Апельсин

Первые дни шли медленно, как будто мир замедлил темп, уважая новую жизнь, появившуюся в нём. Вас оставили в больнице на неделю. Всё было по протоколу — наблюдение, адаптация, консультации. Но за дверью палаты существовал уже совсем другой мир. Мир, в котором Гаара был ….матерью ? Он всё делал с поразительным, почти пугающим тщанием. Менял пелёнки, записывал в блокнот, сколько дочь поела и когда, укачивал её, пока ты, разомлев, не засыпала рядом. Он учился с какой-то одержимостью — как будто, если он сделает хотя бы одну ошибку, она навсегда останется в его сознании. А ты?.. Ты больше подходила на роль отца. Ты брала дочь на руки, чтобы чмокнуть её в лобик, уткнуться носом в этот странный запах, сладковатый и чужой — запах жизни. И отдать обратно. — Ай! Больно! — вырвалось у тебя после первой попытки кормления грудью. Медсестра хотела было что-то возразить, но Гаара одним взглядом дал понять, что спорить с тобой не нужно. Ты помнила этот его взгляд — холодный, спокойный, но с поднимающимся снизу песком, готовым смести всё. И в этот раз песок был не для битвы. А для любого, кто посмеет усомниться в твоём праве выбора. — Мы выберем другое питание, — просто сказал он. И больше к этому никто не возвращался. Гаара не нёс в себе упрёков. Он кормил её сам, клал на себя, чтобы та слышала его сердцебиение. Спал с ней на груди, как будто защищал от всего мира своим телом. Однажды ты проснулась ночью. В палате было темно. А он сидел у окна с дочерью на руках, баюкая её в тишине. Ты прошептала: — Ты спишь вообще? Он не обернулся. Только кивнул слегка. — Она — да. Этого достаточно. И почему-то в этой темноте, среди запаха молока и медикаментов, ты поняла, что ребёнок родился не только у вас.  Он родился у него. У мальчика, который когда-то не умел спать, потому что внутри него жил демон. Теперь он не спал, потому что внутри него — жила любовь. После выписки всё словно уже было готово. Каждая деталь в доме, от тёплой воды в детской ванне , до балдахина над люлькой, всё  было на своём месте. Подгузники, салфетки, сменные пелёнки, бутылочки, аптечка, крошечные носочки в аккуратных ящиках — всё уже было. Даже мягкий светильник с узором в виде песочных волн, ручной работы, стоял у кроватки. Ты не спрашивала, когда он всё это успел. Ты знала ответ. Гаара едва оторвался от дочери, буквально заставил себя вернуться к работе. Неохотно, не сразу — но он ушёл в кабинет, потому что к его столу за время родов накапливались десятки докладов, распоряжений и свитков с печатями. Но каждые полчаса он приходил, чтобы просто… посмотреть. Убедиться. Иногда — взять на руки. Просто так. А ребёнок… Ты не ожидала, что она будет такой. Никаких криков по ночам, никаких истерик. Она просто спала, ела, иногда широко раскрывала глаза и смотрела куда-то в пустоту — как будто уже понимала слишком многое. Сначала ты шутила: — Может, с ней что-то не так? Потом начала тревожиться по-настоящему. Пока однажды не нагрянул Канкуро, таща с собой непонятный свёрток ….оказалось, подарки — сандалики и деревянную погремушку в виде скорпиона. Он уселся поудобнее и, выслушав твои опасения, только усмехнулся: — Ты, видимо, не знаешь, каким был сам Гаара. Когда он родился — мать умерла прямо на столе. Он был необычайно маленький, бледный, как восковая фигура. И не закричал. Даже тогда. Никогда особо и не плакал. Ни в младенчестве, ни позже. Смотрел на всех с таким выражением, будто уже жил сто лет. И что, ты и вправду думала, дочка будет другой? Ты замерла. Посмотрела на свою дочь — с морщинками на лбу, слегка нахмуренную, словно уже о чём-то думала. И в этот момент тебя как будто пронзило странное ощущение. Как будто внутри неё всё ещё тишина, но в этой тишине — глубина. Без страха, без капризов, без суеты. Ты шепнула: — Да… Но слава богам  она и моя дочь тоже. Потому что, если бы была только его — я бы, наверное, боялась. Канкуро рассмеялся. — Не бойся. Она — же не из песка. Она из тебя и его.  