Пусть хватит любви на всё то, что ты видишь сейчас

Цзян Чэн не собирался уходить так далеко от дома и так надолго, но ночная охота - дело непредсказуемое. Несколько ночей превратились в десять, а дорога от небольшого городка в шичэне пути от Пристани Лотоса, прихотливо петляя, привела его прямо к границам территорий, охраняемых орденом Гусу Лань. В любой другой ситуации он написал бы Лань Сичэню, потому что дружба дружбой, а на чужие земли без необходимости он не заходил и оборонял свои, может быть даже чересчур рьяно. Но на этот раз необходимость была: демон фэй шёл, оставляя за собой пустую землю. Мелели реки, гибли животные, болели и умирали люди. Его позвали, когда уже второй город в Юньмэне оказался охвачен чумой, и Цзян Чэн, собрав информацию, принял решение вести своих людей самостоятельно. Оказалось – угадал. В равнинном Юньмэне встретить фэя ему за всю жизнь доводилось лишь однажды, а большинству его людей – и вовсе ни разу. Кто знает, что заставило чудовище спуститься с гор и как оно забрело так далеко, но для Цзян Чэна и его небольшого отряда погоня стала сплошной головной болью. И в самом деле: оставлять такой след за спиной было нельзя. Зараза разносилась быстрее ветра, и мор в Юньмэне, а то и за его пределами, Цзян Чэну совсем был не нужен. Он отправил в Пристань Лотоса гонца за подкреплением, но вынужденно задержался сам, очищая реку. Тут промедление было слишком опасно: река собирала ци, не делая различий между светлой и тёмной, несла дальше по течению, и энергия обиды оседала на заливных лугах и болотах. Могла серьёзно навредить. Когда к боевому отряду Цзян Чэна присоединился отряд, который пойдёт теперь по следу зверя, кропотливо вычищая остатки обиды, река была чиста, а фэй ушёл ещё дальше. Догнать его удалось у самых границ Гусу – так бы ответил Цзян Чэн, если бы его спросили. Но если бы его спросил Лань Сичэнь, то признал бы: он догнал чудовище совсем немного, но за границей. Однако оставлять бродить свободно разносящую болезнь тварь он никак не мог, поэтому столкновение всё же произошло. У самой реки, недалеко от небольшой деревни. Отряд Цзян Чэна к этому моменту был не в самом лучшем состоянии. Он гнал их вперёд быстрее, опасаясь упустить чудовище – и ещё больше опасаясь вреда, которое оно успеет нанести, а ведь по дороге приходилось и сражаться с другими тварями, привлечёнными следом фэя – и все устали. Кто-то более чувствительный начинал испытывать на себе его влияние. На заклинателей, уже основательно позабывших о жизни обычного человека, болезнь всегда производила сокрушительное впечатление. Цзян Чэн торопился, опасаясь в том числе и за боеспособность своего отряда. Сражение выдалось долгим. Тварь оказалась старой, мудрой и сильной. Конечно, она была не ровня Цзян Чэну, тем более с поддержкой троих адептов – тех, кто чувствовал себя нездоровым, он в бой не пустил – но всё равно это заняло достаточно времени и принесло ему несколько неглубоких ран от длинного змеиного хвоста, секущего не хуже, чем кнут. Хуже всего было то, что он вдохнул-таки дыхание фэя, когда подошёл вплотную, чтобы прикончить. Его золотое ядро усердно трудилось над тем, чтобы подавить этот яд, но чувствовал он себя не слишком хорошо и от этого злился. Лететь домой таким составом и в таком состоянии нечего было и думать. Тем более, что он всё же нарушил чужие границы. Лань Сичэнь не упрекнул бы его в этом, но с недавних пор Цзян Чэн использовал любой приличный повод побывать в Облачных Глубинах. - Разделайте труп, - приказал он. – Пойдём в Облачные Глубины. Он собирался принести извинения за вторжение, потому что это было бы вежливо в любом случае, принести в дар часть добычи, предупредить о возможной вспышке болезни… но более всего он хотел увидеть Лань Сичэня. Лань Сичэнь ещё несколько месяцев назад распорядился: