас ? Мы… мы не можем… — О, но мы можем, — голос Дазая источает веселье. — Какое лучшее применение нашему драгоценному времени в клубе, чем оттачивать свою технику? Если, конечно, ты не хочешь разочаровать своего учителя ? Слово «учитель» заставляет Ацуши содрогнуться. Ноги словно желе. Он не хочет говорить «нет», не тогда, когда тело жаждет этого чувства снова, но губы всё ещё пытаются выдавить протест. Дазай видит это — конечно же, видит. Он всегда видит его насквозь. — Не смотри так растерянно, Ацуши-кун. Я уже знаю твой ответ. И ужасная правда в том, что… он прав. Ацуши с трудом сглатывает, губы дрожат, лицо пылает. Медленно, дрожа, он кивает. Его веки закрывают глаза, ресницы дрожат. —Вот и всё, просто отпусти, — голос Дазая смягчается, удовлетворение окутывает эти слова, словно бархат. И тут Ацуши чувствует: рука Дазая скользит по его талии, тёплая и твёрдая, притягивая к чужому телу. Другая рука поднимается, пальцы сжимают его челюсть, запрокидывая голову так, словно он хрупкое стекло, требующее точного обращения. У Ацуши перехватывает дыхание. Он опирается за дверь позади себя, словно оно может стать его якорем, хотя на самом деле он уже дрейфует по течению. Дазай с силой впивается в его рот. Ацуши жадно ахает, от неожиданности у него перехватывает дыхание, мысли разлетаются, словно испуганные птицы. Губы легко, беспомощно поддаются, и губы Дазая оказывается рядом, горячий и настойчивый, надавливающий, уговаривающий, поглощающий. Непрошеный стон вырывается из горла Ацуши. Тело предает его, прижимаясь к двери, выгибаясь в тепле, которое прижимает его всё ближе и ближе. Дверь слабо дребезжит под их тяжестью. А потом — там. Эта лукавая влажность, это движение языка, скользящее по нижней губе. Тело Ацуши вздрагивает, как оголённый провод. Прошлой ночью он колебался, неуверенный, но не сейчас. Не в этот раз. Его губы раскрываются без раздумий, без ограничений. Он открывается ему. Язык Дазая плавно и неторопливо проникает внутрь, исследуя полость рта Ацуши. Ощущение обрушивается на него – интимное, ошеломляющее, головокружительное. Этого слишком много и недостаточно одновременно. Ацуши стонет в поцелуй, хватая воздух, звук получается грубым и жадным. Гладкий мускул дразнит его язык, поглаживая его в ритме, который кажется до безумия размеренным, словно его ласкают изнутри. Каждый нежный толчок и вращение возбуждает нервы, о существовании которых Ацуши и не подозревал. Его колени слабеют. Грудь вздымается. Сердце колотится так сильно, что он клянется, Дазай чувствует это сквозь прикосновение их тел. Он целует в ответ – или, по крайней мере, пытается. Он продвигает язык вперед, неуклюже, неуверенно, но Дазай легко ему отвечает, направляет, не сбиваясь с темпа, превращая каждое неловкое движение во что-то по-прежнему приятное, невыносимо приятное. Руки Ацуши дёргаются по бокам, отчаянно желая ухватиться за что-нибудь, за кого-нибудь, но боясь, что это может означать. Вместо этого он сжимает их в кулаки, дрожа. Поцелуй тянется всё глубже, всё влажнее, пока лёгкие не начинают гореть. Всхлипы Ацуши становятся слабее, приглушённые скольжением губ и языка, пока, наконец, Дазай не отстраняется. Струйка слюны тянется между их задыхающимися ртами, отражая тусклый свет. Ацуши смотрит широко раскрытыми глазами, ошеломлённый, с опухшими и покалывающими губами. Дазай не позволяет тишине длиться долго. Он проводит большим пальцем по распухшей губе Ацуши, оставляя влажный след на разгоряченной коже. Его глаза блестят — голодные, насмешливые, властные. — А теперь, — бормочет он низким бархатистым голосом, — ответь мне тем же. Своим языком. Ацуши вздрагивает, губы его приоткрываются в недоумении. — …Я? — Его голос — хриплый шёпот, слабый даже для его собственных ушей. — Конечно, ты. — Улыбка Дазая становится одновременно лукавой и нежной, карие глаза впиваются в него, словно сеть, из которой Ацуши не может вырваться. — Ты же не думал, что я буду вечно давать тебе маленькие уроки? Тебе тоже нужно практиковаться. Поцелуй меня, Ацуши-кун. Попробуй меня на вкус. Пульс Ацуши скачет так сильно, что, кажется, грудь вот-вот разорвётся. Разум кричит от паники, но тело ноет от желания, всё ещё дрожит после поцелуя. Он не может думать, не может дышать — лишь чувствует жжение на губах и отголосок языка Дазая, застрявшего глубоко во