Родственные души

Тепло разливается по его жилам, гудит под кожей назойливым, сладким комаром. Чимин ёрзает на стуле, стараясь найти удобное положение, но его маленькая, строптивая киска ноет и пульсирует, не давая ни на чем сосредоточиться. Он смотрит на экран ноутбука, но буквы расплываются в глазах, превращаясь в бессмысленные чёрточки. Всё, о чём он может думать, — это о твёрдой ладони Папочки на его пояснице, о том, как бы эти пальцы спустились ниже, прикоснулись, успокоили этот назойливый, влажный зуд. Он знает, что Намджун работает, видит его сосредоточенный профиль в свете настольной лампы. Но терпеть уже нет сил. Тихий, жалобный стон вырывается из его губ прежде, чем он успевает его сдержать. — Папочка… Намджун тут же отрывает взгляд от бумаг. Его тёмные глаза, мгновение назад бывшие строгими и отстранёнными, смягчаются, наполняются понимающей нежностью. — Что, малыш? Киска опять беспокоит? — его голос низкий, бархатный, он один способен унять дрожь в коленях Чимина. Чимин лишь кивает, прикусывая пухлую нижнюю губу. Он чувствует, как по внутренней стороне бедра стекает предательски тёплая капля. Он такой мокрый, такой пустой. Намджун отодвигает стул, и его тень накрывает Чимина с головой. Он не спеша опускается на колени перед своим котёнком, его руки ложатся на дрожащие бёдра гибрида. — Покажи Папочке, — тихо приказывает он, и Чимин послушно раздвигает ноги, обнажая взгляду укромное место, скрытое под тонкой тканью шортиков. Ткань уже промокла насквозь, тёмное пятно смущает мальчика, но Намджун смотрит на это с обожанием. — Какая красивая, какая жаждущая. Вся для Папочки. Его большие пальцы зацепляются за резинку и медленно, словно распечатывая самый драгоценный подарок, стягивают её вниз. Чимин зажмуривается, когда прохладный воздух касается его пылающей кожи. Его киска, розовая, опухшая и блестящая от смазки, непроизвольно подрагивает, словно приветствуя своего хозяина. — Пожалуйста, — выдыхает Чимин, его пальцы впиваются в мягкую обивку стула. — Пожалуйста, Папочка, потрогай. Намджун не заставляет себя ждать. Он наклоняется и, не касаясь губами, выдыхает тёплый воздух на самый чувствительный бутончик. Чимин вздрагивает и издаёт звук, средний между стоном и мяуканьем. — Тише, котёнок, — успокаивающе мурлычет Намджун, и его язык, широкий и влажный, наконец касается клитора. Мягко, почти невесомо. Он водит им вверх-вниз, заставляя Чимина выгибаться в стуле, бессвязно бормоча что-то о любви и необходимости. — Так сладко, — хрипит Намджун, погружаясь в него глубже. Его язык проникает в тугую, трепещущую дырочку, и Чимин кричит, его хвост дёргается, сбивая со стола какие-то бумаги. — Вся моя. Вся такая маленькая и горячая. Он отстраняется, и Чимин начинает кукситься от потери, но тут же замирает, увидев, как Папочка достаёт из кармана маленький пузырёк. Масло с лёгким запахом ванили. Намджун смазывает им пальцы, и этот ритуал заставляет сердце Чимина биться чаще. — Готовься, малыш, — предупреждает Намджун, и его указательный палец, толстый и уверенный, упирается в вход. — Расслабься для Папочки. Чимин пытается, он действительно пытается, но он так узок, так полон ожидания. Палец входит медленно, растягивая нежные, воспалённые стенки, и Чимин чувствует, как его киска жадно обхватывает его, пытаясь втянуть глубже. — О-о… так много, — хнычет он, когда Намджун добавляет второй палец, растягивая его ещё сильнее. Боль смешивается с удовольствием, создавая опьяняющую, головокружительную смесь. — Так и должно быть, детка. Ты принимаешь меня так хорошо, — хвалит его Намджун, и его пальцы начинают двигаться внутри,размеренно, не спеша, находя ту самую точку, от которой у Чимина темнеет в глазах. — Мой хороший, хороший мальчик. Сейчас Папочка сделает так, чтобы тебе стало лучше. Его пальцы ускоряются, и Чимин уже не может сдерживаться. Его стоны становятся громче, отчаяннее. Он трёт свой клитор костяшками пальцев, сжатых в кулаки, чувствуя, как знакомое, неумолимое напряжение сжимает его низ. — Папочка, я… я сейчас… — Кончай, — приказывает Намджун, и его голос звучит как последняя капля, переполняющая чашу. — Кончай для своего Папочки, котёнок. Взрыв. Белое, ослепительное ничто, которое смывает