Исход

Миша сейчас стоял перед большим, овальным зеркалом, висящим на стене у входа в номер и, от чего-то, он решил именно сейчас получше рассмотреть себя. Все это время он жил как придется, с кем придется и, зачастую, сколько придется. В тех домах, где ему удавалось пожить, не было таких больших зеркал, а уж тем более в витиеватых рамах (рука невольно кладется на окрашенное золотой краской дерево, постепенно опускаясь ниже и оглаживая причудливые узоры). Ещё пару лет назад он, казалось бы, выглядел сильно младше. Ну да, убивать своего отца пришлось таким, но сейчас... За это время он как-то резко вырос, стал крупнее и таким же хмурым, невольно подражая въевшимся в лица взрослых гримасам. Казалось, может это нормально? В какой-то момент у юных мужчин наступает тот самый момент стремительного роста, но быть может он так помрачнел вместе со своим народом, что ожидал революционного чуда, счастья с падением оков, а не очередную войну. Но теперь не со странными «чужими», иностранцами, а порой со своими недавними господами. Последние года были крайне тяжелыми – голод, безработица, многие дети осиротели и оказались брошенные на произвол судьбы (и сам Миша некоторое время был с ними). Власть была вынуждена ослабить свой хват, пока народ все никак не мог отдышаться. А вместе с ними и их воплощение – пока всем непросто, в отличии от своего отца, маленькое воплощение прилагал все усилия для помощи своим гражданам, порой, может, перебарщивая со способностью своего организма к возрождению. Михаила не часто допускали к присутствию во время различных официальных мероприятий, хотя сам Владимир Ильич был очень добр к мальчику. Если уж и случалось, что воплощение скромно сидело среди них и вслушивалось, то внимание на него обращали при подъеме крайне спорных предложений. По реакции этого парнишки можно было предугадать примерные общественные настроения. Оттого не ясно зачем ему был дан отпуск в другой стране. Так обидно, ведь пока дипломаты трудятся, Миша тоже мог помочь сейчас кому-то. Времени смириться с собственным бездельем на ближайшие несколько дней было предостаточно, но только по прибытию в Рапалло ему сказали с кем будут эти несколько дней. С немцами! Да, вроде как они здесь для того, чтобы, грубо говоря, утвердить существование друг друга, но ведь они оба сейчас в таком плачевном состоянии. Они новоявленные, неладно скроенные государства, оказавшиеся отрешенными и вычеркнутыми для остального мира. По крайней мере так думают важные дяденьки из Антанты, пока же, к примеру, у них самих уводили территории в Азии. Быть может, такой союзник как Германия действительно поймет как никто другой, но странное чувство недоверия все равно роилось где-то глубоко внутри. Авось, ещё чего-то ещё и выпросить для себя попробуют. А им, между прочим, и самим приходится церкви на золото разбирать. Впервые за долгое время оставшись наедине с собой, Романов понял еще кое-что – он скучает по своим маленьким товарищам. Изначально многие люди полагали, что Миша – воплощение РСФСР, но планомерно, с появлением остальных республик, на их территориях рождались свои воплощения, совсем-совсем крошки. И даже в Москве появился маленький белокурый мальчик. Тогда-то и стало ясно, что Михаил – воплощение чего-то большего, нежели одной республики. Но он не успел нормально привыкнуть к этим детям, как уже уехал. Ладно, если сегодня все пройдет хорошо, что у воплощений, что у людей, то времени на привыкание и развитие у них всех бок-о-бок будет целый вагон и маленькая тележка. Интересно то, что сегодня их двоих отделили от самых важных дел - такое для Миши вполне привычно, но может вот что тяжело – придаться совершенному безделью. Ему действительно нужен этот отдых? В его дверь стучат совсем рядом, а сделать это мог только один человек. Такой-же как и он, оставшийся один в отеле, немецкий юноша. Пара четких движений перед зеркалом, пока волосы чуть убираются в бок, последний