Погрей меня ещё немного

Каждый шаг в сторону Гранатового зала отдаётся болью в висках. Никаких мыслей, никаких планов — просто желание увидеть её в этих стенах в последний раз. Его величество, император, Солнце нации. Да пошло оно всё к чёрту. Сейчас он Ян. Просто Ян. Уже стемнело. Он надеется, что вечеринка, которую она, разумеется, устроила с кучей выпивки, уже подошла к концу. Что все разошлись — служанки, другие наложницы, лиц которых он даже не вспомнит. И самое главное, что он не встретит там Зуйгецу. Не следует ему знать слишком много. Двери тихо отворились. Ян пытается унять нарастающее сердцебиение, но терпит неудачу. Он слишком часто терпит неудачи для того, кто зовётся императором. Павильон уже чист. Настолько чист, что, кажется, мёртв и не дышит. Декор убран, шторы аккуратно сложены в стопки, ковры скручены. Вот только одна единственная деталь осталась стоять в главном зале. Ваза, на которой изображены улетающая трясогузка — птичка-брат, птичка-друг, — и ветви сливового дерева, издревле напоминающие лийцам дракона, заточённого в клетку. Она не заберёт эту вазу в новый дом, как не заберёт с собой и тоску о прошлом. Это не в её манере. Ян нерешительно поднимается по ступенькам. И откуда только взялись эти колебания? А-Дуо — его законная наложница. По крайней мере, пока. Он может посещать её тогда, когда ему заблагорассудится. Так почему до сих пор, спустя столько лет, в её присутствии его уверенность всегда рассыпается в прах? Почти дойдя до её покоев, он резко останавливается. Он чувствует себя виноватым. За то, что сделал сейчас и за то, что сделал двадцать лет назад. В равной степени как и за то, чего не сделал. Ян мучительно сглатывает слюну, сжимает кулаки, царапая ладони ногтями, и делает последний шаг в её покои. Она пьяна. Разумеется, она пьяна. Вальяжно развалилась на кушетке, потягивая очередной кубок крепкого шаоцзю. Конечно, она слышала его шаги. Его вздохи, колебания, волнения — он подозревал, что она могла слышать даже его сердцебиение — настолько очевидно для неё его нутро. Но стоит ему войти в эту тёмную обитель, освещённую лишь тусклым светом медовых свечей, ни один мускул на её лице не дёргается. Ян стоит в проходе и наблюдает за ней, как заворожённый. Она прекрасна. Она так прекрасна в своей… свободе. Свободе, которую он когда-то украл у неё собственноручно, а теперь, вроде бы, казалось бы, возвращает — а всё равно всё не так. Не так, как должно было быть. Не так, как он мечтал, когда они были юными и беззаботными. — Ты пришёл. Её взгляд всё ещё направлен в стену, которую прежде украшали гобелены. Гладкие пряди с лиловым отливом изящно струятся по плечам. На ней не привычное мужское ханьфу, которое ей, чёрт возьми, так сильно идёт, а лёгкий, тёмный шёлковый халат, обволакивающий каждый её изгиб. Ян закусывает губу. — Я… прости меня. Он не особо-то отдаёт отчёт, кому адресованы эти слова — ей или же самому себе. А-Дуо, может быть, его и простит — или уже простила, его-то, позорника, которого знает с детства как облупленного, — а вот он себя — едва ли. Да и ей, похоже, совершенно всё равно на его извинения — и от этого ещё больнее. Наконец она снисходит и переводит взгляд на Яна. Ярче серебряной посуды, что стоит на столике, блестят обсидиановые глаза: не то от алкоголя, не то от слёз. Но нет, она не плачет. Она смеётся. — Выпей со мной. Она откупоривает новую бутылку и разливает по кубкам. Прозрачная, тягучая жидкость играет под светом свечей. Ян покорно присаживается к А-Дуо и принимает кубок из её рук. Бледных, всё ещё нежных рук, но на тонкой коже которых уже отразились годы, прожитые ими. Неужели и он тоже постарел? Они были вместе с самого детства. Друзьями, и даже больше — почти братом и сестрой. Она была для него всем — и он настолько боялся её потерять, что вцепился в неё слишком крепко. Так крепко, что почти сломал. Столько прожито, столько связывает, столько невысказанного висит горьким комом в воздухе, а сказать-то друг другу и нечего. Ян шумно дышит, напряжённо сжимая ножку бокала пальцами. — Вы… успели попрощаться с Зуйгецу? Взгляд Яна тормозит на её длинных тёмных ресницах, распахнувшихся как два пушистых веера. В отличие от него, А-Дуо выглядит до предела расслабленно. Да и её румяные щёки явно говорят о том, что выпито за вечер немало. Она тепло улыбается. Так, как улыбается любая любящая мать при мысли о собственном сыне. Ян понимает, что для А-Дуо гарем — это в первую очередь возможность быть рядом с Зуйгецу. Наблюдать за