всю боль, всё напряжение. Чимин кричит, его тело выгибается в немой судороге, и из его киски вырывается тёплый поток, заливая пальцы Намджуна и его собственные бёдра. Он обмякает на стуле, тяжело дыша. Намджун нежно извлекает пальцы и, не смущаясь, облизывает их, не отрывая тёмного, полного собственничества взгляда от своего котёнка. — Вот и хорошо. — он наклоняется и целует Чимина в потный лоб. — Папочка всегда рядом и всегда о тебе позаботится. Чимин лишь мычит в ответ, его веки уже тяжелеют. Он чувствует, как Намджун подхватывает его на руки, чтобы отнести в постель, и прижимается к его сильной груди. Боль отступила. Осталась только любовь Папочки. И это всё, что ему нужно. Тишину спальни нарушало лишь прерывистое, влажное дыхание Чимина. Сладкая истома после оргазма медленно отступала, уступая место знакомому, коварному зуду, что вновь начинал ползти по его жилам, разжигая изнутри. Он беспокойно заворочался на простынях, чувствуя, как по внутренней стороне бедра снова стекает тёплая струйка. Его киска, всё ещё чувствительная и пульсирующая, снова требовала внимания. — Папочка… — его голос прозвучал хрипло и жалобно в полумраке комнаты. — Снова… больно… Намджун, который лишь на мгновение отвернулся, чтобы поправить одеяло, тут же обернулся. Его взгляд, полный тёплой заботы и чего-то более тёмного, более хищного, скользнул по беспокойной фигурке на кровати. — Я знаю, малыш, — его голос был густым мёдом, успокаивающим и обещающим одновременно. — Течка не отпускает так легко. Но Папочка никуда не ушёл. Он лёг рядом, его большая ладонь легла на оголённый живот Чимина, и мальчик вздрогнул от прикосновения, такого прохладного на его раскалённой коже. — Ты такой горячий, котёнок, — прошептал Намджун, его пальцы начали медленно, гипнотизирующе водить по коже, опускаясь всё ниже, к тому месту, где пульсировала нужда. — Вся эта жара — для меня. Вся эта влажность — моя. Чимин застонал, когда пальцы Папочки коснулись взъерошенных волосков, а затем скользнули ниже, легко раздвигая скользкие, отёкшие губы. Он был таким мокрым, таким готовым. — Пожалуйста… — это было всё, что он мог выдохнуть, его бёдра сами по себе приподнялись навстречу прикосновению. — Что «пожалуйста», малыш? — Намджун приглушённо хмыкнул, его палец медленно, невероятно медленно обводил распахнутый, подрагивающий вход, намеренно избегая давить на набухший клитор, сводя Чимина с ума. — Скажи Папочке, чего хочет его мальчик. — В-войди в меня… — выдавил Чимин, его щёки пылали от стыда и желания. — Папочка, пожалуйста… Хочу твой член. Наполни меня… сделай так, чтобы не болело. Это была магия. Слова, словно ключ, отпирали последние затворы в Намджуне. Его сдержанность испарилась, уступив место raw, первобытной потребности. — Так лучше? — его голос прозвучал прямо у уха Чимина, низкий и вибрирующий, пока он одним плавным, но неумолимым движением входил в него, заполняя до краёв, до самой матки. Чимин вскрикнул, его глаза закатились от интенсивных ощущения быть растянутым, занятым, принадлежащим. Это было болезненно, но так сладко, так правильно. Его киска судорожно сжалась вокруг твёрдой толщи, пытаясь принять, впитать. — Да… — он задыхался, его ноги обвились вокруг поясницы Намджуна. — Так… так полно… Папочка… Намджун замер, давая ему привыкнуть, его лоб упирался в лоб Чимина, дыхание смешивалось. — Ты создан для этого, — прошептал он, и это звучало как окончательный приговор, как истина. — Эта киска… она создана для моего члена. Чтобы принимать его, когда захочет. Ты мой, Чимин. Весь. И он начал двигаться. Медленно сначала, вымеряя каждый толчок, каждый удар по самой глубинной, самой чувствительной точке внутри. Чимин плакал, его крики становились всё громче, отчаяннее. Он был разбит, собран заново и снова разбит этим неумолимым ритмом. Его киска хлюпала, издавая непристойные, влажные звуки, смазка лилась рекой, смачивая простыни под ними. — Кончу… Папочка, я снова кончу! — взвыл Чимин, его ногти впились в спину Намджуна. — Кончай, — рычал ему в ухо Намджун, его движения становясь резче, быстрее, живот касался разгорячённого Чимина с каждым толчком. — Кончай на моём члене, покажи Папочке, как ты его любишь! Оргазм накатил, не давая