контрольный взгляд на свое отражение и русский готов выходить. Руки странно, почти незаметно немеют при касании к дверной ручке, поворачивая ее. Да, вот ещё кое-что. Сегодняшний вечер его пройдёт в компании того парня, которого Миша увидел один из первых, прежде чем на него взглянул весь мир и даже сама история. Воплощение Веймарской республики, по совместительству, тот, с кем у него была поножовщина до рождения. Сейчас неимоверно стыдно, что он так просто дался, проиграл…Но что было - то прошло. Сейчас они должны быть как можно вежливее друг с другом, надобно замять детские потасовки. Он открывает дверь. Смерив не слишком высокого парня взглядом (по сравнению с собой, стоит заметить), на пару секунд он вскидывает брови в каком-то смутном чувстве. Странная и не ясная ухмылка расплылась на лице Миши. Его спутник, будто ребенок, рассматривает кого-то вроде индийского слона. Сравнение не самое изящное, но точное - на Мишу глянули снизу-вверх так, будто он что-то такое-же большое и тяжелое. А вот с угла обзора Романова, Веймар выглядел пусть и по-армейски крепким, но все же каким-то хрупким. У него будто было тело мужчины, но голова женская. Странно, непривычно, но даже изящно. А после немец открывает рот. - Приятная встреча, - хмыкнув, сказал он - пошли уже, хватит там киснуть. - Даже не столько строго, насколько капризно, затребовал тот. Вернее - скорее всего парень хочет на первый этаж, в казино и бар. Все же неловко, что людей здесь совсем нет, ведь от такого предположительного изобилия в развлечениях глаза невольно разбегаются. Уже направившись следом, как это суетливое воплощение подле опомнилось. Точно, они должны представиться. Да, может он и слышал тогда, на пляже, имя Миши, тогда ещё мальчишки, но сейчас им стоит познакомиться более формально. - Михаил Романов Александрович - внутри аж все сжалось. Не любит он свой голос, по крайней мере сейчас. Какой-то он весь… Слишком глубокий и низкий. Опять же Миша не столько стар. А ещё он ненавидит говорить этим голосом эту фамилию и отчество. Жалко, что их связывает вообще хоть что-то. Лучше бы Миша родился человеческим сиротой. Во всяком случае приятнее, чем быть сыном этого гада. Пожимая руку спутнику, когда социалист сжимает его ладонь, то чувствует, что она очень мягкая и изнеженная. Так ещё и из-под формы показались чужие худые запястья. Изначально он решил, что ему показалось, оттого рукопожатие вышло неприлично задержавшимся. Фридрих. Просто Фридрих и никаких излишеств. Спускаясь следом за белокурой фигурой в вестибюль, они следуют до комнаты, приглашающей их позолоченными узорами на двухстворчатых дверях. В глазах немного рябит от не слишком хорошего освещения. Скорее всего, интимный полумрак был здесь специально, и все же если считать сколько от этого виднеется темных, прямо не узримых мест в столь небольшой комнате, то такой большой цифры не существует. За барной стойкой в отдалении под отличительно хорошем освещении стоял одинокий бармен и натирал бокалы и стаканы, за неимением других посетителей сегодня. Войдя в комнату, Михаил посматривает на своего спутника и замечает, что он замер и замешкал на пороге, а приглядевшись видит, как немец щурится. Странновато - здесь вроде и темно, но не до такой же степени? Сам же Миша предполагает, что это сделано ради того, чтобы люди, играющие здесь, просто не могли уследить за течением времени за окном и тратили тут свои деньги без конца. Эта заминка оказалась недолгой, они разбредаются по комнате. Немец – осматривает игральные столы, а Миша задерживается около бармена. Непривычная вседозволенность от безлюдности вокруг заполняет его, когда тот наклоняется и бархатным полушепотом просит у мужчины «сигарет, покрепче». Русские сигареты оказались любезно поняты как итальянские «sigarette» и, не очень молодой мужчина, лет 40, достает откуда-то из-за стойки элегантную шкатулку с широкими и ароматными сигарами, а также пепельницу, расписную будто