Солнышко

Машина мчалась сквозь ночь, дождь хлестал по лобовому стеклу, превращая мир в размытую пелену, где фонари и дорожные знаки растворялись в потоках воды. Лиза сидела на пассажирском сиденье, её тело было неподвижным, как у манекена, но её разум кричал от ужаса. Паника душила её, как невидимая удавка, сжимая горло, которое и без того отказывалось издавать звуки. «Он меня изнасилует и убьет. Навряд ли он захочет оставить свою жертву в живых. И проводит этот трюк, не впервый раз. Хотя не понимаю, вроде ведь не урод. Может ведь любую добровольно уломать. Значит, он настоящий психопат. Может есть какие-то жуткие предпочтения в сексе? И как мне теперь выкрутится?! Думай, Лиза, думай». Её мысли метались, как загнанный зверь, но её тело подчинялось чужой воле, запертое действием той проклятой таблетки, о которой говорил Сатору Годжо. Его запах — резкий, с нотами кедра и цитруса — заполнял салон, смешиваясь с запахом кожаных сидений и холодным дыханием дождя, просачивающимся через приоткрытое окно. Её сердце колотилось так, будто хотело пробить рёбра, а её глаза, полные паники, метались по тёмному салону, ища хоть малейший намёк на спасение. Она заметила, как пейзаж за окном изменился. Городские огни исчезли, сменившись тёмными силуэтами деревьев и пустынными дорогами. «Отлично. За город? Он везёт меня за город?». Эта мысль ударила, как молния, и паника захлестнула её с новой силой. «За город. Где нет людей. Где никто не услышит. Никто не поможет». Её разум бился в агонии, её лёгкие горели от учащённого дыхания, но внешне она оставалась неподвижной, её руки лежали на коленях, как у куклы, а лицо было пустым, как маска. «И что же именно он собирается такое сделать, что везёт за город?». Её мысли кричали, но её тело молчало, и это было хуже любой боли. Годжо, сидя за рулём, казался спокойным, почти расслабленным, но его движения были слишком выверенными, слишком контролируемыми. Он бросил на неё короткий взгляд, и его глаза — голубые, холодные, с хищной искрой — сверкнули в полумраке. Его улыбка была зловещей, почти ласковой, но в ней была тень чего-то пугающего, собственнического. — Мы почти приехали, солнышко, — сказал он, и его голос был низким, с холодной насмешкой, которая резала, как лезвие. — Ты ведь наверное в предвкушении, да? Что я же такое хочу сделать, что везу за город? Её разум взорвался новой волной паники. «Он псих! Отмороженный. Напрочь отбитый на голову». Но её губы оставались сомкнутыми, её тело — неподвижным. Она чувствовала, как холод стекла касается её плеча, как машина покачивается на неровной дороге, но не могла даже шевельнуться. Её мысли кричали: «Да кто он такой вообще? Что он хочет?Не может же быть, что все дело только в удовлетворении сексуальных потребностей. Что-то не вяжется». Но ответа не было, только его присутствие, подавляющее, как тёмная буря. Машина замедлила ход, и Лиза увидела высокие ворота, окружённые каменным забором. Годжо достал пульт, нажал кнопку, и ворота открылись с тихим скрипом. Машина въехала во двор, и Лиза заметила ещё один автомобиль — тёмный, блестящий, припаркованный у дома. «Ещё одна машина? Здесь кто-то есть?». Паника сжала её горло ещё сильнее, её разум закружился в водовороте ужаса. «Групповое изнасилование? Так стоп, Лиза. Может не думать, настолько плохо сразу? Может это его вторая машина?». Её сердце билось так, будто хотело разорваться, но её тело оставалось неподвижным, послушно следуя за Годжо. Он припарковался, заглушил двигатель и вышел, обойдя машину, чтобы открыть пассажирскую дверь. Его рука легла на её талию, твёрдая и властная, и он потянул её наружу. Дождь всё ещё лил, холодные капли падали на её лицо, но она не могла их вытереть. Её