вздохнуть, выжимая последние соки из его перегруженного тела. Чимин затрясся в немом крике, его киска бешено начала сжиматься вокруг члена Намджуна, выталкивая новые потоки смазки. С его последним содроганием Намджун с глухим стоном излился в него, горячим и бесконечным потоком, наполняя его, помечая изнутри. Он рухнул на Чимина всем весом, прижимая его к мокрым простыням. Они лежали так несколько минут, тяжело дыша. Намджун первым пришёл в себя, он медленно, с нежностью выскользнул из него и перевернул Чимина на бок, прижимая к себе. — Всё хорошо, малыш, — он целовал его в макушку, в виски, в уголки губ. — Ты так хорошо справился. Мой храбрый мальчик. Чимин лишь мычал в ответ, его сознание уплывало в тёплые, тёмные воды истощения. Боль отступила, растворившись в море удовольствия и любви. Он чувствовал, как Намджун накрывает их обоих одеялом, его сильные руки крепко держат его, не отпуская. — Спи, котёнок, — прошептал Намджун, его губы коснулись уха Чимина. — Я здесь. И когда проснёшься… Папочка снова позаботится о тебе. И Чимин поверил. Потому что слова Папочки — это был закон. А его объятия — единственное место, где боль превращалась в наслаждение, а пустота — в полную, безраздельную принадлежность. Острая, скручивающая боль внизу живота вырвала Чимина из объятий тяжёлого, истощённого сна. Он вздрогнул, инстинктивно согнувшись пополам, и тихий, жалобный стон вырвался из его пересохшего горла. Внутри всё горело, будто раскалённые иглы впивались в нежную, воспалённую плоть его киски. Она пульсировала, ныла, требуя внимания, наполнения, облегчения. — Па-папочка… — прошептал он, протягивая руку к другой стороне кровати, в поисках тёплого, твёрдого тела, которое всегда было его спасением. Его пальцы встретили лишь холодную, пустую простыню. Сердце Чимина упало, а потом забилось с новой, панической силой. Он приподнялся на локтях, зажмуриваясь от новой волны спазма. Спальня была погружена в предрассветные сумерки, тихая и пустая. Ни тяжёлого дыхания Намджуна, ни запаха его одеколона, смешанного с потом и кожей. Его не было. — Папочка? — Чимин позвал громче, и его голос дрогнул, окрашиваясь слезами. Ответом была лишь гулкая тишина. Паника, острая и холодная, сжала его горло. Он отбросил одеяло, и его взгляд упал на смятую простыню на стороне Намджуна. Она была холодной. Значит, он ушёл давно. Новый, ещё более сильный спазм заставил его согнуться с тихим вскриком. Он прижал ладони к низу живота, чувствуя, как из него вытекает новая порция тёплой смазки, пачкая кожу и простыни. Он был один. Совершенно один со своей болью, со своей невыносимой, унизительной нуждой. Слезы, горячие и солёные, покатились по его щекам. Он пополз к краю кровати, его ноги подкосились, когда он попытался встать. Слабость и головокружение охватили его. Он рухнул на прохладный паркет, всхлипывая, прижимаясь лбом к гладкой деревянной поверхности. «Он оставил меня… Он действительно ушёл…» Мысль была такой чудовищной, такой разрывающей сердце, что Чимин громко зарыдал, сотрясаясь всем телом. Его хвост беспомощно подёргивался на полу. Он прижал ладонь к своей мокрой, пульсирующей киске, пытаясь унять зуд, боль, пустоту. Но его собственные пальцы были жалкой, бесполезной заменой. Они были слишком маленькими, слишком слабыми. Ими невозможно было заполнить ту ужасающую пустоту, что разверзлась внутри него — и в теле, и в душе. Он вспомнил слова Намджуна, его обещания: «Я никуда не уйду, детка. Папочка прямо здесь, с тобой. Всегда». Враньё. Всё это было враньё. Чимин уперся лбом в паркет, рыдая в полумраке пустой спальни. Боль в животе нарастала, становясь невыносимой, сливаясь с болью в разбитом сердце. Он был всего лишь игрушкой. Красивой, любимой, пока ему было удобно. Но когда начинались настоящие проблемы… его бросали. Вдруг его острый кошачий слух уловил тихий звук — щелчок входной двери. Чимин замер, затаив дыхание, слёзы мгновенно остановились. Шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые до каждой вибрации. — Чимин? — раздался голос Намджуна из прихожей. В нём слышалась лёгкая озабоченность. — Малыш, ты уже проснулся? Чимин не ответил. Он просто сидел на полу, дрожа, прижавшись спиной к кровати, и смотрел