рту. И затем — потому что сказать «нет» кажется невозможным, потому что он не хочет говорить «нет» — Ацуши кивает. Слабо. Неуверенно. Но достаточно. Его руки поднимаются, почти незаметно для него, обхватывая шею Дазая. От этой близости у него снова кружится голова. Он притягивает Дазая вниз, пока их губы снова не встречаются. На этот раз угол уже идеален. Их губы словно созданы для этого, словно слились воедино, их дыхание смешивалось, тёплое. Ацуши дрожит, но всё равно толкается вперёд, робкая решимость разгорается в его груди. Его язык осторожно высовывается, медленно проводя по нижней губе Дазая, как тот делал с ним. Дазай тихо и довольно мычит и тут же позволяет ему войти, губы раздвигаются в лёгкой капитуляции. Ацуши не упускает возможности. Его язык проникает внутрь, сначала нерешительно, но с каждой секундой всё смелее. Он осторожно проводит по нёбу Дазая, исследуя его неровности и жар. Он скользит ниже, робко проводя по чувствительным дёснам. Наконец, он касается самого языка Дазая — нерешительным, уговаривающим, нежным, ласкающим движением. Реакция мгновенная. Из уст Дадзая доносится звук — тихий, беззащитный, жаждущий ... Скулёж. Ацуши вздрагивает, шок пробежал по его спине. Его глаза распахиваются в недоумении, едва успев заметить, как дрожат ресницы Дазая, как его тело всё сильнее прижимается к нему. Этот звук — слишком красивый, слишком грубый. Он заставил Дазая издать этот звук. И это знание обжигает его, словно огонь. Он хочет услышать это снова. Он должен услышать это снова. И Ацуши повторяет движение, осторожно и настойчиво проводя языком по языку Дазая. Награда не заставит себя ждать: новый стон, на этот раз более грубый, вырывается из губ Дазая прямо в ожидающий рот Ацуши. Жар разливается по венам Ацуши. Он прижимается всё крепче, притягивая Дазая к себе до невозможности близко, поглощая этот звук, словно кислород. Его язык становится смелее, проникая глубже, дразня, уговаривая, вытягивая всё больше тех звуков, на которые он никогда не мог и представить, что Дазай способен. Поцелуй закручивается спиралью. То, что начинается робко, превращается в жадность и беспорядочность, влажное скольжение языков становится неистовым. Дазай теряет контроль — его плечи опускаются, дыхание обжигающе бьёт в рот Ацуши, а затем всё его тело наваливается на него. Бедро вклинивается между ног Ацуши. Дазай переносит вес, прижимаясь ближе, пока его тазовые кости не встречаются с тазовыми костями Ацуши. А затем, с внезапностью, от которой у Ацуши перехватывает дыхание, Дазай резко двигает бёдрами вперёд. Ацуши задыхается от поцелуя, широко распахнув глаза. Он чувствует это – жёсткое давление члена Дазая, трущегося о его собственный сквозь тонкую преграду их униформы. От трения разгораются искры – раскалённые, острые, неоспоримые. Дадзай твёрдый. Из-за него. Осознание этого лишает Ацуши остатков самообладания. Тело напрягается, жар разливается в нижней части живота, пока не начинает болеть. Мысли разбегаются, сгорая под ослепляющей истиной: он сделал это. Он довёл своего невозмутимого, неприкасаемого сэмпая до такой степени. Жадный голод терзает его, заглушая стыд. Он хочет большего. Он должен дать больше. Его руки скользят ниже, скользя по спине Дазая, пока не опускаются на его тонкую талию. Ацуши с трудом сглатывает, затем осмеливается схватить его, направляя бёдра Дазая к своим. Следующий поворот их тел становится осознанным, они скользят друг по другу, цепляясь друг за друга своими твёрдыми частями тела. Сдавленный стон вырывается из горла Ацуши. Дазай прерывисто выдыхает, и звук обжигает его щёку. Они попадают в ритм, покачиваясь вместе, направляемые отчаянными руками Ацуши. Поцелуй прерывается, чтобы потом неаккуратно возобновиться, губы влажные и опухшие, слюна размазывается по подбородкам. Их языки переплетаются, толкаются, отступают, возвращаются, и весь этот беспорядок лишь подстегивает Ацуши. Каждое лёгкое трение заставляет его бёдра дрожать. Каждый стон, вибрирующий в горле Дазая, ощущается как дар, драгоценный и вызывающий привыкание. Ацуши не думает о том, что это значит, о завтрашнем дне, о том, что их «тайные уроки» уже стали чем-то гораздо более опасным. Ему всё равно. Все, что он чувствует, — это жар, разливающийся по его телу, учащенное сердцебиение в ушах и вкус во рту Дазая, когда они