Во славу России

Когда твой дpyг в кpови –

A la guerre comme a la guerre –

Когда твой дpyг в кpови,

Бyдь pядом до конца!

Ю. Ряшенцев

      Шведская кампания 1790 года началась рано. Уже два года шла война в Финляндии, но в этом году шведы начали действовать ещё решительнее. С самой зимы они тревожили покой русских передовых отрядов на границе, но в апреле месяце они совершили дерзкое нападение на заставы генерала Сухтелена у Пардакоски и Керникоски, и русским пришлось отступить.       Сие действо не могло не вывести из себя государыню-императрицу Екатерину II, и в Финляндскую армию отправились генерал-поручик Игельстром и генерал-поручик принц Виктор Амадей Ангальт-Бернбург. Вместе с ними на войну со шведами направлялся и молодой секунд-майор, старший адъютант принца, Михаил Барклай-де-Толли. Вместе с Ангальтом они прошли уже несколько кампаний, и после недолгой разлуки, встретившись однажды снова в Петербурге, друзья решили больше не расставаться. Поэтому куда бы ни направился принц – туда устремлялся и Барклай.       Они прибыли в войска под Керникоски 18 апреля, и на следующий же день Игельстром начал штурм этого населённого пункта. Колонна принца Ангальта располагалась в резерве и должна была в случае необходимости усилить тот отряд, который штурмовал Керникоски с фронта.       Бой разгорелся со страшною силою. Первая колонна пошла в атаку через мост, ведущий в Керникоски, но шведские батареи открыли настолько убийственный, точный огонь, что, казалось, они стреляли по русским, словно на плацу, будто находились на учениях. Мост был разбомблен ими, и русским ничего не оставалось, как наступать через речку по тонкому льду, либо вброд. Шведские пушки расстреливали их совершенно беспрепятственно.       Михаил находился вместе с принцем у русской батареи, которая засекла неприятельский огонь и пыталась его подавить. Шведские ядра стали долетать и сюда. Очевидно, необходимо было что-то предпринять.       – Этак Байков совсем сгинет! – сказал Ангальт, посмотрев на поле боя через подзорную трубу. – Надобно выручать, – по всему виду принца было заметно, как ему не терпится ворваться в баталию.       В этот момент к нему прискакал адъютант от главнокомандующего, который приказывал войскам принца немедленно вступить в бой. Генерал, ни секунды не мешкаясь, быстрым шагом направился туда, где стоял его резерв, а Барклай устремился за ним.       – Братцы! Пора и нам послужить матушке нашей государыне! – Громогласно обратился к солдатам принц, достигнув своих колонн, и встал впереди них. – За мной, на помощь нашим, быстро шагом марш!       Солдаты ответили ему громовым «ура-а!», и он повёл своих пехотинцев туда, где разверзался ад. Михаил почти бежал рядом со своим генералом, постепенно чувствуя, как кровь начинает закипать от ожидания скорой схватки, как сердце начинает бешено колотиться от странной радости предвкушения опасности. Страха не было – Барклай был уже обстрелянным солдатом, а потому пулям и ядрам не кланялся; тем не менее, в разуме как будто всё было как в тумане, однако же зрение было остро, как никогда, заточенное на неприятеля. И Михаил, постепенно ускоряя шаг, чтобы не отставать от принца, уже почти подойдя вплотную к неприятелю, достал из ножен свою шпагу.       Вдруг снег у его сапог встрепенулся, а в лицо ударило как будто пламенем, ослепляя и оглушая. Михаил упал на спину, широко раскрытыми глазами увидев над собою пасмурное весеннее небо. Голова гудела, а в ушах стоял протяжный звон, заглушая все остальные звуки. Длилось это, однако, недолго – через несколько секунд адъютант смог подняться на четвереньки, подобрал выроненную шпагу, хотел подобрать и валяющуюся где-то рядом треуголку и ощупал свою горящую огнем щёку (её незначительно оцарапало маленьким осколком). Он огляделся вокруг себя, и то, что он увидел, заставило его на несколько мгновений застыть в ужасе.       