на дверь в спальню широкими, полными слёз глазами. Дверь отворилась, и в проёме возникла высокая фигура Намджуна. На нём был домашний свитер и мягкие брюки, в руках он держал два бумажных пакета, от которых пахло свежей выпечкой и… лекарствами? Взгляд Намджуна метнулся к пустой кровати, а затем опустился вниз, на сжавшуюся фигурку на полу. Его лицо исказилось от мгновенной паники и боли. — Котёнок! — он бросил пакеты на комод и в два шага оказался рядом, опускаясь на колени. Его руки осторожно обняли дрожащие плечи Чимина. — Что случилось? Почему ты на полу? Болит сильно? Чимин всхлипнул, не в силах вымолвить ни слова. Он просто уткнулся лицом в грудь Намджуна, впитывая его запах, его тепло, его реальность. — Я… я подумал… — он заглотал слова, рыдая с новой силой. — Я подумал, ты ушёл! Оставил меня! Намджун издал тихий, полный боли звук и прижал его крепче. — О моя крошка, — его голос дрожал. — Я никуда не мог уйти. Я просто сбегал в аптеку, купил тебе специальные обезболивающие и свечи, которые должны помочь. И захватил твоих любимых круассанов. Он отстранился, чтобы посмотреть в глаза Чимину, и большими пальцами осторожно стёр его слёзы. — Я же обещал, что буду с тобой. Всегда. Разве Папочка когда-нибудь нарушал своё слово? Чимин покачал головой, свесив уши. Теперь он чувствовал себя глупо и стыдно за свою панику. — Прости, Папочка… — прошептал он. — Просто… так страшно, когда тебя нет. И так больно… — Знаю, малыш, знаю, — Намджун приподнял его на руки, как перышко, и уложил обратно в постель, поправив подушки. — Всё хорошо. Я здесь. И сейчас мы сделаем так, чтобы боль ушла. Он развернул один из пакетов, достал коробочку с таблетками и бутылку воды. — Вот, выпей это. Должно помочь снять спазмы, — он помог Чимину проглотить таблетку, а затем поставил на тумбочку круассан. — А пока лекарство подействует… Папочка может сделать кое-что ещё. Его рука снова легла на живот Чимина, но на этот раз нежно, успокаивающе. Пальцы начали делать медленные, гипнотические круги, слегка надавливая. — Просто расслабься, котёнок. Дыши и смотри на меня. Чимин послушно уставился в его тёмные, спокойные глаза. Ладонь Намджуна была тёплой и тяжёлой, её тепло проникало глубоко внутрь, растворяя остроту боли, превращая её в терпимую, тупую тяжесть. Он чувствовал, как его тело понемногу отпускает, мышцы расслабляются. — Вот так, — тихо похвалил Намджун. — Мой хороший мальчик. Всё пройдёт. Я никуда не денусь. Чимин закрыл глаза, наконец позволяя себе расслабиться. Боль отступала, уступая место истощению и слабому, но устойчивому чувству защищённости. Папочка был здесь. Он не ушёл. Он сдержал слово. И пока его сознание снова уплывало в сон, он почувствовал, как мягкие губы Намджуна коснулись его лба. — Спи, малыш. Я на страже. Спустя пару часов приступ течки снова начался. Сначала это была знакомая, томительная боль — горячая, ноющая пульсация, которую Чимин уже научился с горем пополам терпеть. Он лежал, прижавшись к Намджуну, и тихо поскуливал, а Папочка нежно гладил его по спине, шепча утешительные слова. Но потом что-то изменилось. Боль резко сменила характер, из тлеющего жара она превратилась во что-то острое, режущее, будто внутрь ему воткнули раскалённое лезвие. Чимин взвыл, выгнувшись на кровати, его пальцы впились в руку Намджуна. — А-ай! Папочка, больно! По-другому! — его голос сорвался на визг, полный неподдельного ужаса. — Что, малыш? Что болит? — Намджун приподнялся, его лицо исказилось от тревоги. Он попытался прикоснуться к низу живота Чимина, но тот дёрнулся и забился в угол кровати, свернувшись калачиком. — Не трогай! Нельзя! Всё болит! — Чимин рыдал, слёзы ручьями текли по его пылающим щекам. Вся его маленькая фигура выражала одно сплошное страдание. Тупая, ноющая потребность сменилась животным страхом перед любым прикосновением. — Хорошо, хорошо, не буду трогать, — Намджун отвёл руки, демонстрируя покорность. Его сердце разрывалось при виде таких мучений. — Дай мне только помочь. Лекарство, помнишь? Оно должно снять спазм. Но Чимин уже не слушал. Он уткнулся лицом в подушку, его тело сотрясали судорожные рыдания. Он был капризным, упрямым котёнком, загнанным в угол болью. — Не хочу таблетки! Не