Последний разговор

Гай Корвин замахнулся для пинка, бросив бешеный взгляд на распластавшегося по полу трибуна. Боль от удара прострелила Марка насквозь, вырвавшись из сжатых губ рваным всхлипом отчаяния. Он съежился, растрачивая остатки сил на то, чтобы не заскулить. Ни слезы, ни крики не заставили бы Марка ненавидеть себя больше, чем заунывное причитание, но сил сдерживаться почти не осталось. Казалось, остервенелый удар выбил из легких не только воздух, но и жажду жизни. Марк не сопротивлялся и не бежал от расплаты. Он жаждал ее. — Эта сука, — Корвин пнул Марка в живот, заставив перекатиться на спину, — убила мою сестру, — он вдавил металлический каблук в надрывно вздымающуюся грудь. Марк захрипел, испугавшись безумия в лице императора. Все-таки, какой же Марк идиот. Сколько еще ошибок он совершит, если вдруг выйдет из этой комнаты? Какая-то часть Марка молила Корвина покончить с бедами, которые он нес Эдесу своим существованием. — Куда ты дел шлюху? — Корвин потянул его за шиворот. — Я ничего не помню, — в который раз выдавил Марк. Взгляд затуманила мутная поволока. Проморгавшись, Марк глянул за плечо Корвина и конвульсивно дернулся. — Как ты представлял это, трибун? — осклабился Луций, отвлекая от потока новых ударов. — Я, конечно, знал, что ты сентиментальный дурак, но чтобы настолько? Записаться в изменники за надежду на прощение полутрупа. Ты же не думал, что я переживу рассечение тавро? Нависнув над корчащимся в судорогах Марком, Луций вгляделся в перемазанное кровью лицо, сопроводив его вскрик игривой улыбкой. — Теперь ты спас Талию. Дважды изменник, — хохотнул Луций. — Ты вконец рехнулся или так любишь меня, что готов продать родину? Талия, между прочим, убила твоего друга. Пережить смерть Луция оказалось проще, чем его воскрешение. Марк дернулся, не поняв, что разозлило его сильней: циничное жонглирование смертью Праймуса или предположение, что Марк мог предать Эдес. Тем более, ради него. Но ведь так всё и было. Праймуса убили. Луция оболгали, выставив чудовищем, а Марк стал предателем. Хуже того, он позволил этому случиться. Он видел в талорце угрозу, но верил в благоразумие Луция. Теперь Марк сомневался, что Луций вообще когда-либо был благоразумен. — Молчишь, как всегда, — покачал головой Луций. — Как всегда много о себе мнишь. Но ты просто служивый пес, притом не слишком умный. Мне жаль тебя, трибун. У тебя на руках были все карты, но ты ничего так и не понял. Жалость — последнее, в чём нуждался Марк. Никто не подбивал его выносить тело Луция из последнего покоя, он совершил эту глупость по собственной воле и жалости не заслуживал. Марку было противно от того, что часть него, наивная и всё ещё по детски преданная Луцию, ликовала, попавшись на  удочку слухов о светловолосом талорце. Заглянув за ширму того, во что превратился друг детства, он больше не знал, хочет ли видеть Луция живым. Знал ли Марк, чего ждать от его нового амплуа? Единственное, в чём Марк накрепко уверился за последние месяцы, это то, что он не понимал и прежнего Луция. — Я не мог иначе, — прохрипел Марк наперекор своим чувствам и здравому смыслу. Предателем был Луций или кем еще, Марк жаждал оправдаться, что не вступился за него, когда еще считал другом. Хотя ни прошлый, ни тем более нынешний Луций такой роскошью как прощение его бы не побаловал. — Ты не должен был умирать там. Один. Удары прекратились. — Что ты сказал? — Корвин подтянул Марка за волосы, дохнув в лицо жаром. — Что творится в твоей башке? Куда ты дел гребанную шлюху? Как некрасиво и не вовремя. Может статься, это последняя возможность поговорить с Луцием и излить желчь сомнений и боли, скопившихся в душе. Шел бы ты к ебени матери, император. — Это было слишком даже для тебя, — продолжил хрипеть Луцию Марк, заглатывая воздух как оголодавший кашалот водную толщу с планктоном, — эти подонки и я, мы вытерли о тебя ноги. Ты предатель, но такого не заслужил. — Ой ли? — Луций покрутил запястьем, растопырив пятерню и принявшись загибать пальцы: — Я укрыл талорца, раскопал государственную тайну, убил гражданина республики. Казнили меня за дело, трибун, я не жалуюсь. Прибавь к этому сговор со злейшим врагом Эдеса, — он картинно поклонился. — Какой пикантный поворот, не находишь? Его ждали, считай, всю мою жизнь, — и сын, наконец, пошел по стопам отца. Я зайду дальше. Завершающим штрихом будет торбенитовый клинок, которым я вспорю брюхо гниющим заживо эдесским магам. Обещаю, я не буду милосерден. — Считаешь себя вправе? — Марк сплюнул сгусток крови на измаранный мраморный пол. — Поберег бы зубы.   Однако в зубы прилетело Марку. Затылок глухо стукнулся о пол, грудь немилосердно сдавило весом усевшегося сверху главнокомандующего. — Ебнулся, что ли, Центо? — Корвин схватил его за высмыкнутую из горловины доспеха грязную тунику и залепил Марку пощечину. — Я с тобой не закончил. Марк перевел на него подернутый страданием взгляд. — Клянусь, я не стал бы ей помогать. Она убила Праймуса. Лицо Корвина исказила гротескная гримаса. Он отшвырнул Марка, схватившись за остриженные вихры, словно этот жест берег Корвина от того, чтобы размозжить Марку голову. — Но ты все же помог, — ехидно ухмыльнулся Луций. — Не можешь объяснить провалы в памяти? Может ты в самом деле рехнулся, трибун? Не только глупец, но еще и слабак. Он скривился и отвернулся. Потянувшийся за Луцием шлейф разочарования хлестнул по сердцу яростной плетью. Он уходил, поднимая в душе Марка тревогу. Видения не шаркали сандалиями по полу, не обдавали морозным дуновением и не выходили через дверь. Они возникали из ниоткуда и растворялись в дымке воспаленного воображения. Луций уходил, как человек, которым — Марк почти уверился — не был. Безбожно красивый и болезненно нужный. Предатель, которого Марк возненавидел, враг, которого должен был уничтожить, и любовник, которым Луций так и не стал. Марк дернулся в попытке догнать его, но ослепленный болью, повалился обратно. Корвин встал с него, проследив за взглядом Марка, и привел в чувства пинком под дых. — Или скажешь, что я хочу услышать, или ты покойник, Центо. Ответа на вопрос Гая Корвина у Марка не было. Он жалел лишь, что оставил разговор неоконченным. Марк так и не понял, чего хотел больше: чтобы слухи о светловолосом талорце оказались солдатскими байками или скорейшей встречи с этим чудовищем.