Перед ним, стремительно заливая кровью снег вокруг, лежал принц, а его оторванная ядром правая нога валялась где-то поблизости. От увиденного у Михаила закружилась голова, но он немедля подскочил со своего места и бросился к Ангальту. Надо было срочно вынести раненого с поля боя и передать его лекарям. Адъютант, стараясь не смотреть на страшное кровавое месиво, в которое превратилась нога его командира, подхватил принца под мышки и собирался волочить его в русский тыл, но тут принц внезапно пришёл в себя. Его лицо было белым, как простыня, глаза от шока были широко раскрыты. Он огляделся вокруг и, обнаружив, что его по снегу тащит его адъютант, схватился за его предплечье и на удивление твёрдым и ясным голосом спросил:       – Постой... Что там наши, Миша?       Михаил, повинуясь просьбе принца, опустился на колени, а голова Ангальта расположилась на них, чтобы ему было видно поле сражения. Михаил, кинув быстрый взгляд вперёд, успел увидеть, что солдаты смело бросились на неприятеля, несмотря на потерю своего генерала.       – Они наступают, ваше высочество, – ответил он принцу. – Генерал Игельстром, кажется, ведёт их в атаку.       – Спасибо... – услышал Михаил снизу и почувствовал, как тело принца обмякает прямо у него в руках.       Ангальт стремительно терял силы: если не доставить ему помощь как можно скорее, принц мог истечь кровью прямо на поле боя.       Михаил, приложив все свои усилия, снова потащил потерявшего сознание принца в ближайшее укрытие. Это оказалось весьма нелёгкой задачей: помимо тяжести самого раненого, ему дело усложняли то пули, то и дело что свистящие над головою, то пролетающие рядом ядра, то какие-нибудь атаки отдельных групп кавалеристов, от которых приходилось уворачиваться. Благо, на помощь ему подоспели двое солдат, и втроём они донесли раненого до перевязочного пункта. Тем не менее, посмотрев ещё раз на мост, туда, куда наступала колонна Ангальта, Михаил теперь ясно увидел, что атака захлебнулась...       На перевязочном пункте принц так и не очнулся. Врач, быстро осмотрев его рану и затянув туго жгут, чтобы остановить кровь, аккуратно вынул осколки кости, подвернул лоскуты кожи, обработал рану каким-то снадобьем и завернул культю в чистую холстину. Далее он сообщил адъютанту, что принца надобно доставить в Выборг в госпиталь, где ему, возможно, понадобится операция.       Через несколько минут запряжённые тройкой сани уже мчали раненого принца и его адъютанта в Выборг. Ангальт всё ещё находился без сознания, лёжа на сиденье, а его голова покоилась на коленях Михаила, который по возможности поддерживал раненого, чтобы его сильно не растрясло. В какой-то момент принц очнулся и спросил, что с ним, на что Барклай отвечал ему, что он был ранен, но уцелел, и теперь они направляются в госпиталь. Принц тихо поблагодарил адъютанта и снова впал в забытие.       «Уцелеть – не значит выжить...» – с тревогою подумал Михаил, глядя на бледное лицо принца, и по спине его пробежал холодок.       Они ехали уже несколько часов, и время давно перевалило за полночь. Над головами путешественников раскинулось широкое ясное звёздное северное небо. Морозный воздух хлестал в лицо, редкие снежинки, выбиваемые копытами бегущих впереди лошадей, которых ямщик иногда подгонял, долетали до пассажиров в санях, но Михаил этого не чувствовал. Его не покидали мысли о том, что будет дальше с его другом. Подняв глаза к небу, а потом снова посмотрев на принца, он решил для себя, что чем бы дело ни кончилось, каким бы ни был исход, он ни за что не оставит своего командира и друга и будет с ним до самого конца.