поможет! Ничего не поможет! Всё плохо! — он брыкался ногами, когда Намджун попытался приблизиться. — Уйди! Всё равно больно! — Чимин, дыши, малыш, — Намджун пытался говорить спокойно, но в его голосе прорывалась собственная паника. — Папочка здесь. Папочка не даст тебе так страдать. Но нужно принять лекарство. — Нет! — это был почти детский крик. Его хвост нервно бил по матрасу. — Не буду! Горько! И живот болит! Истерика нарастала. Чимин выл, заткнув уши, отказываясь слушать любые доводы. Он был измучен, напуган и по-детски несчастен. Любая попытка Намджуна успокоить его встречалась лишь новым витком слёз и капризов. Видя, что таблетки не вариант, Намджун, сжав зубы, принял решение. Он достал из аптечки маленькую коробочку. — Хорошо, малыш, не будешь таблетки. Но есть другое средство. Свечка. Она не горькая, и подействует быстрее. Она поможет убрать эту ужасную боль. Он показал Чимину маленькую гладкую свечу. Но для перевозбуждённого, измученного гибрида это было не лекарство. Это была угроза. Глаза Чимина расширились от чистого, животного ужаса. — НЕТ! — его крик оглушил Намджуна. Чимин отполз к изголовью, прижимаясь спиной к стене, его лицо исказила гримаса паники. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ ТАМ! ТАМ И ТАК ВСЁ БОЛИТ! НЕЛЬЗЯ! Я БОЮСЬ! Он зашёлся в настоящей истерике. Слёзы лились градом, он задыхался между рыданиями, его маленькое тело дрожало как в лихорадке. Он выставил вперёд руки, словно отгоняя невидимого врага. — НЕ БУДУ! НЕ БУДУ! БУДЕТ БОЛЬНО! ПАПОЧКА, НЕЛЬЗЯ! — он повторял это снова и снова, его сознание полностью захлестнула волна страха и боли. Намджун замер, глядя на эту сцену. Его первоначальное желание настоять, сделать как лучше для его котёнка, разбилось о каменную стену этого иррационального, но абсолютно искреннего ужаса. Он понял: сейчас любое проникновение, даже вынужденное, для Чимина будет равносильно насилию. Он медленно, очень медленно убрал свечку обратно в коробку и отложил её в сторону. — Хорошо, — тихо сказал он, и его голос вдруг стал очень усталым. — Не будем. Никаких свечек. Я обещаю. Он не стал подходить ближе. Он просто сел на край кровати, опустив плечи, и дал Чимину выплакаться. Иногда забота — это не действие, а терпение. Понадобилось долгих десять минут, чтобы истошные рыдания перешли в прерывистые всхлипы, а затем в тихие, жалобные поскуливания. Чимин, окончательно вымотанный, сидел, обхватив колени, и смотрел на Намджуна заплаканными, полными вины глазами. — Пр-прости, Папочка… — прошептал он, его голос был сорванным и слабым. — Я… я не хотел кричать… просто… так страшно… — Я знаю, малыш, — Намджун сказал мягко. Он по-прежнему не двигался с места, давая Чимину ощущение контроля. — Я знаю, что тебе больно и страшно. Ты не виноват. — Но… что делать? — всхлипнул Чимин. — Больно же… — Мы просто посидим, — предложил Намджун. — Я могу просто держать тебя за руку? Ничего больше. Просто держать. Чимин колебался секунду, затем медленно, нерешительно кивнул. Намджун так же медленно протянул руку, и Чимин ухватился за его большой палец, как за якорь спасения. Так они и сидели — Папочка на краю кровати, а его котёнок, прижавшись в углу, держал его за палец. Острая, режущая боль понемногу сдавала позиции, снова превращаясь в изматывающую, но терпимую тупую пульсацию. Иногда истерика и слёзы были единственным способом для его перегруженного тела выпустить пар. — Я здесь, — снова тихо повторил Намджун. — Я никуда не уйду. Мы просто переждём. Вместе. И в этот раз, сквозь боль и остатки страха, Чимин ему поверил. Истерика вымотала Чимина до последней капли сил. Рыдания постепенно стихли, сменившись прерывистыми, влажными всхлипами. Острая, режущая боль, исчерпав свою ярость, снова отступила в томительную, раскалённую пульсацию, которая, по крайней мере, была знакомой и хоть чуть-чуть терпимой. Веки его отяжелели, сознание затуманилось. Он всё ещё сидел, прижавшись в углу кровати, но его хватка на пальце Намджуна ослабла. — Спи, котёнок, — тихо прошептал Намджун, не двигаясь с места. — Просто спи. Я здесь. Это были последние слова, которые Чимин услышал, прежде чем тёмные воды истощения накрыли его с головой. Он рухнул на подушку, его дыхание