разум кричал: «Беги! Кричи! Сделай что-нибудь!». Но её ноги двигались, подчиняясь его воле, и она шла за ним к дому. «Я не хочу! Не хочу!». Паника душила её, её мысли были ясными, но это только усиливало ужас — она всё осознавала, всё чувствовала, но не могла сопротивляться. Дом был большим, современным, с чёрными окнами, которые отражали дождь, как тёмные зеркала. Фасад из серого камня выглядел холодным и неприветливым, а свет изнутри был приглушённым, почти зловещим. Годжо толкнул тяжёлую дверь, и они вошли в просторный холл с высоким потолком. Пол — тёмное дерево, стены — холодный серый, с минималистичными картинами в чёрных рамах. В воздухе витал запах дыма и чего-то резкого, металлического. Всё в доме казалось стерильным, контролируемым, и это только усиливало её панику. «Это не дом. Это логово. Меня не отпускает ощущение, что я не первая. Ну и не я последняя». Зал был тёплым, но не уютным. Тёмные кожаные диваны, стеклянный стол, огромные окна с дождём, камин с потрескивающим огнём. На диване сидел парень — длинные чёрные волосы в небрежном пучке, тёмная одежда, в руках книга, в пальцах тлеющая сигарета. Он не поднял головы, когда Годжо вошёл, лишь выпустил дым и буркнул, не отрываясь от книги: — Вернулся? Голос был спокойным, глубоким, с лёгкой хрипотцой, но в нём чувствовалась та же тёмная уверенность, что и у Годжо. Лиза не знала, кто он, но его присутствие ударило по её нервам. «Зашибись, моя худшая гипотеза подтвердилась». Паника взорвалась с новой силой, её разум закружился в кошмаре. «Их двое. Двое». Её мысли кричали, сердце билось, будто разрывая грудь, и к горлу подкатила тошнота, едкая, удушающая, как будто её желудок отвергал реальность. «Я не проведу ночь с одним. Их двое. Боже, их двое». Её разум бился в агонии, но тело оставалось неподвижным, лицо — пустым, а глаза, полные ужаса, были единственным, что выдавало её состояние. «Я не хочу! Я, блять, реально не хочу этого!». Её мысли метались, как пойманная птица, но голос был заперт, тело — в их власти, и ночь обещала стать её личным адом. Годжо усмехнулся, его рука на её талии сжалась, напоминая, кто здесь главный. — Ага, — бросил он, голос пропитан зловещей насмешкой, острой, как бритва. — И притащил гостью, Сугуру. Погляди, какой трофей. Сугуру поднял глаза от книги, его тёмный взгляд скользнул по Лизе — медленный, оценивающий, который был не явным интересом, но чем-то тёмным, почти чувственным, от чего её кожа покрылась мурашками. Он затянулся сигаретой, выпустил дым и прищурился, губы изогнулись в язвительной ухмылке. Он фыркнул, отложив книгу с деланным равнодушием. — Сатору, ты серьёзно? Притащил девчонку.. — он сделал паузу, он внимательнее взглянул на Лизу и его голос стал ещё язвительнее — она хоть живая? Лиза хотела закричать, но горло оставалось немым. Тошнота подкатила с новой силой, желудок сжался, будто отвергая реальность. Её глаза метались между ними, каждый их взгляд, особенно медленный, оценивающий взгляд Сугуру, усиливал её ужас, как будто её затягивало в пропасть. Годжо хохотнул, его рука сжала талию Лизы сильнее, почти до боли. — Конечно, живая. Просто пока покладистая — он хмыкнул, глаза сверкнули, когда он глянул на Сугуру. — О, Сугуру, ты просто не в курсе. Мне осточертело это тоскливое дерьмо — бары, уговоры, слёзы. Скука! А эта, — он кивнул на Лизу, улыбка стала садистской, — не из тех, кто сразу тает. Упрямая, как чёрт. Слишком вкусная, чтобы тратить время на её ломку. Вот и ... ускорил чутка. Сугуру фыркнул, затушив сигарету с ленцой, будто ему было наплевать. Но его взгляд снова скользнул по Лизе, задержавшись на её фигуре чуть дольше, с той же тёмной искрой, скрытой под маской насмешки. — Ускорил? — он усмехнулся, голос