бы под мрамор, хотя наощупь была очень хрупкой. Такая хоть пепел выдержит? Поглядывая, как Веймар крутится у бильярдного стола, советская республика решает добавить ещё кое-что. Он делает круговой жест рукой и что-то также негромко говорит с барменом по-русски. Удивительно, но вполне доходчиво. Тот немного напряженным взглядом смерил своих гостей и, с кивком, послушно удалился. Как поразительно, но интересно - будь Миша сейчас не здоровым парнем с грубым голосом, то стали бы его так беспрекословно слушать? Пройдя к островку света от люстры, что висела над столом, парень ставит на ближайший, именно для подобного предназначавшийся, столик портсигар и послушно берёт кий, внимая чужим действиям, пока Фридрих предлагает игру, после, сознаваясь, что будет делать это впервые. - Конечно сыграем. Пусть эта партия будет пробной. Пройдясь вокруг, он не спешит, но зато замечает небольшой уголок для игроков. Полочка для, очевидно, вышедших из игры шаров, висящие на стене дополнительные кии, доска для ведения счета и брусочек зеленого мела. Именно он и нужен. Взяв этот кубик своей, не особенно изящной и большой, рукой, второй держа бильярдный кий, натирая, он покрывает его тупой кожаный наконечник сыпучим порошком. Делая это намеренно на глазах у своего "ученика", после он и ему дает сделать тоже самое. А откуда же Романов знает о том, как играть в бильярд? Секрет кроется на поверхности, в фамилии воплощения - папочка, дорогой и любимый, научил его "Чтобы в высшем обществе появляется не было стыдно с ним", и, как оказалось, даже такое глупое знание может пригодиться. Пока беловолосый был занят, неспешной походкой совет продолжает следовать вокруг. На столе уже была заботливо выложена аккуратная горизонтальная пирамидка из шаров, будто бы ждавшая их. Наклонившись, он делает первый удар по треугольнику, начиная тем самым игру и разгоняя множество разноцветных жемчужин по поверхности. Так как спешить некуда, Михаил в пол шага оказался у того самого столика рядом. Открывая крышку данного ему портсигара, что, при ближайшем рассмотрении, кажется сделан из неоднородного сплава железа, он достает из него странную сигарету. Широкая, ароматная - выглядит как что-то усредненное между неумелыми пухлыми самокрутками юношей студентов и импортными папиросами. Только вот от второго воплощение республики воротит, страшно Миша их не любит, а вот отец прямо укуривался. Так или иначе, это кажутся все же не они. И так даже лучше. Придерживая сигарету мизинцем и безымянным пальцем, он зажигает спичку и, когда та справляется со службой и кладется в пепельницу, Михаил делает первую тугую затяжку. Табак явно отличный, вкусный, местный. Это чувствуется даже от слегка приятного вкуса на нёбе после дыма. Только вот, отвлекаясь на курево, кажется, он подзабыл об своем спутнике, что, несмотря на свое озвученное неумение, попробовал принять позу для удара. Зрелище милое, но стоило его немного прервать. Издеваться над чьей-то неопытностью Михаил не намерен. Опуская горящим кончиком в пепельницу свою только начатую сигару и отставляя кий к стене, скоро уже Романов возрос рядом с немцем. - Если не возражаешь…? – мягко интересуется тот, прежде чем прижаться к Фридриху вплотную, неуклюже накрывая собой. Пара движений, и вот уже чужое тело послушно принимает нужную позицию за русским. Одна его рука поверх той, что держит кий, а другая помогает второй прицелиться. Ноги, спина, торс также стоят очень удобно, но от прижимания сзади может быть неловко. - Главное попасть в центр шара. - Его тяжелый голос сейчас звучит очень близко, а под легкой раскачкой Веймар вместе с ним медленно готовится к удару, правда для этого двигая "тросточкой" вперед-назад, пока та скользит на подрагивающих пальцах немца. Тот послушно повторяет за ним движения теперь самостоятельно. По спине бегут мурашки от ощущения того, что практически под ним находится кто-то такой маленький и хрупкий, пусть и