Цзян Чэна в Облачные Глубины должны были пропустить в любое время дня и ночи, когда бы ему ни вздумалось появиться у ворот. Он этим, разумеется, не злоупотреблял и появлялся только предварительно согласовав визит и точно вовремя. У него была репутация человека злого и острого на язык, но никто и никогда не мог упрекнуть его в ненамеренной невежливости. Его резкость тоже была своего рода оружием, и он умел им пользоваться. Поэтому, когда Цзян Чэн привёл свой потрёпанный отряд к воротам, то спокойно дождался разрешения войти и, отдав своих людей на волю целителей, сам поспешил отдать долг уважения Лань Сичэню. Он рассчитывал на эту встречу, можно сказать – предвкушал её, но в яши его дожидался Лань Цижень, и Цзян Чэн разочарованно вздохнул. Конечно, Лань Сичэнь не обязан был сидеть на месте и ждать, пока ему вздумается явиться с визитом. У него было множество своих дел, начиная от сложных ночных охот и заканчивая визитами к союзникам… но Цзян Чэн всё равно рассчитывал на встречу. - Лань-сяньшэн, - поклонился он. – Прошу прощения за вторжение. - Орден Гусу Лань рад предложить помощь союзнику, - с достоинством принял Лань Цижень. – Вы были в бою? - Мне снова придётся принести свои извинения, - Цзян Чэн поклонился ещё раз. – Юньмэн Цзян нарушил границы Гусу Лань в погоне за тёмной тварью. Это был фэй, и я счёл риски слишком большими. В доказательство своих слов и намерений я приношу в дар его рога и ядовитые железы. Он снял с пояса цянькунь с добычей и положил его на стол перед Лань Циженем. Тот огладил бородку и задумчиво посмотрел на него. - Гусу Лань должен поблагодарить вас, - наконец, вынес решение он. – Я уже знаю о том, что ваши ученики пострадали. Должно быть, зверь был силён. Цзян Чэн вежливо склонил голову. - На территории Юньмэна нам удалось остановить распространение болезни. - Гусу Лань позаботится о своих землях. Цзян Чэн удовлетворился этим. И ему бы сейчас тоже уйти – заглянуть к целителям самому, проверить, как разместились его люди, отправить письмо в Пристань Лотоса в конце концов. Но разочарование жгло достаточно, чтобы спросить: - Скоро ли вернётся Лань-цзунчжу? Раз уж я здесь, я бы хотел обсудить с ним некоторые вопросы. По лицу Лань Циженя впервые пробежала тень. Едва заметная, но Цзян Чэн её не пропустил. Что-то произошло, а Сичэнь не захотел или не успел рассказать? - Цзунчжу в Облачных Глубинах, - ответил он после длинной паузы. – Но просил никого его не беспокоить. Цзян Чэн ощутил укол неожиданного страха. Они мало говорили об этом с Лань Сичэнем, но он знал, что пережитое всё ещё имеет над ним власть. Также он знал, что власть эта, постепенно ослабевая, будет довлеть над ним ещё долго. Поэтому он осторожно спросил, надеясь, что Лань Цижень не сочтёт его чересчур грубым: - Он снова в уединении? - Он не объявлял об этом, - так же осторожно ответил Лань Цижень и вдруг решился. – Я могу отправить ему письмо с просьбой принять вас, но я не могу отвечать за принятое им решение. Цзян Чэн только кивнул. Будь его воля – он был бы уже на пути к ханьши, но он был связан как приличиями, так и тайной, на соблюдении которой настаивал сам. Цзян Чэн нервно огладил ткань чана, убирая едва заметные складки. Вероятность того, что Лань Сичэнь вернётся к затворничеству, его пугала, спокойный внимательный взгляд Лань Циженя – нервировал. Вряд ли он мог заподозрить в чём-то Цзян Чэна, но их с Лань Сичэнем переписка и дружба едва ли ускользнула от его внимания. Время текло медленно, как вываренная патока. Цзян Чэну приходилось прилагать усилия, чтобы сидеть за столом спокойно, не оборачиваться на вход, не стучать по столешнице, не перебирать пальцами ткань одежд. Он привычно схватился за Цзыдянь и тут же отпустил его, ругая себя за несдержанность. Когда гонец вернулся, и он, и Лань Цижень, обернулись к нему с