сочился сарказмом. — Новые таблетки, да? — он наклонился ближе, глаза прищурились. — Сатору, я думал, твоё эго живёт на женских визгах. Или что, тебе надоело ломать их по-честному? Решил поиграть в химика? Сугуро ещё раз взглянул на Лизу, и произнес: — Только ощущение, что она в отрубе. Хоть и стоит на ногах. Лиза чувствовала, как разум тонет в панике, тошнота сжимала горло. «Они говорят обо этом так спокойно. Охренеть. Просто охренеть». Её глаза, полные ужаса, метались между ними, но они не замечали её паники, будто она была декорацией в их игре. Годжо наклонился к Сугуру, улыбка стала зловещей, голос — шёпотом, но Лиза всё слышала. Он хмыкнул, глаза блеснули. — Сугуру, ты отстал от жизни. Она не вырублена. Она всё чувствует. Всё осознаёт. — Он повернулся к Лизе, взгляд резал, как лезвие. — Правда, солнышко? Чувствуешь, как сердце стучит? Это… заводит. Тошнота снова подкатила, желудок сжался, но тело оставалось неподвижным, лицо — пустым. Сугуру откинулся на диване, усмешка стала шире, но холодной, отстранённой. — Заводит? — он хохотнул, голос резал, как нож. — Сатору, ты совсем спятил. Притащил её сюда, накачал химией… и ради чего? Чтобы доказать, что можешь взять даже ту, которая кусается? — Его взгляд снова скользнул по Лизе, медленный, с тенью интереса, который он не озвучивал. — Но, чёрт, ты мог бы просто купить ей выпивку, как делают нормальные психи. Годжо хмыкнул, его рука сжала талию Лизы, дыхание коснулось её уха. Он фыркнул, голос — яд. — Сугуру, где твой вкус? Эта птичка слишком упряма для виски. Но где-то через полчасика… — он сделал паузу, глаза сверкнули, — она снова начнёт дёргаться. И тогда мы повеселимся — Он глянул на Сугуру, улыбка — дьявольская. — А ты… смотри или вали. Но пропустить такое? Глупость. Сугуру прищурился, его взгляд снова пробежал по Лизе, с той же скрытой искрой, но голос остался язвительным. Он хмыкнул, качая головой. — Сатору, я не подписывался на твой цирк. Но… — он сделал паузу, глаза задержались на Лизе, тёмные, с намёком на что-то хищное. — Если она такая строптивая, может, и стоит глянуть, как ты облажаешься, пытаясь её приручить. Только не ной потом, когда она тебя укусит. Годжо подвёл Лизу к тёмному кожаному дивану напротив Сугуру, его рука на её талии была как стальной ошейник, не дающий ни шанса вырваться. Он мягко, но властно толкнул её вниз, и её тело, всё ещё подчинённое действию таблетки, послушно опустилось на сиденье. Она сидела прямо, её руки неподвижно лежали на коленях, а лицо оставалось пустым, но её глаза, полные ужаса, все также метались по комнате. Годжо наклонился к ней, его дыхание коснулось её уха, и его голос, низкий и пропитанный зловещей насмешкой, резанул, как лезвие. — Сиди смирно, солнышко, — прошептал он, его губы изогнулись в садистской улыбке. — Я скоро вернусь. Не скучай. Он выпрямился, бросил короткий взгляд на Сугуру, который сидел на диване, лениво крутя в пальцах незажжённую сигарету, и вышел из зала, его шаги эхом отдавались в холле. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и Лиза осталась наедине с Сугуру. Тишину нарушал только треск огня в камине и шум дождя за окнами. Её разум бился в панике, как пойманная птица, а тошнота сжимала горло, но её тело оставалось неподвижным, запертым в невидимой клетке. Сугуру чиркнул зажигалкой, поднёс её к сигарете, и пламя осветило его лицо, высветив острые скулы и тёмные глаза, которые медленно, почти задумчиво, остановились на Лизе. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, словно он изучал её, как редкий артефакт, который можно разбить или оставить в коллекции. Он затянулся, выпустив облако дыма, и его губы чуть дрогнули в едва заметной усмешке, но он ничего не сказал. Его молчание было хуже слов — оно давило, как будто он знал, что она не может говорить, и наслаждался этим. Затем он откинул голову на спинку дивана, его глаза полуприкрылись, а дым от сигареты вился тонкой струйкой, растворяясь в полумраке. Он казался погружённым в свои мысли, почти отрешённым, как будто забыл о её присутствии. «Что мне делать? Как мне выкрутится, а? Должен же быть какой-то выход из ситуации?!» — мысли Лизы кружились в хаотичном водовороте. «Он такой же, как Годжо? Или хуже? Что они хотят? Глупый, конечно, вопрос. Итак очевидно, чего они хотят. Но черноволосый вроде не собирается трогать..» Она не могла закончить мысль, её разум отказывался принимать худший сценарий, но он лез в голову, как ядовитый дым. «Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть их… чем бы они меня ни считали». Её сердце колотилось, будто хотело разорвать грудь, а тошнота подкатывала к горлу, заставляя её чувствовать себя ещё более беспомощной. «Я должна выбраться. Должна. Но как? Я даже не могу шевельнуть пальцем. Боже, я не хочу умирать. Не хочу, чтобы они…». Её мысли оборвались, задохнувшись в панике. «Кто они вообще такие? Почему я? Что я сделала?». Она вспомнила бар, их словесную дуэль, как она пыталась быть дерзкой, как Годжо смотрел на неё, как хищник. «Я должна была уйти. Почему я не ушла?». Внезапно она почувствовала лёгкое покалывание в пальцах, как будто кровь начала возвращаться в онемевшие конечности. Её сердце замерло. «Что это?». Она попыталась шевельнуть рукой — и, к своему изумлению, пальцы дрогнули. Её дыхание стало быстрее, паника смешалась с искрой надежды. «Я могу двигаться? Чёртова наркота… она отпускает?». Она осторожно попробовала пошевелить ногой, и та слегка дёрнулась. Её разум взорвался адреналином. «Я могу! Я могу бежать!». Она бросила быстрый взгляд на Сугуру — он всё ещё сидел, откинув голову на спинку дивана, глаза полуприкрыты, дым от сигареты вился вокруг его лица. Он не заметил её движения. «Сейчас или никогда». Лиза собрала все силы, которые у неё были, и рванулась с дивана. Её ноги подкосились, тело ещё не полностью вернулось под её контроль, и она чуть не упала, вцепившись в край стола, чтобы удержать равновесие. Адреналин бил в виски, заглушая боль и слабость. «Беги! Беги!». Она бросилась к выходу, её бег был неровным, но быстрыми, сердце колотилось, как барабан, а разум кричал: «Дверь! Дверь! Выбирайся!». — Да блять — рявкнул Сугуру, его голос прорезал тишину, как выстрел. Сигарета выпала из его пальцев, и он сорвался с дивана, бросившись за ней. Лиза добежала до холла, её рука вцепилась в дверную ручку, но пальцы дрожали, и дверь не поддавалась. «Открывайся! Открывайся, черт тебя подери!» Она дёрнула сильнее, но прежде чем успела повернуть ручку, сильные руки схватили её за талию, рывком притянув назад. Она закричала, её голос, наконец освободившийся, разорвал тишину: — Отвали! Отпусти меня! — Она билась, её локти молотили воздух, ноги скользили по деревянному полу, но хватка Сугуру была железной. — Пустите! Ублюдки! Отпустите! — Не ори, — сказал Сугуру, его голос был низким, с хрипотцой, но без той зловещей насмешки, как у Годжо. Он вывернул её руки за спину, прижав их одной рукой, а другой всё ещё держал её за талию, притягивая к себе. Его грудь касалась её спины, и Лиза чувствовала тепло его тела, его дыхание, тяжёлое и чуть учащённое, у её затылка. Она задыхалась от паники, её крики превратились в судорожные всхлипы, но её тело, прижатое к нему, уловило что-то ещё — тонкую, почти незаметную дрожь в его хватке, как будто её сопротивление, её жаркое, прерывистое дыхание, её близость вызвали в нём что-то большее, чем раздражение. Её грудь вздымалась от