напряженный, как натянутая и время от времени содрогающаяся струна. Но с виду, а также вспоминая очевидно военное детство Фридриха, тот не настолько беззащитен как кажется на первый взгляд. От этого даже приятнее - Михаилу как-то по-особенному нравится, если человек рядом с ним такой же волевой, смелый и стойкий. Если он на равных с воплощением Советской России характером, тогда и на телесные отличия можно закрыть глаза. Соперник делает удар и все проходит отлично - шар четко вписался в два другие перед ним и один попадает в лузу. С улыбкой за маленькую победу немца, Романов выпрямился и вновь стал обходить стол кругом, одновременно присматривая лучшее место для своего удара (ведь нет лучшей мотивации к учению, кроме как хоть легкая конкуренция), подхватывает убранный в сторонку кий и, ступая до шаров в ямке, он посматривает на воплощение по другую сторону от стола. Теперь, глядя на него с такой стороны, становится предельно ясно, что и он постарался приодеться. Как это удалось понять? Да очень просто. Невооруженным взглядом видно, как одежда хоть и сидит на нем правильно, но все равно стесняет - брюки вынуждают того странно вилять бедрами от дискомфорта время от времени, рубашка расстегнута да закатана в рукавах от духоты, а жилет в темный васильковый цвет брюк неловко ужимает миниатюрный торс. Уже выудив и составив шары на полку для подсчета, совет понимает, как бы ему было привычнее видеть немца - в обычной, может опоясанной, но свободной рубахе, без фарсового приличия и стесняющей галантности. Представляя его таким, немцу в фантазиях даже дышится свободнее, аж сердце радуется. Хотя, из обеих этих картин странно выбиваются красные пряди на молочных волнах волос воплощения. Но, что необычно, его это и не портит. - 1:0 в пользу немцев, - парень чуть усмехается. После, пройдя пол шага до пепельницы, сделал новую быструю затяжку, приятно прогоняя дым по гортани. Выдыхая его через нос, словно китайский дракон, он смотрит на получившуюся картину перед собой. Наконец, присмотрев достойную позицию, Миша наклоняется и, уже более отработанными движениями, ударяет по белому битку, но вот незадача - он отталкивается от бортика не в том месте и продолжает бороздить просторы стола. 1:0. Парень внимательно послеживает за чужой позой для нового удара и невольно усмехается. А когда тот подходит, то ясно от чего так он - в порыве азартности немец уж очень криво держал спину, загнувшись в правую сторону. Теплая, что ощущается даже сквозь одежду, большая рука ложится на чужой бок, аккурат в районе талии, и тянущим движением чужая осанка выравнивается. Может, привык сидеть он так, согнувшись в три погибели? Но во всяком случае стало заметно, что и кием двигать стало более удобно, размашисто. Комнату заполняет громкий звук стучащих друг по другу и перекатывающихся сфер, словно бы никогда не пробуемые Мишей гладкие конфеты из карамели. Белый шар с силой ударяет по одному, запустив того в сторону другого и уже вместе они рассекают натянутое сукно до самой лузы, упав с тем же аппетитным постукиванием друг о друга. Пусть только прибывший сюда для переговоров Парфентий Юрьевич где-то накосячит или ляпнет не то - Миша такую взбучку устроит ему... Резко он переменил мнение об этом парне, в котором еще узнавался тот пылкий мальчишка с пляжа. В перерывах между ударами, в такой терпкой и густой атмосфере, пока Миша докуривает сигару, тот замечает, как Германская республика смотрит на него, отходя от стола. Столкнувшись взглядами, тот сразу же выдает: - Ты так подходишь этому месту, - говоря это, он проходит к стене облокачивается. – я бы, может, и зарисовал. - Так ты рисуешь? - задается вопрос, пока совет откидывает тлеющий окурок в пепельницу и берется за кий. Вальяжно натирая наконечник мелом, тот все еще слегка вскинул брови. Да уж, а удивиться есть чему - Фридрих, как показала жизнь, не только достойно сражается (мелькает в мыслях - будто змей, какая-нибудь ядовитейшая из ядовитых), но еще и человек искусства. Даже завистно становится - "папенька" мало занимался воспитанием в Михаиле человека, пришлось поздно учиться всему самому, когда же собеседник оказался очень одаренным в столь разных областях, а быть может, и во всех. Задумавшись, Романов понимает, что при возможности хотелось бы попробовать что-то такое, ну...