совокупляются, словно животные, в темной, тесной каморке. Ритм ускоряется, становится рваным и неровным. Каждое движение сжимает живот Ацуши, заставляя его голову с тихим стуком откидываться назад, ударяясь о дверь. Он едва дышит, хватая ртом воздух и издавая полусдавленные стоны, рот воспален от поцелуев Дазая, тело слишком напряжено. И тут он слышит это. Сломанная, отрывистая мольба, приглушенная его губами. — Аа~, Ацуши… Голос Дазая. Не тот обычный дразнящий, протяжный, не тот плавный, неуклюжий акцент, который всегда заставлял Ацуши чувствовать себя неловко. Это что-то другое. Грубое. Напряженное. Он звучит раскрепощённо. Ещё одно движение бёдер, и дыхание Дазая прерывается, превращаясь во что-то подозрительно похожее на всхлип. — Не… останавливайся, — выдыхает Дазай, прижимаясь лбом к плечу Ацуши. Его голос искажён, истошно кричит, он молит так, как Ацуши и представить себе не мог. — Пожалуйста… не останавливайся. Позволь мне… Слова растворяются в новом стоне, когда Ацуши притягивает его к себе за талию и с силой сталкивает их обтянутые члены. Трение слишком резкое, слишком приятное, чтобы его игнорировать. Сердце Ацуши бешено колотится в жилах. Его сэмпай — тот, кто вечно играет с ним в игры, кто сбивает его с толку лукавыми улыбками и идеально подобранными словами — дрожит в его объятиях. Мольбы. Для него. И это распутывает что-то в Ацуши. Теперь он увереннее направляет бёдра Дазая, задавая ему размеренный, ровный ритм. Их форма влажная там, где они соприкасаются, липкая от жары, но Ацуши это не волнует. Он прижимается к нему ещё крепче, задыхаясь, скользя губами по щеке Дазая, и тот, не задумываясь, шепчет: — Всё хорошо… просто отпусти, Дазай-сан. Это имя звучит странно на его языке, слишком мягко, слишком почтительно для того, что они делают, но эффект наступает немедленно. Дазай содрогается всем телом, резкий звук застревает в горле. Его руки — эти уверенные, контролирующие руки — вцепляются в талию Ацуши, впиваясь так сильно, что больно и остаются следы. Его бёдра дрожат, ритм сбивается, он отчаянно двигается. — А-нгх-Ацуши… — его голос снова надломился, мольба раскололась на слоги, и Ацуши проглотил её ещё одним неряшливым поцелуем, прижимаясь к губам до полного исчезновения. Их языки переплетались, мокрые и неистовые, стоны Дазая выливались прямо в рот Ацуши… Его уши улавливают что-то помимо бешеного биения сердца, помимо удушающего жара прижимающегося к нему тела Дазая. Голоса. Знакомые. …серьёзно, почему они так долго?» — приглушённая жалоба Танидзаки разносится по коридору рядом с каморкой. — Это всего лишь открытки. Неужели их так сложно найти? Раздаётся ещё один голос, протяжный и не впечатлённый. Ранпо. — Очевидно, Дазай отвлёкся. Ты же знаешь, какой он — наверное, нашёл по дороге какой-то блестящий предмет и забыл об Ацуши. Дзюничиро стонет от разочарования. — Мы опоздаем с подготовкой, если они не поторопятся. Шаги приближаются, голоса становятся чётче. Сердце Ацуши подпрыгивает к горлу. Паника обжигает тело. Не раздумывая, он крепко сжимает талию Дазая, останавливая отчаянные движения бёдер, которые ещё мгновение назад казались ему всем миром. Резкая остановка вызывает у Дазая приглушённый, испуганный звук, но Ацуши отчаянно качает головой, широко раскрыв глаза и крепко вжимая пальцы в бёдра Дазая. Его сэмпай, кажется, готов возмутиться — рот приоткрыт, лицо покраснело, дыхание затаилось, — но тут он тоже слышит это. Голоса. Членов их клуба. Прямо снаружи. — Может, мне стоит проверить кладовку и посмотреть, не пытался ли Дазай стащить еще одну бутылку отбеливателя. — бормочет Танидзаки. — Нет, — тут же отвечает Ранпо, голос его полон уверенности. — Поверь мне, ты не захочешь открывать эту дверь. Дзюнъитиро запинается. — …Почему? Ранпо говорит самодовольно, словно правда очевидна. — Потому что там пахнет плесенью. Гадость какая-то. Пойдём, проверим другую кладовку. Их шаги затихают, голоса удаляются все дальше и дальше, пока снова не наступает тяжелая тишина. Облегчение обрушивается на Ацуши с такой силой, что у него подгибаются колени. Он судорожно выдыхает, прислоняясь спиной к двери. Всё его тело дрожит, разрываясь между оставшимся жаром и шоком от того, что их чуть не обнаружили. Дазай не отстраняется. Не сразу. Он задерживается так близко, что Ацуши всё ещё чувствует его дыхание на своей