***

      В Выборгский госпиталь они прибыли на рассвете. Выскочив из саней, Михаил стал живо распоряжаться, чтобы принца поскорей перенесли в помещение, и чтобы ему была оказана вся возможная помощь. Перед резкими и грозными приказаниями молодого секунд-майора не многие решались пререкаться, и вскоре всё было выполнено в насколько возможно лучшем виде.       Принца Ангальта сразу же осмотрел опытный хирург, но состояние раненого заставило его лишь печально покачать головой. Он сказал, что, конечно, мог бы провести ампутацию оставшейся конечности, дабы избежать антонова огня, но сделал неутешительный прогноз, что принц может не пережить операции из-за обширной кровопотери ранее. Он лишь сделал перевязку, заменив совсем окровавленную холстину плотной повязкой из бинтов. Оставалось уповать лишь на силу организма самого принца, на тщательный уход и на то, что уготовано Ангальту Провидением.       После этого принца Ангальта поместили в отдельно отведённой ему комнатке в госпитале. В этом скудном помещении кроме толстых серых стен, маленького окна и двери, наспех сооружённой постели и лавки больше ничего не было. По правде сказать, она напоминала чем-то тюремную камеру, разве что в ней было не так сыро и относительно тепло. Михаилу же предлагали разместиться в местной гостинице, однако он наотрез отказался оставлять своего раненного командира. Он заявил, что будет спать здесь же, на лавке или хоть на полу, но чтобы его не смели прогонять от его друга.       Весь этот день Ангальт по-прежнему оставался без сознания. Михаил же, всё ещё пребывая в возбуждении от недавнего сражения и переживаний, не мог найти себе места: то мерил шагами тесную комнату, то опускался на лавку, оперевшись руками о колени и покачиваясь взад-вперёд, то снова вставал и прохаживался туда-сюда, не прекращая кидать озабоченные взгляды на принца. В конце концов, усталость взяла своё, и адъютант, вымотавшись, устроился на лавке в положении сидя, скрестив руки на груди и поклёвывая носом, моментально тревожась от любого шороха. Так прошла ночь.       На следующее утро принц наконец пришёл в себя. Он по-прежнему был слаб, но даже такие улучшения закладывали в душу Михаила надежду на то, что его друг выживет. Однако пришедший осмотреть принца штаб-лекарь всё ещё не был уверен в позитивном исходе.       В то же утро в Выборгский госпиталь примчался генерал Игельстром, и он тоже был рад застать принца бодрствующим.       – Я прибыл, ваше высочество, – сказал он, зайдя в палату к принцу и снимая свою треуголку, – чтобы доложить вам, что после случившегося с вами ранения я принял командование над вверенными вам войсками.       – Благодарю, Осип Андреевич, – слабо улыбнулся ему Ангальт, который находился в положении полусидя с подушками под спиной. – Рад слышать сие. Вы меня извините, что принимаю вас так, да вот если бы не мой друг Михал Богданыч, меня уже не было бы на свете.       Принц с весёлостью посмотрел на своего адъютанта, который скромно улыбнулся. Игельстром тоже кинул признательный взгляд на Михаила и покивал головой, ухмыльнувшись одним уголком губ.       – Что же шведы? – Спросил товарища Ангальт.       – Неприятель отбит на всех пунктах, однако продвинуться дальше нам пока не удалось, – ответил ему Игельстром.       В его выражении Барклай почему-то почувствовал, что генерал не сказал раненому всей правды. Принц же выглядел весьма успокоенным сим известием.       – Не посмею боле вас беспокоить, – стукнул каблуками Игельстром, и, получив отзыв Ангальта, развернулся и вышел из комнаты.       