Возвышенное, живопись иль игру на инструменте, но все некогда… В общем, он однозначно начинает ему нравиться. Воплощение неосторожно отдергивает вниз белую, совсем скромную гимнастерку, опоясанную добротным ремнем с серебристой прямоугольной бляхой, за которой, если по нужному потрогать, можно нащупать отсек как у коробка спичек. Он, да и хорошенькие сапоги, возможно, даже из настоящей кожи пошитые, что смотрели своими островатыми, но притупленными на концах носками с тем же неясным радушием, что и их владелец, были гордостью Михаила. С должным бахвальством нужно отметить, что Романов собирался на эту встречу тщательно, своими силами прихорашиваясь. Хотя и не в духе простого народа было наряжаться праздно и помпезно, но опрятным внешним видом хотелось удивить. Тем более, если встреча столь важна. Подойдя к столу с подготовленным кием, он подготовительно встает в позу и неспешно целится и именно в этот момент задается вопрос, продолжающий неожиданно развязавшуюся беседу не об их государствах, а о них самих. - И как бы ты назвал эту картину? - и вновь невольно уголки губ союза ползут выше. Секундно переведя глаза на рядом стоящего блондина, шару везет ускользнуть от наконечника и тот получает смазанный удар. Красный шар с тройкой в центре белого круга на нем, по которому только что по неосторожности нанес удар русский, перекатывается по зеленому бархатистому покрытию стола к самой лузе, но, к сожалению, ударяется, запущенный не под тем углом, совсем почти и попав в неё, но стукаясь о бортик, возвращается в центр стола. И, будто бы этого мало, останавливаться так, что выстраивается в ряд с другими двумя шарами. Он уступает игровое поле сопернику, размышляющему в эту секунду над вопросом Миши. Ему не хотелось выглядеть странным, когда он выражает интерес к этой теме, но разве она столь уж плоха? - Наверное, что-то около... мм, "Исход"? А ведь и вправду, название "исход" здесь смотрится как нельзя лучше. К примеру, через несколько десятков лет, когда четкие отношения Германского государства и Советской России будут ясны, то все наверняка будут оглядываться на сегодняшний вечер как на их самое начало, пока сами считают свое положение исходным, конечным. Естественно, хочется верить, что переговоры пройдут пренепременно хорошо. А что вообще значит это слово? «Исход». Понятие исхода синонимичен со словом результат. Когда наступает конец, то приходит время пожинать плоды. В эти плоды можно вкладывать все силы, заботу и любовь, но в конце концов любимое чадо, что ни в чем не нуждалось, все равно бросает родителей. И это в лучшем случае. Вместе с результатом приходят и последствия. Но что такое исход для Михаила Романова? Существует чудесная английская поговорка – «Надейся на лучшее, готовься к худшему». Миша всегда придерживался этой идеи, ведь когда ты воплощение, так еще и юное, страны что не принимается всем остальным миром нужно постоянно держать нос по ветру и в самые спокойные времена. Но кое-что ему не дает покоя в мыслях, где он думает о будущем – исход никогда не будет справедливым ко всем. Каждому хочется верить, что их личный исход будет честным, соразмерным затратам. Но игра не всегда стоит свеч. Бросая последнее тело в округлый котлован, появившийся этой ночью от обстрела, многие солдаты спешат отойти от рыхлой пропасти. Возвышаясь над множеством вывернутых под неестественным углом мужских трупов, тяжело всматриваться в них и узнавать каждого поименно. Это все, что они могут сделать для них напоследок, надеясь, что без конца содрогающаяся земля укроет их, примет и упокоит. Воплощение