одинаковой надеждой. - Цзунчжу готов вас принять, - глубоко поклонился незнакомый Цзян Чэну юноша. Цзян Чэн оказался на ногах быстрее, чем успел моргнуть. Он знал, где находится ханьши, и провожатый ему только мешал. Он бы добрался гораздо быстрее сам, но приходилось подстраиваться под шаг спутника, под нелепые правила Облачных Глубин. Цзян Чэн всегда умел представить себе самое плохое развитие событий и с каждым шагом мрачнел всё больше и больше, а его спутник, соответственно, всё больше и больше нервничал. Цзян Чэн до последнего года в Облачных Глубинах бывал редко и не позволял себе давать волю характеру, но чужие ученики всегда чувствовали себя рядом с ним неуютно. - Можешь идти, - сказал он, когда они подошли к ханьши и юноша, с облегчением выдохнув, убрался настолько быстро, насколько мог, не нарушая правил. Цзян Чэн немного постоял, глядя на невысокий домик. Он был расположен в прекрасном месте с прекрасным фэншуем, и был, конечно же, достоин главы ордена, но Цзян Чэну он всё равно не очень-то нравился. Каждый раз, когда он бывал здесь, он думал, каково было Сичэню почти год провести в одиночестве в этих стенах. И каждый раз боялся увидеть его таким, как уже почти год назад, когда он впервые покинул Облачные Глубины после затворничества: измученным, бледным, неуверенным в себе и своих решениях. Наконец решившись, он быстрым шагом пересёк оставшееся расстояние и постучал в дверь. Лань Сичэнь открыл почти сразу и представлял собой полную противоположность всему тому, что успел себе вообразить Цзян Чэн. Он был одет по-домашнему, без верхней одежды, а широкие рукава подвязал для работы. Его пальцы и даже уголок губ были испачканы в чернилах, но этого явно не замечал. - Цзян-цзунчжу, - вежливо приветствовал он. - Я один, - улыбнулся Цзян Чэн и был вознаграждён улыбкой такой тёплой, что у него у самого лицо обдало жаром. - Ваньинь, - нежно сказал Лань Сичэнь. – Заходи же. Мне сказали, что твой отряд побывал в бою, но я рад, что ты пришёл. Цзян Чэн сделал ровно один шаг вовнутрь для того, чтобы дверь за ним закрылась, и невольно остановился снова, залюбовавшись. Лань Сичэнь был привычен к строгости, и настоящего беспорядка в ханьши не было, но кисти разной толщины лежали вперемешку, без всякой системы, а исписанные листы были не только на столе, но и сушились на полу, придавленные по углам камнями. - Твой дядя боится, что ты снова хочешь в уединение, ты знаешь? У Лань Сичэня ещё хватило совести немного смутиться, но он был слишком уж чему-то рад. - Я ему такого не говорил, - заметил он. – Я всего лишь попросил меня не беспокоить несколько дней. - Но зачем тогда? Лань Сичэнь наконец посмотрел на него внимательнее и приподнял бровь. - Я расскажу, но после того, как ты промоешь свои раны и поешь. - Шантаж, - заметил Цзян Чэн. - Это он. Подожди, я принесу воды. - Я могу сам. - Ты неважно выглядишь. С чем вы столкнулись? - С фэем. - В Юньмэне? – удивился Лань Сичэнь и выскользнул за дверь. Цзян Чэн, подумав немного, стащил с себя наручи, а потом и порванную и грязную верхнюю одежду. Лань Сичэнь не прятал исписанные листы, и он не смог сдержать любопытства и заглянул в них – но увидел только записи какой-то неизвестной ему музыки и несколько набросков. Лань Сичэнь рисовал быстрыми летящими штрихами, и Цзян Чэн, не слишком интересовавшийся этим искусством, узнал бы его руку из тысячи. Пока он рассматривал записи Лань Сичэня, тот вернулся с огромными вёдрами с водой. В отгороженном ширмой пространстве теперь всегда стояла большая бочка. Они влияли друг на друга – сначала Цзян Чэна это пугало, потом он смирился – и Лань Сичэнь перенял у него любовь к воде и горьким ароматическим маслам, а он стал всё чаще и чаще вслушиваться в музыку. - Я могу тебе помочь? – спросил Лань Сичэнь, наполнив бочку. Цзян Чэн покачал головой. Он