Михаил, отпросившись у принца проводить генерала, последовал за Игельстромом и столкнулся с ним недалеко от палаты раненого. Игельстром явно поджидал его.       – Как его высочество? – Спросил он у Михаила, понизив тон.       – Вы видели, ваше превосходительство, – сухо ответил ему Барклай, – он очень плох.       – Видел, – кивнул ему Игельстром. – Я не сказал его высочеству, но тебе, Михаил Богданович, как старшему его адъютанту, надобно знать. Наши войска совершенно разбиты. Мне едва удалось спасти несколько полков. Армия отошла к Савитайпале, – и, прежде чем адъютант успел задать хоть какой-то вопрос, закончил: – Буду заходить ежедневно, покамест я здесь.       И, более не говоря ни слова, генерал развернулся и направился к выходу из госпиталя, оставив адъютанта в раздумьях. Михаил не успел спросить у него ничего – только стукнуть каблуками и кивнуть головой ему вслед.       После этого короткого разговора с генералом он вернулся к принцу и доложил ему, что Игельстром будет являться каждый день, чтобы справляться о здоровье его высочества и доносить новости из армии. Ангальт принял доклад адъютанта несколько равнодушно и после этого почти сразу уснул.       Барклай снова был на своём неусыпном посту, в течение которого у него было предостаточно времени, чтобы подумать. Его занимали сначала мысли об армии, о том, что она была разбита и с позором отступила; его тревожило, какие действия предпримет снова неприятель и то, что он не может никак на это повлиять. Но, глядя на принца, находившегося в беспамятстве, на его лицо, на котором уже ясно проступало выражение страдания, он быстро отогнал эти мысли прочь. Ему даже самому стало необычно, что его не волновало теперь, что там с армией и где сейчас шведы.       Время клонилось к вечеру, комнату тускло освещала пара свечек. Барклай, как обычно, дежурил у постели принца. Он так же ходил взад-вперёд по комнате, и разные неприятные мысли лезли ему в голову. Что же будет с его другом? Выкарабкается ли принц? Поборет ли недуг?       Михаил вдруг замер, услышав, как дыхание Ангальта стало громче, а из губ больного стали вырываться тихие стоны. Принцу явно становилось хуже. Адъютант опрометью бросился к кровати, быстро осмотрел больного, оценивая его состояние, и рванул к двери, чтобы позвать лекаря. Явившийся очень быстро врач лишь констатировал начало агонии.       Всю следующую ночь о сне не могло быть и речи. Принц Ангальт страдал очень долго. Лекари и фельдшеры пытались сделать всё возможное, чтобы облегчить его участь, но всё было безуспешно. Тихие сперва стоны и прерывистое дыхание перерастали в бред и очевидную агонию, и обратно.       Михаил смотрел на это всё, и сердце у него разрывалось. За что страдал сейчас принц? За что судьбою уготован ему такой жестокий и бесславный конец? Разве это смерть, достойная воина?       Лишь ближе к утру стенания принца подутихли, и дыхание, хоть и оставалось слабым, выровнялось. Казалось, что худшее уже позади – кризис пройден, а за ним последует выздоровление. Принц даже умудрился прийти в себя, во что поверить было сначала невозможно.       – Michael... – послышался слабый оклик, моментально выведший Барклая из его чуткого сна.       Адъютант немедленно подорвался со своего места и приблизился к постели принца. Ангальт был очень плох: в незаплетённых волосах его без парика, казалось, проступила седина, несколько прядей, намокших от пота, растрёпанные лежали на мертвенно бледном лбу; в прежде весёлых и глубоких серых глазах принца теперь не было ни капли жизненной энергии – они смотрели куда-то сквозь пространство; иссохшие губы были белы и чуть приоткрыты, а дыхание становилось всё нерегулярнее – то вдруг учащалось, то, наоборот, утихало или вовсе прерывалось. Становилось совершенно очевидно, что больной умирает.       