mezametara soba ni ite ne ashita mo

хиджиката не оборачивается, когда слышит позади чьи-то сдавленные всхлипы, переполненные скорбью вздохи и лязг прорезавших воздух лезвий — не положено по статусу. хиджиката ничего не говорит, когда кондо в привычной манере с непривычно серьезным — излишне хриплым — голосом начинает свою непривычно долгую речь — в голове белый шум, а в ушах — какофония из чужих слов, шелеста листьев и хруста скомканных бумаг, падающих на пол с глухим, почти что утробным шорохом. легко, еле слышно отстукивают от пола, прежде чем вновь погрузить все в гробовую тишину — не то гнетущую, не то успокаивающую; тоширо так и не определился. хокку — бессмысленны, как и бессмысленно обличать (скорее уж, вываливать несвязной массой) собственные мысли на пергамент; но бумагу всегда можно выбросить, сжечь, разорвать на миллионы кусочков — так, чтобы никто точно-точно никогда не прочитал. ну или — не узнал. сого никогда не позволял — даже самому себе, пожалуй — выказывать даже малейшую слабость; он и сам — как тщательно наточенный клинок, под стать своему титулу и катане за пазухой, всегда неисправимо мертвой хваткой держащий цубу, в любой момент готовый контратаковать на любое неосторожное движение. сого никогда не позволял себе закашляться при ком-либо — хиджиката лишь изредка был исключением, да и то — с ярко выраженной неохотой окиты. сого никогда не позволял никому видеть, как трясутся руки, стоит лишь слегка крепче сжать цуку; как сбивается дыхание, а перед глазами все плывет и превращается в беспорядочное месиво из несвязных цветов, вспышек и образов — а ведь всего-то и нужно было, что сделать на один выпад больше, чем вчера. у сого в принципе каждый день — на один меньше, чем вчера. у хиджикаты — на одну назойливую мысль и на две проблемы больше. первая — с окитой, вторая — с самим собой. — пообещай, что убьешь меня сам, — один-единственный раз сого позволил себе сказать что-то, не вооружившись и не защищаясь, да и то — отвернувшись и сдерживая позывы закашлять. и вовсе это не слабость — всего лишь просьба капитана к заместителю командующего, ничего личного, — а не эта болезнь. хиджиката ничего не говорит, хотя по статусу вроде как положено; лишь еще сильнее хмурится и достает еще одну сигарету — кажется, прошла вечность, прежде чем щелчок наконец на долю секунды разорвал тишину. хиджиката ничего не говорит, но понимает, что не сможет пообещать выполнить единственное, о чем сого его попросил, наверное, впервые за всю — недолгую — жизнь; сказать об этом вслух — признать собственную слабость, а между ними такое не положено. и, уж тем более, знает, что и сого тоже — понимает. понимает, а потому назло растягивает, как злосчастную резину, тишину, помноженную на бесконечность — и мысли, и слова не имеют никакого смысла. по крайней мере, теперь уж точно. «когда (если) я проснусь, останешься ли ты со мной — лишь на один день?» одна из миллионов мыслей, что никогда не обретет вербальную форму, никогда не станет явью. и завтра тоже — не наступит. хиджиката ничего не говорит, когда поднимает старую, истрепанную хакама — по уставу и из личных соображений ее бы выбросить: по крайней мере, окита бы этого и хотел — не оставлять после себя напоминаний о собственной слабости, а лишь посмертно выгравированные титул и звание. но, наверное, ничего страшного, ведь сого никогда и не увидит чужой слабости и аккуратно сложенной ткани где-то в углу.