научился получать удовольствие от прикосновения Лань Сичэня, но так было не всегда. Когда ему было плохо, он всё ещё старался избегать рядом кого бы то ни было. Лань Сичэня это огорчало, но он никогда не высказывал упрёка. - Тогда я пока допишу. Цзян Чэн облокотился на край бочки, бездумно глядя на то, как он склонился над тонкой бумагой. Горячая вода была для него своего рода лекарством, успокаивала и тело, и душу. Совсем скоро боль утихла и напряжение боя покинуло его окончательно. Цзян Чэн свободнее развалился в воде и залюбовался тем, как пишет Лань Сичэнь. Он сидел к Цзян Чэну полубоком, с прямой спиной. Волосы были подвязаны на затылке, чтобы не мешали и не лезли в глаза, обнажали изящную линию шеи. Редко удавалось увидеть его таким: одновременно и домашним, и собранным, полностью увлечённым работой. Кисть летала по бумаге, оставляя за собой тонкие штрихи: Лань Сичэнь даже для себя писал так, словно держал в голове, что его заметки могут прочитать другие люди, разборчиво, аккуратно и красиво. Не позволяя себе никакой вольности. - Что ты всё же пишешь? - Сначала ужин, - напомнил Лань Сичэнь и убрал за ухо выбившуюся прядь. Даже не заметил, что кисть оставила на щеке чёрную полосу. - Это ещё сколько ждать. - Скоро принесут. Когда я выходил, я попросил передать дяде, что всё в порядке, и заодно принести нам ужин. - Ты не подумал, что он испугается, - с лёгким восторгом сказал Цзян Чэн. – Ты! - Я, - со вздохом согласился Лань Сичэнь. – Раньше я часто уходил на день или два, чтобы рисовать. Но мне давно не хотелось. Дядя, должно быть, отвык. - Я тоже испугался, - признался Цзян Чэн. - Я знаю. Мне… Стук в дверь прервал его. Лань Сичэнь не стал продолжать, а, закончив с письмом, открыл дверь. Ханьши наполнил запах еды, такой соблазнительный, что Цзян Чэн впервые всерьёз подумал о том, что выберется из воды до того, как она остынет. - Выходи, - позвал Лань Сичэнь. Это решило вопрос. Пока Цзян Чэн одевался, Лань Сичэнь уже отложил в сторону очередной исписанный лист и освободил совсем стол. На его щеке всё ещё красовалось чернильное пятно, и удивительным образом придавало ему очарования. - Теперь ты мне расскажешь? - Мы не говорим за едой, - весело напомнил Лань Сичэнь. Он явно забавлялся, и Цзян Чэн не мог отказать ему в этой малости, поэтому, улыбаясь, взял палочки. - Что это за чай? - Это не чай, - признался Лань Сичэнь. – Это передали целители. Твои ученики сказали, что ты тоже пострадал. - Это не стоит беспокойства. - Ваньинь. - Я выпью. Лань Сичэнь заметно расслабился и подложил в его миску маринованные побеги бамбука. Цзян Чэн фыркнул. Он бы и так выпил. Но Лань Сичэнь смилостивился над ним только когда они покончили с едой. - Я правда очень рад, что дорога привела тебя в Облачные Глубины именно сегодня, - сказал он, без спешки собирая посуду. Ты помнишь, что говорил о том, что мне стоит записать мою музыку? Цзян Чэн кивнул. - Я посвятил этому два дня, - Лань Сичэнь обвёл глазами свежепросохшие свитки. – Сначала мне было трудно. Я не думал, что она стоит потраченной на запись бумаги. - Она стоит. - Ты так сказал. И когда я увидел её записанной чернилами на листе… я в это правда поверил. Доставь мне удовольствие, Ваньинь? Сыграй со мной? Цзян Чэн рассмеялся от неожиданности, но Лань Сичэнь оставался серьёзен. - Нет. Я не играю. - Ты умеешь играть, я это помню с тех пор, как ты был здесь учеником. - И с тех пор не прикасался к струнам. - Это не страшно, - улыбнулся Лань Сичэнь. – Здесь нет никого, кроме нас. В другой день Цзян Чэн не согласился бы. Даже если он и мог играть, то между ним и посвятившем музыкальному совершенствованию всю жизнь Лань Сичэнем была пропасть. Он ненавидел чувствовать себя неловким и неумелым. Ненавидел быть хуже. Даже Лань Сичэня. Но горячая вода согрела его снаружи, а еда – изнутри, он