выровнялось, став глубоким и тяжёлым. Даже во сне его брови были слегка сведены, а тело время от времени вздрагивало от остаточных спазмов. Намджун не сомкнул глаз всю ночь. Он сидел рядом, наблюдая за каждым вздохом своего мальчика, его рука лежала на его голени, слабый, но постоянный знак: «Я здесь». Утро пришло серое и безрадостное. Первое, что почувствовал Чимин, — это жар. Душащий, внутренний жар, будто его поджаривали на раскалённых углях. Он застонал, прежде чем даже открыл глаза. Затем накатила боль — не новая, острая атака, а всё та же знакомая, но от этого не менее мучительная, волна течки. Его киска горела, ныла и пульсировала, напоминая о своей ненасытности. Он потянулся рукой к другой стороне кровати. На этот раз она не была пустой. Намджун лежал рядом, одетый, бодрствующий, его тёмные глаза внимательно смотрели на Чимина. — Проснулся, малыш? — его голос был хриплым от бессонницы, но бесконечно нежным. Чимин не ответил. Он просто снова заныл, закрыв глаза, и повернулся на бок, отворачиваясь. Капризное, уставшее беспокойство снова охватило его. Всё было плохо. Было жарко, больно, а мир казался слишком ярким и требовательным. — Не хочу… — прохныкал он в подушку. — Опять болит… Всё бесит… Намджун вздохнул — не с раздражением, а с глубокой, бездонной жалостью. Он придвинулся ближе и осторожно положил ладонь на лоб Чимина. — Ты весь горишь, детка. Течка в самом разгаре. Нужно сбить жар и помочь тебе. — Не поможет ничего, — упрямо пробурчал Чимин, отталкивая его руку. — Таблетки горькие, а от свечки… от свечки будет больно. Он снова съёжился при воспоминании о вчерашнем страхе. Намджун помолчал, давая его словам повиснуть в воздухе. Затем он заговорил снова, тихо и убедительно. — Я знаю, что ты боишься. И мне жаль, что это необходимо. Но эта свечка — особенная. Она с ледокаином. Она сначала немного охладит, обезболит, а потом уже начнёт лечить. Больно не будет. Я обещаю. Чимин не ответил, но его упрямое молчание пошло на убыль. — И я буду делать это не здесь, — продолжил Намджун. — Я сяду в кресло, а ты сядешь ко мне на колени. Я буду держать тебя всё время. Крепко-крепко. Ты даже не пошевелишься. И ты будешь всё видеть, и если станет страшно, ты скажешь, и мы остановимся. Искушение быть заботливо обнятым, быть в безопасности в самых сильных руках, которые он знал, было слишком велико. — А… а после? — тихо, почти неслышно спросил Чимин, всё ещё глядя в стену. — После, — сказал Намджун, и в его голосе появилась слабая, обнадёживающая улыбка, — если ты будешь очень храбрым мальчиком и дашь Папочке тебе помочь… мы достанем из морозилки то самое клубничное мороженое с кусочками белого шоколада. И ты сможешь съесть целую пиалу. Прямо в постели. Мороженое. Холодное, сладкое, его любимое. Образ был подобен маяку в море боли. Чимин медленно, нерешительно перевернулся. Его глаза были полы слезами, щёки пылали от жара. — Правда… правда не будет больно? — его голосок дрогнул. — Я обещаю тебе, — твёрдо сказал Намджун. — Я никогда не обману тебя в таком. Минуту Чимин просто смотрел на него, взвешивая страх против обещания облегчения и награды. Наконец, он слабо кивнул. — Ладно… — он сдался. — Только… только держи крепко. Намджун улыбнулся, и на этот раз улыбка достигла его глаз. Он мягко подхватил Чимина на руки — его тело было горячим и вялым — и перенёс в большое кресло у окна. Он сел, устроив Чимина у себя на коленях спиной к своей груди, так, чтобы мальчик мог видеть комнату. Он обнял его обеими руками, крепко прижав к себе, одной рукой фиксируя его бёдра, другой — обнимая за грудь. — Вот так. Всё хорошо. Я тебя не отпущу, — он прошептал ему на ухо, и его дыхание было прохладным на раскалённой коже. Чимин прижался затылком к его груди, закрыл глаза и стиснул зубы, готовясь к худшему. Он почувствовал, как Намджун свободной рукой взял свечку, услышал лёгкий шелест упаковки. Потом почувствовал прохладное, скользкое прикосновение к самому входу. Он вздрогнул, и его пальцы впились в руку Намджуна. — Тише, малыш, дыши, — успокаивающе прошептал Намджун. — Просто холодок. Видишь? Не больно. И правда, была лишь прохлада и лёгкое давление. Никакой резкой боли, никакого дискомфорта, Намджун был нежен и