После перерождения я стал любовником одержимого маршала

      Ричард сидел за массивным столом, погруженный в изучение одной из книг. Анэм не ушел, а остался коротать с ними время у высокого витражного окна, в котором вместо привычного неба, по его капризу, теперь переливалась туманная спираль далекой галактики. Рокэ Алва расположился рядом с Окделлом в глубоком кресле, и его молчаливая, напряженная фигура была похожа на изваяние. Из-за того, что он не мог говорить, в его пронзительных синих глазах бушевали бури немой ярости, стыда и любопытства, которое он утолял с помощью книг.       Ричард оторвался от пожелтевших страниц, и мир поплыл у него перед глазами. Он прочел не так уж много, но выуженной из текста информации хватило, чтобы вызвать сокрушительную головную боль.       Древние тексты оказались вычурными и многословными. Чтобы докопаться до сути, приходилось пробираться сквозь аллегории и отсеивать тонны бессмысленных подробностей. Но таившийся в них смысл стоил этих мучений.       Таким образом, Окделл многое узнал об Ожерелье Миров. Что ему извечно угрожает та сила, что боги в своих книгах именовали Чужим — это была сама энтропия, стремящаяся обратить любое творение — в хаос, а саму память о существовании — в безмолвный прах.       Чтобы спасти миры, Четверо создали первый и последний бастион — Стражей Заката, они же Одинокие, а их неприступной цитаделью сделали Этерну с ее сердцем — животворящим Пламенем. Со стороны их замысел казался совершенным, ведь защитный механизм миров многие века работал безупречно.       И в этом таилась их роковая ошибка.       Преисполненные гордыни от своего творения, боги упустили самое элементарное — защиту цитадели. И когда Чужому впервые удалось просочиться сквозь оборону — крошечной, не замеченной никем частицей — этого хватило, чтобы положить начало концу.       Не потребовалось грандиозной битвы.       Цитадель пала не от осады, а от яда энтропии, капля за каплей отравлявшего ее ядро. Она действовала не как бомба, а как катализатор распада, и пламя начало работать против себя. Это как если бы огонь начал не гореть, а самозамораживаться, порождая абсолютный нуль и пустоту.       Это вызвало цепную реакцию.       Сначала Стражи обессилели. Затем — погибли. И тогда Четверым не осталось ничего иного, как самим встать на их место, создав Временную Завесу и оставив свой мир на попечение потомков. Пламя не «погасло» в привычном смысле, а схлопнулось, порвав ткань реальности в самой Этерне и уничтожив цитадель.       Но даже боги не были всемогущи. Завеса, сотканная наспех, была несовершенна. Сама природа Чужого делала полную герметизацию невозможной, и в ткани то и дело возникали дыры, сквозь которые просачивалась энтропия. Она порождала раттонов — аномалии, которые подменяли местные законы бытия на хаос Чужого.       Одним из воплощений такого хаоса были так называемые Выходцы — когда раттон «прорастал» в мире, он нарушал естественный цикл жизни и смерти, установленный когда-то богами. Души, которые должны были отправиться в Лабиринт и далее в Царства, «застревали» и, как следствие, вырывались обратно в мир живых в виде Выходцев.       Их сумбурная речь, гниение, холод — это прямое следствие контакта души с Чужим. Такие души искажались, и только те, кто обладал сильной волей, могли оставаться при собственном сознании. Все остальные подчинялись «ей».       Ричард уронил голову на руки, сложенные на столе. Ему уже не хотелось читать дальше, но любопытство упрямо вело его вперед.       — Изложения моего брата такие трудные? — заметив его усталость, спросил Анэм.       В ответ Окделл тут же выпрямился. Он не мог позволить себе критиковать бога. Про себя — возможно. Но не вслух!       — Что вы? — отвечал он, потупив взгляд, — Просто мой ум… Немного не дотягивает.       Ричард неловко улыбнулся, стараясь не разозлить Анэма. Хоть тот и называл его «племянником», все же он совсем недавно лишил своего кровного потомка голоса…       Осторожность и подобострастие — это не слабость, а проявление самосохранения.       С лицом, будто делающим одолжение всему миру, Рокэ поднял руку. Очевидно, что он хотел что-то спросить.       Анэм улыбнулся Ричарду, намекая, что даст своему потомку слово, только если он захочет.       Переводя взгляд с бога на герцога и обратно, Окделл решил, что с Алва достаточно.       — Дядя, пусть он снова заговорит, пожалуйста, — попросил Ричард.       Анэм тут же исполнил его просьбу.       — Кто такая «она»? — спросил Рокэ, кивая Ричарду в знак благодарности, — Здесь сказано, что это манифестация самого Чужого. «Она» использует Выходцев как свой авангард, чтобы ослабить мир, делая его более уязвимым для полномасштабного вторжения. Но откуда взялась эта «Она» и почему «Она» помогает Чужому?       — Прежде чем задавать вопросы, разве тебе не стоило сначала прочесть все эти книги? — ругал его, как неразумное дитя, Анэм, — У тебя нет ни капли терпения.       Рокэ жизнь ничему не учила.       — Если бы это можно было читать, думаешь, я бы так не сделал? Кто писал эти книги? У него ужасный стиль.       — Ты.! — Бог собирался вспылить, когда…       В голове у Ричарда что-то щелкнуло. Эта привычная снисходительность, это вечное высокомерие, с которым Алва относился ко всему миру… Стоило лишить его на время голоса, как он тут же начал капризничать, словно избалованный ребенок, не получивший игрушку. И он смеет оскорблять труд самого Лита, стоя перед его братом? Не сошёл ли он с ума?       …Ричард со всего размаху отвесил Алве подзатыльник.       Глаза первого маршала чуть не выпали из орбит. В последний раз его так били, еще когда он был ребенком, и то старшие братья! Его боялись, перед ним трепетали! Для него такой пощечины просто не существует в диапазоне возможных событий…       — Следите за своим языком! — отругал его Ричард, — Перед вами не какой-то дворянин, а Бог! Если бы не он, вы бы даже не появились на свет. Позволяли бы вы себе подобное, стоя перед вашим отцом?       Ричард никогда не распускал руки. По крайней мере, не с учениками. Но справедливости ради, Рокэ Алва не был ребенком, а желание дать ему по голове преследовало Окделла уже давно. Не воспользоваться таким шансом было бы глупо.       Анэм расхохотался так, что слёзы брызнули из глаз. Он хотел что-то сказать, но из его рта не вырывалось ничего, кроме членораздельных звуков.       Поняв, что Бог одобряет его поступок, Окделл кашлянул в кулак, возвращаясь к насущным вопросам.       — Дядя, — робко начал он, — не обращайте на него внимание. Горбатого только могила исправит. И все же… Не могли бы вы помочь нам немного?       Находясь в хорошем настроении, Анэм согласился.       Его рассказ был драматичным, но не затянутым.       «Она» была никем иной, как «Оставленной», известной так же как «Синеглазая сестра смерти».       Когда-то давно, Бог Унд полюбил одну смертную женщину. Её синие глаза были так прекрасны, а ее таланты так велики, что он даровал ей имя — Муза. Ее голос убаюкивал его, когда он ложился спать, а мелодия ее маленькой кифары нежно будила его по утрам. Некогда принесенная ему в жертву женщина стала его самым драгоценным сокровищем, которое он берег и любил.       Но у всякой истории есть своя трагедия, и ею стало бесплодие. Для того чтобы завершить дело защиты Кэртианы, Унд был вынужден взять себе другую женщину, ставшую родоначальницей Дома Волн. Для Музы это была самая страшная измена, и она попыталась покончить с собой в тех самых водах, которыми повелевал ее возлюбленный. Чудом, но Унд успел спасти ее.       Преисполненный чувством вины, он предложил ей исполнить одно ее желание, и такое у нее имелось — она хотела забыть о нем и спокойно умереть. В древних легендах говорилось, что Унд согласился выполнить ее просьбу, но это было не так. Он верил, что однажды он и его братья уничтожат Чужого, и тогда уже ничто не помешает им быть вместе. Но для этого требовалась память и бессмертие.       Именно это и сделал Унд. Даровал ей вечную жизнь и укрепил в ее голове свой образ.       — Мы говорили ему, что это плохая идея, — покачал головой Анэм, — Но он не стал слушать. Унд он… — Бог вздохнул, — Довольно сложный. Третий по старшинству, создатель Лабиринта и в целом ее сомнительной концепции. Но мы любим его. Не можем не любить. Он ведь наш брат, понимаете?       Ричард понимал. Как человек, проживший целую жизнь под контролем сумасшедшей матери, он понимал Богов как никто другой.       К его удивлению, Рокэ тоже кивнул. Что заставило его согласиться, Окделл не знал. О семье Алва он никогда ему не рассказывал, а своих друзей предпочитал не обсуждать за спиной.       Ричард задумался. А ведь он только сейчас заметил, что почти ничего не знал о прошлом Рокэ.       Бог продолжал:       — Ее искалеченная бессмертная душа, застрявшая между жизнью и смертью, стала идеальным резонатором для той самой капли энтропии, что просочилась через Завесу. Она не была захвачена Чужим… она с ним слилась. Теперь она видит в каждой душе Выходца — себя. Застрявшую, забытую, страдающую. Жертва божественной любви обратила всю свою силу против мира, ради которого ее искалечили.       Он медленно поднялся, и витраж с галактикой за его спиной померк, словно уступая его мрачному настроению.       — Думаю, на сегодня вам достаточно пищи для ума. Переварите это. Поймите, с чем вам предстоит столкнуться. — Его взгляд скользнул по Ричарду, а затем задержался на Рокэ. — Оба.       Не дожидаясь ответа, Анэм повернулся и сделал шаг — не к двери, а в саму ткань пространства. Его силуэт расплылся и растаял, как дымка на ветру.