Через месяц Гаара начал забирать её с собой в кабинет. Маленькое одеяльце, подушка, крошечный мешок с игрушками — всё размещалось рядом с его столом, как часть новой, невидимой стратегии. Теперь у дверей постоянно дежурили несколько анбу. Посещения разрешались только по предварительному письменному согласованию. Даже для самых высоких чинов. Однажды, возвращаясь домой после того, как ты заглянула к мужу и дочери в его рабочем кабинете, ты услышала, как один из шиноби раздражённо шептал другому: — Чёртова бюрократия… уже до нас добралась. Клянусь, она захватила Деревню Воды, Листву — и вот теперь добралась до Песка… Ты прыснула в кулак, прикусив губу, и тихо прошла мимо — не выдав себя ни дыханием, ни шагом. Внизу тебя уже ждала Юко. По плану был девчачий вечер. На полу, у дивана, укрывшись пледами и попивая сомнительный коктейль, который никто так и не научился правильно мешать, Юко округлила глаза: — Что, правда?! Как он вообще справляется?! Ты кивнула, пожала плечами: — Ну, он непреклонен. “Ты родила — этого более чем достаточно. С остальным я справлюсь сам,” — передразнила ты его с хрипотцой. — Но не подумай, что я просто пользуюсь его добродетелью. Я правда стараюсь. Просто максимум, на что меня хватает — это отбить у него дочь на четыре часа в сутки. Не больше. Юко фыркнула, отпивая из бокала. — Четыре часа? Пфф… это не опека, это… свидание по расписанию. Прям как в романах про разводящихся аристократов, где отец — одержимый лорд, а мать — «вольная женщина с прошлым». Только вы ещё не развелись. Ты ухмыльнулась. — Ещё не. Юко махнула рукой, щёлкнув ногтем по стеклу. — Слушай, я видела мужчин, которые сбегают от крика, подгузников и ночных кормлений. Но твой? Он… будто секту организовал. Кабинет в крепости, охрана, согласования. Он ещё не ввёл печати на вход? — На днях собирался. Юко упала спиной на подушки. — Я же говорю.… Секта ! Ты легла рядом , уронив голову ей на плечо. — А знаешь, я даже не злюсь. Это… как-то… красиво? Не в смысле романтично. В смысле, по-настоящему. Я всё ещё устаю, да. Бывает, смотрю на неё — и не понимаю, как справляться. А он смотрит — и будто знает. Ничего не боится. Юко чуть прижалась к тебе. — А ты не боишься, что он слишком сильно к ней привяжется? Ну… что потом будет больнее? Ты тихо вздохнула. — Конечно боюсь. Но, Юко… если кто-то умеет жить со шрамом, — это он. И если он выбрал привязанность, зная, чем это может кончиться — значит, это его выбор. И я не имею права отбирать у него… ту редкую вещь, которую он называет счастьем. Юко накинула на вас плед. — Мы с Кирой сделали ставки , что её первые слова будут не «мама» и не «папа». А что-нибудь вроде: «Ресурсный бюджет деревни». Дверь кабинета распахнулась с грохотом. На третий месяц ты не выдержала. — Казекаге-сама! Я конфискую у вас дочь. За три месяца её жизни я видела её всего 1800 часов! Он даже не поднял головы от бумаг. — Считала?.. Она не мешает. Отдыхай. Мы справляемся. Дочь в это время теребила в руках какой-то документ — то ли отчёт, то ли заявление на отпуск. Ты подошла и аккуратно взяла её на руки. Первые месяцы она больше напоминала пришельца — растерянного, круглого, с глубокими глазами, смотрящего на мир, будто потерялась не в том измерении. Потом пришло узнавание. Сначала редкое, потом — всё чаще. И что бы ни говорили о привязанности, улыбалась она только тебе. Странно, учитывая обстоятельства. Гаара всё же оторвался от бумаг. Медленно. Как будто тянул время, пытаясь продлить своё «мы справляемся» хотя бы ещё на пару минут. Его взгляд был спокойным, но внимательным. Он смотрел не столько на тебя, сколько на неё — как на нечто важное, хрупкое, священное. — Она тянется к звукам, запоминает ритмы. Я включаю ей записи твоего голоса. Когда ты читаешь письма, списки покупок, всё что угодно… Она слушает….. Гаара опустил глаза. И снова — молчание. Сдержанное, упрямое, как всегда. Но ты уже умела читать его без слов. Он ревновал. Но ещё больше — он был счастлив.  — Забирай её. На сегодня. Но завтра… — он взглянул прямо, спокойно. — Мы снова будем делить её на равных.