глубоких, рваных вдохов, и каждый раз, когда она пыталась вырваться, её тело невольно прижималось к нему сильнее, её бёдра касались его, и она чувствовала, как его пальцы на её талии сжимаются чуть сильнее, чем нужно. Его дыхание стало глубже, почти неуловимо, но Лиза, несмотря на панику, уловила эту перемену. Да, она была в дикой панике, но её тело, всё ещё дрожащее от адреналина, уловило тепло его рук, их силу, и это вызвало в ней странное, пугающее чувство — не желание, но что-то, что заставило её кожу покрыться мурашками. Его грудь, твёрдая и тёплая, прижималась к её спине, и каждый её рывок только усиливал это ощущение. «Нет, нет, я не хочу этого!» Но её тело, возможно, всё ещё слабое от действия таблетки, реагировало против её воли, и это только усиливало её ужас. Сугуру наклонился ближе, его губы оказались у её уха, и его голос, низкий и хриплый, был пропитан смесью раздражения и чего-то ещё, что он пытался скрыть. — Хватит дёргаться, — прошипел он, но в его тоне была тень напряжения, как будто её сопротивление, её жаркое дыхание, её близость задевали в нём что-то, что он не хотел признавать. Его пальцы на её талии дрогнули, и Лиза почувствовала, как его хватка стала чуть менее грубой, но всё ещё твёрдой, как будто он боролся с самим собой. Её крики стихли до хриплого шёпота, но она продолжала вырываться, её тело прижималось к нему, и каждый её рывок только усиливал эту странную, пугающую искру, которая нарастала между ними, как электрический разряд. Лиза, задыхаясь от паники и адреналина, вдруг сменила тактику. Её голос стал тише, дрожащий, но с тонкой, почти незаметной ноткой расчёта, замаскированной под отчаяние. — Я… я просто хочу домой, — выдохнула она, её слова были мягкими, но в них чувствовалась искренняя мольба, как будто она цеплялась за последнюю надежду. — Ты ведь не хочешь меня здесь держать… я никому не скажу, клянусь. — Она слегка повернула голову, её глаза, всё ещё полные ужаса, поймали его взгляд, но в них мелькнула тень уязвимости, рассчитанная на то, чтобы задеть его. — Я не создам проблем… просто дай мне уйти. Сугуру замер на мгновение, его дыхание стало чуть резче, и вдруг он тихо засмеялся — низкий, хриплый звук, пропитанный лёгкой насмешкой, но без той злобы, что была у Годжо. Не отпуская её запястья, он внезапно подхватил её на руки, легко, как будто она ничего не весила, и двинулся через холл, но не обратно в зал, а в другую часть дома. Лиза дёрнулась, её ноги слабо брыкнулись в воздухе, но его хватка была слишком сильной. — Годжо прав, — сказал он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, пока он нёс её через тёмный коридор. — Ты интересная. Её сердце билось, как в агонии, а разум кричал: «Куда он меня тащит?» Они вошли в большую комнату, где в центре стояла огромная кровать с тёмным бельём, освещённая лишь слабым светом от лампы в углу. Комната была холодной, с теми же минималистичными стенами и большими окнами, за которыми лил дождь. Сугуру опустил её на пол, но не отпустил, его руки всё ещё держали её за талию, и его взгляд, тёмный и тяжёлый, снова скользнул по ней. — Если бы ты не рванула бежать, — сказал он, его голос стал тише, но в нём была та же хриплая нотка, пропитанная чем-то, что он не хотел озвучивать. — Я бы не… — он сделал паузу, его пальцы на её талии сжались чуть сильнее, и в его глазах мелькнула тень того же напряжения, что она чувствовала раньше. — Сама виновата. Лиза чувствовала, как её разум тонет в панике, а тошнота сжимает горло, как удавка. «Я не выберусь». Её мысли кричали, её сердце билось в агонии, но её тело, всё ещё слабое, улавливало тепло его рук, его близость, и эта пугающая, нарастающая энергия делала её ещё более беспомощной перед ним.