щеке, так близко, что их губы могли бы легко встретиться снова, если бы кто-нибудь из них осмелился наклониться вперёд. Но на этот раз Дазай не стал нарушать тишину каким-нибудь поддразнивающим замечанием или остроумной шуткой. Он просто смотрел. Широко раскрытые, беззащитные глаза обрамлены всё ещё влажными от пота ресницами. Ацуши смотрит в ответ, его грудь тяжело вздымалась, губы опухли и покраснели, на языке все еще ощущался привкус Дазая. Никто из них ничего не говорит. Кажется, никто из них не знает, что сказать. Они остаются там, задыхаясь, прижавшись друг к другу в душной темноте, не находя слов, чтобы описать то, что они только что сделали. Голос Дазая наконец нарушает тишину. Не дразнящий. Не мягкий. Просто хриплый, неуверенный. Его щёки раскраснелись, влажные пряди волос прилипли к вискам. Медленно – слишком медленно – он отстраняется от Ацуши, словно отрывая что-то, что отчаянно не хочет терять. Внезапно образовавшееся между ними пространство – шок: холод вместо тепла. Его руки на мгновение замирают на талии Ацуши, а затем беспомощно опускаются по бокам. Он прочищает горло, его взгляд мечется куда угодно, только не в лицо Ацуши. — Ты теперь… практически эксперт по поцелуям, знаешь ли. Выходит как-то неискренне, как не совсем удачная шутка, натянуто и дрожит на грани. Ацуши с трудом сглатывает, горло сухое. Слова сжимают и обжигают грудь. Он выдавливает из себя смех, который тут же затихает, голос низкий, неровный. — Я… э-э… у меня был довольно хороший учитель… Это заявление повисло в воздухе, прозвучав более звучно, чем он намеревался. Дазай вздрагивает, словно что-то задевает его изнутри. Из горла вырывается странный, сдавленный звук — наполовину протест, наполовину что-то, чему Ацуши не может дать названия. Не его обычный смех. Не его обычное что-либо. На этот раз великий Дазай Осаму выглядит застигнутым врасплох, выведенным из равновесия единственным искренним ответом. Ацуши открывает рот, вопрос вертится на кончике языка: «Что это значит для нас? Для меня? Для тебя?» Но прежде чем слова успевают обрести форму, маска Дазая захлопывается обратно. Он выпрямляется, отряхивает рукава, словно стряхивая невидимую пыль, и одним плавным движением поворачивает дверную ручку. Дверь со скрипом открывается, впуская тонкую полоску света в тесную, удушающую темноту чулана. — Ну что ж, — говорит он слишком бодро, слишком быстро, голос его звучит как обычно нараспев, — не будем заставлять всех ждать, а? Нельзя, чтобы Куникида-кун заподозрил, что мы здесь были… совокуплялись, как животные, ха-ха… Ацуши заливает краска. Небрежная жестокость этих слов ранит, но то, как Дазай избегает встречаться с ним взглядом, ранит ещё сильнее. Вот так момент исчезает, загоняется в какой-то угол, где Дазай никогда не позволит ему увидеть свет. Ацуши колеблется, словно прирос к полу. Пульс всё ещё бешено колотится. Губы всё ещё опухшие. Всё тело словно натянуто, словно он вырывается из кожи. Он не знает, что делать, что сказать, как себя вести, когда сердце всё ещё застряло где-то в горле. Но Дазай не ждёт его. Он запрокидывает голову с этой раздражающей, непринуждённой улыбкой и указывает в сторону коридора, как будто ничего не произошло. — Ну же, Ацуши-кун. Открытки сами себя не принесут. И Ацуши следует за ним. Ведь что ещё ему остаётся делать? Руки дрожат, и каждый шаг кажется слишком громким, слишком тяжёлым. Дазай идёт впереди той же небрежной походкой, насвистывая какую-то немелодичную мелодию, словно они только что не прижимались друг к другу в темноте, задыхаясь друг от друга, и их почти обнаружили друзья. Как будто весь мир Ацуши только что не перевернулся вокруг своей оси. Он следует за своим сэмпаем, с разбитым и щемящим сердцем, потому что сейчас у него нет иного выбора, кроме как следовать примеру Дазая.