Это осознание, скорей всего, явственно выразилось на лице Михаила, сердце которого охватила неимоверная тревога, и принц, безусловно, заметил это. Однако на то, чтобы что-то объяснять своему другу или успокаивать его, он чувствовал это, у него уже не было времени.       – Мою... шпагу... – только прохрипел Ангальт.       Михаил метнулся к углу, в котором стояла, прислонённая к стене так, чтобы больной её видел, шпага с позолоченным эфесом в ножнах, и, взяв оружие в обе руки, немного церемониально поднёс его принцу. Ангальт, превозмогая чудовищную боль и слабость, приложив последние усилия, принял одной рукой шпагу из рук своего адъютанта, задержал на ней взгляд, потом поднёс её обратно к Михаилу.       – Ты помнишь, Миша, как брали мы с тобою Очаков? – необычайно чётко и твёрдо спросил принц.       Барклай почувствовал, как у него на секунду перехватило дыхание.       – Помню.       Как мог он не помнить сей знаменательный день? Ведь тогда они, как в этот раз под Керникоски, с принцем плечом к плечу шли на штурм неприступной турецкой крепости. Ангальт тогда в числе первых ворвался на земляной вал и этой самой шпагой поднимал своих солдат в атаки, а иной раз лично в рукопашной колол ею неприятелей.       – Хорошо. Помнишь ли ты Каушаны, Аккерман, Бендеры?       – Всё помню, ваше высочество, – отвечал Михаил, интуитивно понимая, к чему идёт этот разговор. – И буду помнить вечно до конца дней моих.       Ангальт кивнул, как мог, ему головой. На лице его, искажённом невыносимой мукою, появилось торжественное выражение.       – Тогда не забывай, какую службу сослужила мне и отечеству сия шпага, – сказал он и протянул шпагу ближе к опешившему адъютанту. – Теперь она твоя, пусть и тебе же послужит она верою и правдою. Завещаю тебе употребить её во славу России – как я.       Михаил рухнул на колени перед постелью принца и с благоговением протянул руки к шпаге.       – Клянусь, что выполню сие, – проговорил он, взял шпагу двумя слегка трясущимися руками и поцеловал её, а потом поднял глаза на лицо принца.       – Благослови тебя Бог, – выдохнул Ангальт, и его рука опустилась на постель, глаза закрылись, а голова откинулась на подушки. Дыхание принца становилось всё слабее и слабее, и в конечном итоге совершенно остановилось.       Михаил сначала не мог поверить тому, что видел. Его генерал, первый рассмотревший в нём его талант, его командир, с которым они прошли огонь, воду и медные трубы, его друг... умер. Впервые в жизни Михаил чувствовал, как к глазам подступают слёзы и как начинает щипать в носу. Он, будучи военным, неоднократно видел смерть, но вот так лишаться близкого друга ему ещё не приходилось.       Барклай взял ещё тёплую ладонь принца, ощупал пульс, надеясь обнаружить хоть малейшее трепетание сердца – но тщетно. Не в силах сдержать горя, он, аккуратно положив на пол шпагу и сжав руку принца в своих ладонях, приложился к ней губами. Потом, бережно уложив её покойному на живот, он, так и не поднимаясь с колен, опустил голову на сложенные на кровати руки. По комнате стали разноситься тихие всхлипы.       Эту печальную сцену прервал тихо вошедший в комнату генерал Игельстром. Он приотворил дверцу, рассчитывая, как и обещал, зайти и доложить Ангальту о делах в армии, но, обнаружив плачущего на коленях у постели принца адъютанта, он замер на пороге и со скорбным видом медленно снял с головы и прижал к груди свою треуголку.