тем, как он взрослеет. Любить и оберегать, хотя бы на таком расстоянии, хотя бы в качестве старшей подруги. А теперь он отрезал её даже от этого. — Юэ в надёжных руках, Ян. Она не отвечает на вопрос прямо. На вопрос, который он произносит вслух. Зато метко стреляет в то, что он озвучить не осмеливается. Ян знает, кого она имеет в виду. В голове возник образ юной травницы из служанок Гёкуё, которая спасла жизнь её дочери и вылечила Талантливую супругу. Ах, если сынок пойдёт по стопам отца, тяжело придётся всем. Лучше бы ему не влюбляться так сильно. Ян делает смелый глоток из кубка, и от крепости на лбу выступает испарина. Не верится, что А-Дуо оформляет уже вторую бутылку — а она в ответ лишь посмеивается над хилой императорской выдержкой. Он прочищает горло и отставляет кубок на столик. — Какой качественный дистиллят. — «Надёжные руки» и не такое умеют. — О как. Брови Яна впечатлённо ползут вверх. И правда — на что еще способна та таинственная травница, только предстоит изучить. Не зря, видимо, Зуйгецу она так зацепила. Молчание между ними густеет, и Ян вдруг понимает, что им давно не нужно слов. А-Дуо и так читает его как раскрытую книгу. Она медленно подносит кубок к своим губам, делает глоток, щурится и наблюдает за Яном поверх края бокала. Пламя свечей, отражающееся на поверхности напитка, играет на её лице, то высвечивая её выразительные скулы, то пряча их в тень, так, что Ян не может уловить: перед ним то ли прежняя дерзкая девчонка из далёкого прошлого, то ли женщина, уставшая от целой жизни. Он не выдерживает и осторожно касается кончиками пальцев её кисти. Она ставит бокал поодаль и резко приближается к Яну. — А-Дуо, я правда хотел… — Ян, заткнись, а. Её пальцы смыкаются на его бороде, и она тянет его к себе, прижимаясь мягкими, нежными губами. Он теряет дыхание. Горечь крепкого алкоголя на её губах бьёт в голову, и ему хочется ещё. Ещё алкоголя, ещё её губ. Она насквозь пропахла шаоцзю, и запах её дыхания пьянит его. Всё, что он сдерживал годами, приступает к горлу горячим, колючим комом. Ян не двигается, не дышит. Чувствует, как от поцелуя что-то внутри с треском рушится. Слёзы не выходят наружу, но глаза наполняются жаром, будто прожигая его изнутри. Всё его тело напряжено до дрожи, лицо, губы, всё становятся настолько горячим от невысказанных слёз, что губы А-Дуо кажутся шокирующе холодными, влажными от крепкого напитка. Она сильнее тянет его за бороду, сжимая ладонь так, что Ян чувствует тысячу крохотных искорок, сыплющихся из глаз. Аромат алкоголя, её скользящие прохладные губы — всё слишком близкое, слишком настоящее. Став императором, он заточил себя в клетку, где он — золотая фигура на постаменте. Яркая, блестящая и мёртвая. В то время как жизнь, простая, настоящая жизнь осталась здесь — на губах любимой женщины. И чего стоит вся его власть, если он не может обрести самого главного и самого желанного — остаться с ней навсегда? Бог знает, что творится в голове у А-Дуо. За двадцать лет они ведь так и не поговорили по душам. Пока кошки скребут и раздирают острыми когтями нутро Яна как шёлковый диван, он чувствует сквозь поцелуй, как её губы растягиваются в блаженной улыбке. Как же она пьяна. Ему мало, он хочет напиться до беспамятства, лишь бы не думать больше и не вспоминать того, что ему приходится делать как императору. Чтобы жар крепкого алкоголя, сжигающий изнутри, хотя бы на мгновение смог заглушить боль, которую он несёт в себе двадцать лет. Его рука скользит по мягкому шёлку её халата, сквозь тонкую ткань он чувствует каждый её изгиб. Он хочет опьянеть ею, но понимает, что даже когда она настолько близко, ему всё равно недостаточно. Под звонкий смех А-Дуо он выпивает этот кубок до дна.

***

Первые лучи застают их лежащими в постели. Ян обнимает А-Дуо со спины в последней попытке удержать её рядом с собой. Колючая борода царапает её шею, она морщится, пытаясь столкнуть его с себя плечом. — Ян. Навалился всем своим телом, как мешок картошки. Он её почти не слышит, что-то бормочет, уткнувшись носом в тёмные блестящие локоны. — Ян! Засохшие слёзы на его лице осадком стягивают кожу. Утро не должно было начаться так рано. Для чего вообще становиться солнцем, если ты даже не можешь решить, когда наступать утру?! — Еще немного. Что ему еще остаётся? Он лишь крепче сжимает её в своих объятиях, пытаясь вытянуть последнюю ниточку счастья из тех, что им уготованы судьбой. — Погрей меня, — он снова утыкается носом в её шею, щекочет бородой её кожу. — Еще немного…