***

Последующие дни были… мягко говоря, странными. Дазай всё ещё повсюду. Он всё ещё следует за Ацуши по пятам с самого начала учебного дня, плетётся за ним, словно хозяин за собакой. Он всё ещё висит на парте Ацуши, когда на уроке скучно, всё ещё набрасывается на него своим напевным голосом, чтобы подразнить его в присутствии Танидзаки или Куникиды. Он всё ещё требует, чтобы они обедали вместе, всё ещё тащит его с собой на встречи клуба, всё ещё настаивает, чтобы Ацуши проводил его домой, как будто это самая обычная вещь на свете. Но чего-то не хватает. Прикосновения. Руки, скользящие слишком небрежно по плечам Ацуши, то, как легко Дазай наклонялся слишком близко и нарочно задевал его, постоянные физические притягивания и рывки, которые он раньше терпел, — всё это ушло. Или, по крайней мере, стало слабее. Дазай больше не цепляется за него так же бесстыдно, не требует катать его на спине и не подбивает Ацуши разделить с ним еду рот в рот, чтобы увидеть, как тот взрывается от смущения. По мнению Ацуши, теперь он стал гораздо тише. Не тише, потому что это все еще Дазай, а Дазай никогда не замолкает полностью, но теперь в нем чувствуется какая-то дистанция, сдержанность, которую Ацуши не может не заметить. Ацуши замечает всё, что касается его сэмпая. Они по-прежнему приходят к Дазаю после школы, по-прежнему втискиваются в тот же футон, как всегда, по-прежнему делятся закусками, разбирая старые фильмы с саркастическими комментариями. Со стороны ничего не изменилось. Но Ацуши чувствует, как тяжесть невысказанного давит на него на каждом шагу. Потому что как бы отчаянно Дазай ни притворялся, Ацуши все равно помнит. Он помнит жар тела Дазая, прижимавшегося к его телу в крошечной каморке. Он помнит горячее дыхание сэмпая у самого уха, звук его голоса, срывающегося на отчаянные стоны, когда они двигали бёдрами вместе. Он помнит, как он цеплялся за его талию, как Дазай цеплялся за него, словно утопающий за бревно. Он помнит мольбы Дазая, резкие и беззастенчивые: «Пожалуйста, не останавливайся». Сэмпай так по отношению к кохаю не поступает. Это не упражнение по укреплению связей в клубе, и это, черт возьми, не был урок поцелуев. Это было… что-то другое. Ацуши хочет сделать вид, что не понимает, почему такая безобидная «тренировка» зашла так далеко, но он не идиот. Он, конечно, невнимательный — Дазай постоянно его за это поддразнивает, — но как только кусочки пазла складываются в единое целое, Ацуши обычно видит общую картину. И теперь эта картина смотрит на него так очевидно, что ему хочется удариться головой об стену, чтобы забыться. Как оказалось, Дазаю он нравится. Нравится ему, нравится. Ого! Прямо открытие. Но когда Ацуши прослеживает их путь, всё становится понятно. Дазай просто липнет к нему. Только тащит его домой каждый день. Мори как-то жаловался, как мало у них было гостей до того, как Дазай подружился с Ацуши, поэтому постоянные приглашения вдруг кажутся… другими. Предложение попрактиковаться в поцелуях после той странной стычки со школьницей, которая, возможно, была влюблена в Ацуши? Дело было не в том, чтобы спасти Ацуши от неловкости. Дело было в том, что Дазай пытался заявить о своих правах раньше других. Как всегда, облекая это в интригу. Ацуши, честно говоря, должен был это заметить за много миль. Дазай живёт странными интригами. Но главный вопрос: что обо всём этом думает Ацуши? Ну… он признается, что счастлив. Потому что из всех людей в школе, из всех в его жизни, именно Дазай любит его. А Ацуши нравится Дазай. Не только за то, как он может быть милым, когда захочет, или жестоким, когда это его забавляет, или неожиданно добрым, когда того требует момент. Ацуши нравится, что Дазай — это собрание противоречий, стеклянная призма, отражающая сотни разных цветов в зависимости от освещения. Большинство людей видят лишь фрагменты, может быть, только острые грани. Но Ацуши нравится думать — когда они вдвоем лежат на футоне Дазая и спорят об ужасном финале фильма, — что он улавливает проблески настоящих цветов, тех, которые Дазай скрывает от всех остальных. И, возможно, именно эти цвета Ацуши хочет сохранить. Эта мысль ужасает его. Он затягивает с этим несколько дней, притворяясь, что не зацикливается на этом, притворяясь, что ему всё равно, что Дазай больше не прикасается к нему так, как раньше. Он смеётся над шутками, ест бэнто, идёт домой рядом с ним, как всегда. Но каждую ночь, когда Дазай растягивается рядом с ним на узком футоне, и его дыхание размеренно и медленно, словно он притворяется спящим, Ацуши лежит без сна, уставившись в потолок. Сердце никак не успокаивается. Что-то должно произойти. Только после занятий в клубе в пятницу Ацуши достигает своей критической точки. Они последние в классе, расставляют стулья ровными рядами после того, как Куникида, как обычно, объявил их обсуждение поэзии «непродуктивным». Ранпо