***

      Отпевали принца через пару дней скромно, в местной лютеранской церкви. На службе присутствовали лишь некоторые офицеры штаба, да близкие друзья покойного. После панихиды генерала вместе со всеми полагающимися воинскими почестями похоронили здесь же, на кладбище у церкви.       Все присутствующие на похоронах разошлись, и лишь Барклай задержался у свежей могилы своего друга. Шёл мелкий холодный дождь, но Михаил стоял с непокрытой головою, держа в одной руке треуголку, а в другой – ангальтову шпагу. Плечи его были опущены, голова понурена в скорбном молчании, капли дождя стекали по осунувшемуся, безвольному лицу, глаза пустым взглядом смотрели куда-то в землю впереди. Грудь сдавливало невыносимое ощущение невосполнимой утраты и ядовитое чувство вины за то, что остался жив.       Он стоял и чувствовал, что, несмотря на уже прошедшие пару дней с момента кончины принца, ему трудно было поверить в то, что случилось. До этого дня война для него была неким героическим, баснословным, полным приключений явлением. Слушая в детстве рассказы отца о славных деяниях воинов прошлого, ему и в голову не могло прийти, каково́ на самом деле приходилось этим предкам на пути к своему величию.       Ещё под Очаковым, застав однажды Кутузова с его раною, от которой, по всем правилам медицинской науки, тот не должен был выжить ни при каких условиях, он не особенно сильно полагал, что значит война. «Так ведь страда нынче», – говаривал тогда Суворов, и страда эта, как казалось Барклаю, была вокруг и рядом, но в то же время как-то далеко. Глядя на того же своего генерала, принца Ангальта, который в разгар сражения, получив пулю в плечо, лишь закрывал рану ладонью и, сказав с досадою: «Как не вовремя!», потом вёл пехотинцев в штыки, Михаил мог лишь восхищаться героичностью окружавших его людей и желать лишь следовать их примеру.       И лишь сейчас, начав терять на войне друзей, он вдруг стал понимать, что война всегда оставляет за собою одни только гробы, а путь к величию (не только личному, но и, например, государственному) усеян трупами, и не только врагов.       Его мрачные мысли были прерваны появлением генерала Игельстрома, который, как оказалось, тоже немного задержался на кладбище. Он, заметив, насколько сильно горюет молодой адъютант, решил как-то поддержать его.       – Что поделать, Миша, – голос генерала оказался неожиданным для Барклая, но почему-то успокаивающим, – все под Богом ходим, все слуги государевы.       – Так точно, – сдавленно ответил ему Михаил, рассеянно покивав головой.       Генерал был прав. Как бы там ни было, а Барклай знал истинно одно – Ангальт, как и он сам, был бесконечно верен присяге государыне и отечеству. Принц отдал свою жизнь за Россию, и Михаил тоже сделал бы это, не задумываясь. Такова судьба тех, чья профессия – родину защищать, – их жизнь принадлежит одной лишь Отчизне. От этого осознания легче, правда, не становилось, однако понимание своего долга давало силы двигаться дальше.       Барклай, последний раз шмыгнув носом, уверенно надел на голову свою треуголку и повернулся к генералу, как того требовал устав.       – Давай-ка ко мне в адъютанты, Михал Богданыч, – предложил Игельстром, оценивающе оглядев его с ног до головы. – Премьер-майором. Мне такие верные и толковые офицеры нужны.       – Как вашему превосходительству будет угодно, – кивнул ему головой Барклай.       Игельстром улыбнулся и легонько хлопнул адъютанта по плечу, развернулся и пошёл прочь с кладбища. Михаил проводил его взглядом, а потом посмотрел на шпагу, которую он всё ещё сжимал в руке, не решаясь повесить её на пояс. Ангальт завещал её ему, и завещал употребить её во славу России. Принц мог не сомневаться, что Барклай непременно сдержит своё слово. Так и будет.       Он сделает всё возможное, чтобы обеспечить не только славу, но и благо и процветание отечества. Он ни за что не нарушит взятых на себя обязательств, не предаст оказанного ему доверия и не посрамит честь русского мундира.       Михаил закрепил шпагу с позолоченным эфесом на поясе, и, в последний раз отдав честь своему павшему генералу и другу, развернулся и зашагал вслед за скрывшимся из виду Игельстромом.       ...Именно эта шпага потом, в 1794 году, будет штурмовать вместе с ним Вильно; её Барклай взвеет над головами своих солдат вместо утерянного знамени под Прейсиш-Эйлау и ухитрится не выронить её, когда французская пуля раздробит ему руку; она вернётся с ним в Финляндию и будет переходить вместе с ним через ледяной пролив Кваркен; её Михаил Богданович будет носить на поясе на всех приёмах, когда станет губернатором и военным министром; она будет отступать вместе с ним до Москвы и хранить его от смерти под Бородино; она же будет брать с ним Лейпциг и Париж. И её же спустя двадцать восемь лет умирающий Барклай завещает положить с собою в гроб – как самую дорогую и памятную вещь, вечное напоминание о долге перед государем и отечеством, перед данным словом, перед давней дружбой.