чувствовал себя мягче, чем обычно, легче. Чернильное пятнышко на щеке Лань Сичэня говорило ему: никто не совершенен… и он сдался. - Только один раз. Лань Сичэнь просиял так, что стало понятно, что он на самом деле не ждал согласия. - Садись передо мной. С того момента как Цзян Чэн сидел за инструментом в последний раз прошло по меньшей мере три жизни. Он, не зная теперь, как приступить, провёл пальцами по гладкому дереву корпуса, коснулся струн так тихо, что они не издали ни звука. - Ты помнишь, как играть? – прошептал ему на ухо Лань Сичэнь. Он сидел так близко, что Цзян Чэн касался спиной его груди. Чувствовал его тепло. Они оба были почти неодеты, но до сих пор Цзян Чэн об этом не задумывался. И очень постарался не задумываться и теперь. Он положил руки на корпус циня, на пробу перебрал струны и от себя, и на себя, с трудом вспоминая заученные в детстве техники, и практически спиной почувствовал, как улыбается Лань Сичэнь. - Ты помнишь. Его дыхание обжигало нежную кожу на шее. Цзян Чэн глубоко вдохнул. - Что ты хочешь играть? - Только одну? – Лань Сичэнь отстранился и дотянулся до одного из листов. – Тогда это. Он снова придвинулся ближе и тоже положил руки на гуцинь и теперь как будто обнимал Цзян Чэна, не обнимая, а потом на мгновение накрыл его руки своими ладонями. Цзян Чэну так было с одной стороны легче, потому что он не видел Лань Сичэня и не чувствовал, что он будет оценивать его игру, а с другой – сложнее, потому что такая близость волновала его, не давала сосредоточиться на музыке. Но он не был бы Саньду Шэншоу, если бы не мог с этим справиться. Поэтому он посмотрел на лист и начал играть, сначала – неловко, потом, освоившись, увереннее. Через мгновение к нему присоединился и Лань Сичэнь. Его изящные руки как будто парили над инструментом - и Цзян Чэн, взгляд которого летал между записями и цинем, успевал заметить, как уверенно и точно двигаются его пальцы, как охотно и чисто отзываются на них струны. Первый ужас отступил, и Цзян Чэн вдруг подумал о том, что никогда не видел игру Лань Сичэня с этой стороны - и о том, что чувствует его дыхание, и то, как спокойно и размеренно поднималась его грудь, как он чуть подавался вперёд, прижимаясь на миг крепче, неуловимо перекликалось с мелодией - играя, Лань Сичэнь сам будто становился музыкой, и это было странное, волнующее ощущение. Он поддерживал Цзян Чэна, когда тот ошибался, но не брал инициативу на себя. Казалось, что ему доставляет удовольствие даже такая неумелая игра. Это неожиданно оказалось не обидно, а вдохновляюще, и Цзян Чэн вдруг вместо отдельных сочетаний звуков ухватил мелодию целиком - и внезапно понял. - Ты мне её играл. – тихо сказал он, зная, что Лань Сичэнь услышит. – Тогда, в сторожевой башне. - Верно, - согласился Лань Сичэнь. – Ты чувствуешь музыку. - Она изменилась. - Как и я. Резкие тревожные напевы, которые так запомнились Цзян Чэну, неуловимо менялись, буря успокаивалась, превращалась в лёгкий освежающий ветер. Тревога сменилась надеждой. Мелодия усложнялась, так что ближе к концу Цзян Чэн перестал играть и просто слушал, откинувшись на плечо Лань Сичэня и прикрыв глаза. Музыка окружала его, таилась не только в шёлковых струнах, но и в каждом вдохе, в малейшем движении Лан Сичэня, и Цзян Чэн ощутил, что даже дышит с ним в такт. Своей музыкой Лань Сичэнь рассказывал во много раз больше, чем словами, и удивительно и прекрасно было ощущать себя частью этого. - Тогда ты понял, что это про меня, - тихо сказал Лань Сичэнь, когда отзвучало последнее эхо. – И это всё ещё про меня. Я знал, что ты услышишь её первым, но и не надеялся, что присоединишься. Спасибо тебе. - Она прекрасна, - сказал Цзян Чэн. И не сказал – «и ты прекрасен». Но Лань Сичэнь понял, и поцеловал его в шею, за ухом, безошибочно угадав самое чувствительное место.