быстр, уже через секунду всё было кончено. — Всё, готово, — тихо сказал Намджун, не отпуская его. — Всё позади. Ты был таким храбрым мальчиком. Таким хорошим котёнком. Облегчение, хлынувшее на Чимина, было почти осязаемым. Он обмяк в объятиях Намджуна, тихо всхлипывая, но теперь уже не от боли или страха, а от того, что всё кончилось. — Молодец, — Намджун продолжал гладить его по волосам, по спине. — А теперь держим наше обещание. Он не стал его отпускать. Так, держа Чимина на руках, он донёс его до кухни, достал из морозилки пакет с мороженым, отсыпал большую порцию в маленькую синюю пиалу — любимую чашку Чимина — и снова унёс его в постель. Он устроил Чимина среди подушек, укрыл одеялом и поставил перед ним пиалу с тающим розовым мороженым. Чимин взял ложку дрожащей рукой. Первая порция — холодная, сладкая, с кусочком шоколада — показалась ему вкусом самого рая. Он съел его молча, под тёплым, полным любви взглядом своего Папочки. Лекарство внутри начинало своё дело, понемногу гася самый яростный огонь. Боль отступала, сменяясь приятной тяжестью. Когда пиала опустела, он откинулся на подушки, усталый, но уже не измученный. Он потянулся и ухватился за руку Намджуна. — Спасибо, Папочка… — прошептал он, его веки снова становились тяжёлыми. — Что не бросил… Намджун наклонился и поцеловал его в лоб. — Я никогда не брошу тебя, малыш. Никогда. Спи сейчас. Самое худшее позади. И на этот раз, с сладким вкусом клубники во рту и с рукой Папочки в своей, Чимин поверил в это безоговорочно. Жар, пылавший внутри, наконец-то начал отступать. Острая, выкручивающая боль под влиянием лекарства и времени смягчилась, превратившись в глухую, терпимую пульсацию. Сознание Чимина прояснилось, вынырнув из тумана лихорадки и паники. И первое, что он осознал — это то, насколько он отвратителен. Вся его кожа была липкой от высохшего пота. Волосы слиплись на лбу и висках. Простыни под ним были влажными и неприятными. А между ног... там всё было мокрым, скользким и липким от смазки, высохшей и вновь выделявшейся. Он чувствовал себя грязным, испачканным, и это ощущение вызывало новую волну беспокойства, теперь уже не от боли, а от физического дискомфорта. Он заворочался, тихий, жалобный стон вырвался из его груди. Намджун, который, казалось, дремал, сидя в кресле рядом, тут же открыл глаза. — Что, малыш? Опять болит? — Нет... — Чимин прохныкал, отводя взгляд. Ему было стыдно. — Я... я весь липкий. И потный. И грязный. Папочка, я противный. Его голосок дрогнул, и он потянул край одеяла, пытаясь прикрыть свое липкое тело. — Мне так неприятно... — он скулил, по-кошачьи ёрзая на простыне. — Можно... можно в ванну? Пожалуйста? Хочу помыться. Очень хочу. Он посмотрел на Намджуна большими, умоляющими глазами, полными стыда и надежды. После вчерашней истерики и утреннего кошмара со свечой он боялся, что Папочка сочтёт его капризным и надоедливым. Но Намджун не выглядел раздражённым. Его взгляд смягчился пониманием. Он видел не каприз, а страдание от дискомфорта. — Конечно, котёнок, — он сказал мягко и сразу же встал. — Конечно, можно в ванну. Мы сделаем тёплую воду, нальём твою пену с лавандой. Она успокоит кожу и тебя. Ты почувствуешь себя чистеньким и свежим. Он подошёл к кровати и наклонился, но не стал сразу брать Чимина на руки. — Сможешь дойти до ванной с Папочкой? Или чувствуешь себя слабым? — Дойду... — тихо сказал Чимин, уже пытаясь приподняться. Мягкая интонация Намджуна, его готовность помочь, не делая из этого проблемы, заставили его почувствовать себя немного лучше. Он неуверенно спустил ноги с кровати, и Намджун тут же подхватил его под локоть, поддерживая. Они медленно, мелкими шажками двинулись в ванную комнату. Чимин прижимался к его боку, чувствуя, как его собственные ноги дрожат от слабости. В ванной Намджун усадил его на закрытый унитаз и принялся наливать воду. Он отрегулировал температуру, чтобы она была тёплой, но не горячей, и вылил под струю хорошую порцию пены с успокаивающим ароматом лаванды. Воздух быстро наполнился влажным, целебным паром. Пока вода набиралась, он вернулся к Чимину и опустился перед ним на колени. — Давай поможем этому липкому котёнку, — тихо сказал он и его пальцы осторожно принялись