рано ушёл, Танидзаки и Наоми потащили друг друга домой, а по классу раздаётся тихий скрежет дерева по плитке, когда Ацуши задвигает последний стул на место. Позади него Дазай потягивается, лениво зевнув, и поднимает руки над головой. — Ну что ж, это была пустая трата прекрасного дневного света. Честно говоря, Ацуши-кун, я бы лучше вздремнул, чем слушал, как Куникида разглагольствует о поэтическом разглагольствовании. Ацуши фыркает, закатывая глаза, но чувство юмора сдавливает ему грудь. Потому что он знает, что будет дальше. И действительно, Дазай подходит ближе, его улыбка чуть шире, чем нужно. — Пойдём? Мой футон зовёт, и у меня есть коробка мороженого моти с твоим именем. Ацуши моргает. — Ты уже решил, что я снова останусь? — Конечно, — лучезарно улыбается Дазай, ничуть не раскаиваясь. — Каким бы я был сэмпаем, если бы не позаботился о том, чтобы о моём драгоценном Ацуши-куне как следует заботились? Сердце Ацуши сжимается. Он больше не может так притворяться, не может бесконечно ходить вокруг да около того, что, как им обоим известно, произошло. Его кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони полумесяцами. Он знает, что ему нужно делать. До дома Дазая они шли тихо. Слишком тихо. Обычно Дазай болтает без умолку — нелепыми шутками, странными отступлениями или какими-нибудь непродуманными махинациями, чтобы проверить, насколько сильно он сможет опозорить Ацуши, прежде чем они дойдут до его порога. Но сегодня всё иначе. Дазай один раз что-то напевает себе под нос, дважды пинает камешек, но не нарушает тишину. Это не имеет значения. Потому что грудь Ацуши и так переполнена шумом — сердце колотится, мысли несутся — что даже если бы Дазай нёс чушь, Ацуши сомневается, что он расслышал бы его как следует. Его решение теперь окончательное. Это странное напряжение, которое душило воздух между ними, делая каждый общий футон и каждый косой взгляд невыносимыми, должно прекратиться. Он должен стать тем, кто это сделает. Потому что если они будут продолжать притворяться, если будут вечно кружиться в этом танце «тяни-толкай», они никогда не сдвинутся с места. И именно этого Ацуши хочет больше всего на свете: сделать последний шаг через черту. Он не знает, как выглядит будущее, или как держать в руках нечто столь сложное, как Дазай Осаму, но он хочет попробовать. Он хочет увидеть, что может расцвести между ними, если он перестанет бояться и просто… скажет это. Поэтому к тому времени, как бумажные фонарики дома Дазая начинают слабо светиться в сумерках, Ацуши уже собирается с духом. Ладони вспотели. Горло сдавило. Желудок перевернулся, словно он проглотил целый улей. Но он готов. Почти. Внутри они чувствуют запах еды раньше, чем Мори. Ацуши моргает, видя уже накрытый обеденный стол, от которого поднимается пар, слишком уж роскошный для обычного буднего вечера. Элиз вбегает из кухни, её ленточки развеваются в волосах, а маленькие ручки сцеплены за спиной, словно она прячет озорство. — Папа сегодня приготовил ужин! — гордо объявляет она, и глаза ее блестят. Мори следует за ней, как всегда спокойный, с вежливой, но нечитаемой улыбкой. — Я подумал, что было бы неплохо хотя бы раз. Садитесь, оба, пока еда не остыла. Дазай насвистывает и без колебаний плюхается на стул. — Вот это уже подозрительно. Ты никогда не готовишь, если только не хочешь кого-то подлизать. Мори игнорирует его, хотя Ацуши клянётся, что уголок его губ дрожит от лёгкого веселья. Элиз хихикает и тянет Ацуши к стулу рядом с Дазаем, практически вдавливая его в землю, пока он не сядет. Всё кажется обычным. Слишком обычным. Отчего тяжесть в груди Ацуши становится ещё тяжелее, потому что он знает: то, что он собирается сделать, совсем не нормально. Ужин начинается довольно приятно. Элиз болтает о прошедшем дне, Мори вежливо и заинтересованно напевает, Дазай строит гримасы Ацуши всякий раз, когда тот отворачивается. Ацуши пытается есть, но каждый кусочек кажется слабым, размытым волнением. У него горит шея. Он чувствует, как слова сидят там, ждут, требуют, чтобы их произнесли. Наконец, когда Мори останавливается, чтобы налить им чай в чашки, Ацуши выпаливает это прежде, чем теряет самообладание. — Господин Мори? Три головы поворачиваются к нему. Лицо Ацуши так пылает, что, кажется, от воротника идёт пар. Он слишком крепко сжимает палочки, дерево