СССР не может и шага сделать от них. Он был их офицером. Он их подвел, не уберег. Они отбили город, но смерть каждого из лежащих здесь ощущается как своя собственная. Сейчас миллионы мужчин умирают вот так же – Совет чувствует все это. Каждый солдат, что не вернется домой и останется в неизвестном месте отзывается в сердце у него. Слишком тихо, непривычно. Даже армейские сапоги ступают без звука, словно это шла не рота, а ее бестелесный призрак. Отрывистое перекидывание фразами среди тех, кто остался, давало прийти в себя. Обычно гулкие скелеты зданий молчали в унисон. Им нужно было занять место для ночлега, где переждать еще одну холодную ночь. В городе все еще небезопасно. Периферии Сталинграда заняты партизанами, уцелевшими фрицами и одинокими солдатами, а центр – вывернут наизнанку. Они скитаются в поисках уцелевшей крыши над головой. Миша смотрит на них, совсем молодых парней, что старательно кутаются в совсем не греющие куртки и дуют на заледеневшие руки. Где-то позади виднеются тоненькие столбики дыма – кто-то закурил. Вероятно, где-то среди них идет Рома. Они все следуют за воплощением, будто он их наваждение, спасительный огонь, но всегда знает ли сам Романов как им поступить? Как и многие здесь, он учился войне на практике. Им приходится занимать полу-подвальные этажи. Тяжело выбирать между возможностью быть застреленными через выбитые окна и быть раздавленными грудой, что осталось от некогда жилого здания. Он знает, что они таскают некоторые вещи из квартир наверху, когда вызываются обойти их для безопасности. Кто попадается – тех он пожурит, но перед другими, для вида. Они все спасаются, как могут и он их не винит. Они почти не разводят огонь, но сейчас эта предосторожность бессмысленна – пол города в обломках и пламени. Трясущиеся юноши жмутся друг к другу, протягивая костлявые кисти к костру, другие соображают еду на всех, а Миша наконец может побыть один, пока они в хрупкой, но безопасности. Он сидит поодаль, развернув карту области перед собой и соображая как им двинуться дальше. Но никому не ведомо, что большая его фигура в думах осторожно вынимает из кармана портсигар, тихо открывает его и выуживает деревянными от мороза пальцами запачканную табаком бумажку. Тонкую и слегка потрепанную, с на половину выцветшими прописными буквами на ней, но Миша то знает что там. Они греют его даже в самые холодные ночи. «Friedrich Maria Hohenzollern». Он осторожно подносит бумагу к своим сухим губам, обдавая ту горячим дыханием. Интересно, как он там? Не лезет ли на рожон? Его начальство наверняка в ярости от «выходки русских». Вспоминая, как тот может ругаться, Союз улыбается. Они не виделись с осени, а сейчас холодный, промозглый февраль. Он скучает. За этим занятием его застает Николай. Милый мальчик, местный отщепенец, но не по своей воле. Они не выбирают кем рождаться. Никто из них, и даже сам Миша. Он тихо садится рядом и выжидает, когда невозмутимое воплощение вернет на место свое сокровище и посмотрит на него. Он явно хочет что-то сказать, но не решается. Коля знает, что война разлучила их всех с кем-то близким. Знает очень хорошо. - Здесь жила Алина. – наконец нарушает молчание тот – На пару этажей выше. Тяжелый холод виснет между ними. Миша по-отцовски слушает, а Вейс продолжает. - Она обещала меня дождаться. - А ты что думаешь? Сумеет? Солдат лишь качает головой. Он знает, что не сможет. Он видел ее на улице. Его снежную королеву, красивую, навсегда спящую. Он ежится от холода, нервно сглатывает от мысли об увиденном, сидя без верхней одежды на бетонном обломке рядом. Их мысли сейчас обращены к любимым. Миша не может перестать думать о нем, даже когда засыпает. Но сегодня что-то изменилось – вместо мягкого размышления о нем, о том, чем он занят, о чем думает, голову Союза не покидает въевшиеся слова откуда-то из подсознания. Они оглушают, ковыряя череп и душу.

«Однажды кто-то из них окажется на месте Алины».