впивается в ладони. Но пути назад нет. — Я... я хотел спросить, кое о чём, — на последнем слове его голос смущённо дрогнул. Мори наклоняет голову, выражение его лица становится терпеливым. — Да? Ацуши с трудом сглатывает, дыхание перехватывает. Шея словно горит, словно само солнце палит его, но он всё равно выдавливает из себя слова. — Вы бы... вы бы не возражали, если бы я встречался с вашим сыном? Тишина. Все разговоры мгновенно прекращаются. Дазай давится водой и так сильно кашляет, что чуть не опрокидывает стакан. Элиз ахает, подносит руки ко рту, а глаза становятся круглыми, как блюдца. А Мори… Мори просто смотрит на него, приподняв брови в редком для него выражении удивления, словно у Ацуши внезапно выросла вторая голова. Ацуши хочется провалиться сквозь пол. Секунды тянутся, словно часы. В ушах шумит кровь, приливающая к ним. Он отчаянно мечтает отмотать время назад, засунуть слова обратно в глотку, сделать вид, что этого никогда не было… Затем Мори ставит чашку на стол, аккуратно складывает руки перед собой и смотрит на Ацуши взглядом, который Ацуши не может толком прочитать. — Я не возражаю, — наконец спокойно говорит он. Ацуши моргает. — П-правда? Мори качает головой. — Нет. Но мне любопытно — почему ты спрашиваешь меня об этом? — Его взгляд становится острее, хотя тон остаётся спокойным. — Судя по тому, как вы себя ведёте, я думал, что вы с Осаму уже встречаетесь. Все тело Ацуши сжимается. Что?! Дазай замирает рядом с ним. Элис моргает, переводя взгляд с одного на другого, словно в её голове только что щёлкнули кусочки пазла. Лицо Ацуши заливает жар, такой сильный, что он чуть не падает со стула. — М-мы не! По крайней мере… я имею в виду… — Его слова спотыкаются друг о друга, бесполезные и полные паники. Но с точки зрения Мори, сжимая желудок, он понимает, что, вероятно, так оно и есть. Постоянные совместные походы домой. Совместное спальное место по ночам. Бесконечные препирательства, шёпот и шутки, которые слышны только внутри. Со стороны, конечно, они выглядят… как пара. Горло сводит. Губы дрожат. Каким-то образом ему удаётся изобразить на лице робкую улыбку. — Ну... по крайней мере, теперь у меня есть ваше разрешение, — бормочет он сдавленным голосом. Мори тихо и тепло усмехается. — Из всех друзей Осаму, Ацуши-кун, ты единственный парень, которого я бы одобрил. Похвала обрушивается на Ацуши, словно цунами. Сердце замирает, грудь так сильно вздымается, что почти болит. Он автоматически опускает голову, пытаясь скрыть свою нелепую ухмылку, но ничего не может с собой поделать. — С-спасибо. — Выдавливает он из себя тихим, но искренним голосом. Он не смеет взглянуть на Дазая. Он чувствует, как этот взгляд жжёт его лицо – сильнее смущения, острее любопытства, – но не отрывает глаз от тарелки. Он не обязан ничего объяснять Дазаю, по крайней мере, сейчас. Особенно после того, как их так называемые «тайные уроки» закончились тем, что Дазай украл его первый поцелуй. Ацуши отправляет в рот ещё один кусок, усердно жуёт и делает вид, что разговора не было. Мори довольно спокойно продолжает, Элиз снова хихикает, как будто ничего не случилось, и ужин продолжается под звон палочек и гул светской болтовни. Но у Ацуши покалывает кожу, учащается пульс, а Дазай рядом с Ацуши очень, очень тихий. Вскоре тарелки опустели, смех Элис затих, а запах мисо всё ещё витал в воздухе. Ужин закончился слишком быстро, на взгляд Ацуши. Он едва успел проглотить последний кусок, как вдруг выпалил: — Я могу помочь с посудой, мистер Мори. Мори отмахивается от него с непринуждённой улыбкой, уже расставляя миски в аккуратные стопки. — Не нужно. Гости не должны трогать домашнюю работу. Расслабься, Ацуши-кун. Я обо всём позабочусь. Ацуши открывает рот, чтобы возразить, – потому что ему как-то не по себе: его так вкусно кормят, а он не помогает, – но прежде чем он успевает что-либо сказать, пальцы Дазая крепко сжимают его запястье. Сжатие крепче обычного, рывок настойчивее. — Да ладно тебе, — говорит Дазай легкомысленно, слишком легкомысленно, хотя его улыбка не достигает глаз. Ацуши спотыкается, когда его рывком отрывают от стола, едва успев уловить широко раскрытые глаза Элизы и понимающий смешок Мори, прежде чем коридор поглотил его. Он позволяет себя тащить, потому что так происходит с Дазаем: он тянет, Ацуши следует за ним, так было всегда. Но сегодня вечером в тишине есть что-то резкое, что-то тяжёлое давит на грудь Ацуши, когда они поднимаются по лестнице. Каждый раз, когда он пытается украдкой взглянуть на Дазая, всё, что он видит, — пустую маску. Ни ухмылки на губах, ни озорного блеска в глазах. Только гладкая, нечитаемая пустота. Ацуши хочется вздохнуть. Конечно. Дазай, конечно, прячется под маской, когда это нужнее всего. Он всё держит в себе, завязывает в аккуратные узелки, прячет за умными словами и драматичными жестами. Ацуши уже это знает. И всё же, видя это пустое выражение лица, обращенное ко всему миру, а не к нему, у него сжимается желудок. В следующее мгновение он ударяется спиной о знакомую стену спальни. Дазай вталкивает его внутрь, резко захлопывает дверь и запирает её. Какое-то мгновение Дазай просто стоит спиной к Ацуши, всё ещё держась за ручку двери, словно упираясь в нечто, невидимое для других. Его плечи поднимаются в глубоком вздохе, а затем он спрашивает — тихо, опасно тихо: — Что это, черт возьми, было внизу? От холодности его тона у Ацуши по спине пробегает дрожь. Не страх, не страх – он никогда не боялся Дазая, – а тревога, нервозность, потому что он не видит его лица. Он не знает, что его ждёт, когда Дазай наконец обернётся. Ацуши осторожно опускается на футон, на котором они спали уже сотню раз. Ткань под его ладонями мягкая и слишком знакомая. Он сидит, словно студент, собирающийся декламировать ответ, и с колотящимся сердцем произносит: — Я… спрашивал у твоего отца разрешения… встречаться с тобой? Наступила оглушительная тишина. Когда Дазай снова заговорил, его голос всё ещё холоден. — Тебе не нужно было разрешение. — Он опускает руку с двери, пальцы сжимаются. — Тебе не нужно было поднимать такой вопрос за ужином. И самое главное… — Он наклоняет голову, всё ещё не глядя на него. — Тебе не нужно было идти к моему отцу, не сказав сначала мне. Эти слова жгут, резкие и точные, и раздражение вспыхивает в груди Ацуши. Он выпрямляется, хмуря брови. — Это очень мило с твоей стороны, — резко говорит Ацуши, и резкость в его голосе удивляет даже его самого. — Ты не доверился мне, когда решил украсть мой первый поцелуй. Или когда запер меня в каморке и… — Его лицо горит, но он продолжает: — …и стонал мне в ухо, как сумасшедший, под предлогом твоих дурацких «секретных уроков». Это вызывает реакцию. Плечи Дазая напрягаются. Всё его тело напрягается, словно марионетка, которую дергают за ниточки. Он молчит, даже не дышит какое-то время. Напряжение спадает, и Ацуши почти жалеет о сказанных словах – почти. Затем Дазай мягко спрашивает: — Ты… расстроен из-за меня? Тон теперь другой. Не холодный. Не резкий. Уязвимый, нерешительный, каким Ацуши его ещё никогда не слышал. Это застаёт Ацуши врасплох. Раздражение утекает, как вода сквозь пальцы, оставляя лишь удивление и странную боль в груди. Он быстро качает головой. — Нет. Конечно, нет. Если бы я был расстроен, как думаешь, я бы спросил твоего отца, могу ли я встречаться с тобой? Ответа по-прежнему нет. Дазай не двигается. Не смотрит на него. Ацуши сглатывает, чувствуя, как комок застревает в горле. Он заставляет себя продолжать, говорить слова, которые терзали его уже несколько дней. — Ты мне нравишься, Дазай. Правда. И я был бы… очень счастлив, если бы ты принял меня как своего парня. Наконец Дазай поворачивается. У Ацуши перехватывает дыхание. Лицо его сэмпая покрылось тёмно-красным румянцем, румянец распространился до самых ушей. Он опустил глаза, избегая взгляда Ацуши, а его длинные пальцы нервно сжимаются, словно он не может решить, спрятать их или протянуть. Дазай — шумный, бесстыдный, невозможный Дазай — выглядит застенчивым. Застенчивый и безмолвный. Ацуши смотрит на него, а затем широко улыбается. Сердце у него замирает от этого зрелища, потому что Дазай никогда раньше не выглядел так, ни перед кем. — Ух ты, — тихо говорит Ацуши. — Ты выглядишь очень мило. Немного жалко, но… очень мило. Дазай стонет, проводит рукой по лицу, но румянец не исчезает. Ацуши рассмеялся, звук стал тёплым и свободным, и он протянул руки. — Иди сюда. Можно тебя поцеловать? Пожалуйста? Это займет всего секунду. Затем Дазай ныряет к нему на колени — размытое пятно жара и движения, выбивая воздух из легких Ацуши, а их губы сталкиваются в том, что станет одним из многих поцелуев.