расстёгивать пуговицы на пижаме Чимина. Он снимал с него одежду медленно, бережно, как будто разворачивал хрупкий, драгоценный сверток. Каждый прилипший к коже кусочек ткани он отклеивал с нежностью, не дергая. Чимин сидел с опущенной головой, покорный, сгорая от стыда, но и чувствуя огромное облегчение от того, что с него снимают эту грязную одежду. Когда он остался полностью голым, Намджун даже не прокомментировал его липкую, испачканную кожу или мокрые, запачканные простынями бёдра. Он просто взял его на руки — теперь уже легко, ведь тот был таким худеньким и лёгким — и помог осторожно ступить в наполненную пеной воду.Тёплая вода обняла Чимина, и он издал долгий, дрожащий вздох. Это было блаженство. Пена щекотала его кожу, смывая липкий пот и остатки дискомфорта. Он опустился глубже, позволив воде сомкнуться над его плечами, и закрыл глаза. — Ну как? — спросил Намджун, садясь на бортик и опустив руку в воду, чтобы погладить его по волосам. — Хорошо... — прошептал Чимин, и впервые за долгие часы в его голосе не было ни боли, ни слёз. — Спасибо, Папочка... что не злишься на меня. — Дурачок, — Намджун наклонился и поцеловал его в макушку. — Как я могу сердится на своего самого красивого котёнка? Теперь ты почти как новый. Просто полежи и расслабься. Чимин кивнул, прикрыв глаза. Ощущение чистоты и прохлады на коже было почти таким же целительным, как и лекарство. Боль отступила, уступив место приятной усталости и, наконец, чувствуя, что всё снова будет хорошо. --- Прошло ещё несколько дней, наполненных чередой жарких ночей, тёплых ванн, тихих слёз и нежных объятий. И однажды утром Чимин проснулся от того, что в комнате было светло. Не от собственного внутреннего жара, а от настоящих солнечных лучей, пробивавшихся сквозь шторы. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к себе. И... не услышал ничего. Ни пульсирующей, навязчивой боли, ни огненного зуда, ни этого всепоглощающего томления. Его тело было... спокойным. Усталым, измождённым, будто после долгого марафона, но спокойным. Даже его киска, обычно напоминавшая о себе даже в минуты затишья, молчала, вернувшись к своему обычному, неболезненному состоянию. Течка закончилась. Облегчение, хлынувшее на него, было таким мощным, что он едва не заплакал. Но следом, холодной и тяжёлой змеёй, подползло другое чувство — стыд. Он прикрыл глаза, и его ум тут же начал прокручивать самые яркие и унизительные моменты последних дней. Его истерика на полу. Его отчаянные, неконтролируемые крики от боли. Его капризы и упрямство. То, как он отталкивал Намджуна, кричал на него, требовал невозможного. Как он плакал, как судорожно цеплялся за него, словно утопающий. «Боже, — подумал он с ужасом, — как он всё это выдержал?» Он вспомнил тёмные круги под глазами Намджуна, его усталую спину, когда он сидел в кресле всю ночь. Вспомнил, как Папочка бегал в аптеку, отменял встречи, недосыпал, успокаивал его, терпел его слёзы и крики, кормил с ложки, мыл, когда он был слишком слаб. Он был таким обузой. Такой ужасной, эгоистичной, требовательной обузой. Тихо, стараясь не шуметь, он выбрался из кровати. Намджун спал, его лицо на подушке было спокойным, но на нём лежала печать крайней усталости. Чимину стало так больно, что он чуть не согнулся пополам. Он на цыпочках вышел из спальни и побрёл в гостиную, где рухнул на диван и уткнулся лицом в спинку, чтобы заглушить рыдания. Он был так ему благодарен. И так ужасно виноват. Неизвестно, сколько времени он так просидел, когда услышал мягкие шаги. — Чимин? — голос Намджуна был хриплым от сна. — Что ты тут делаешь? Тебе нехорошо? Чимин быстро вытер лицо и попытался сделать вид, что всё в порядке. — Всё хорошо, Папочка. Просто... проснулся. Но его заплаканный голос выдал его с головой. Намджун подошёл ближе и сел рядом, его тёплое тело излучало тепло и безопасность, от которых Чимину захотелось снова разрыдаться. — Что случилось, малыш? — Намджун положил руку ему на спину. — Боль вернулась? — Нет, — Чимин покачал головой, не в силах смотреть на него. — Всё... всё прошло. Течка закончилась. На лице Намджуна расцвела улыбка — настоящая, широкая и радостная. — Это же замечательно, котёнок! Наконец-то ты свободен от этой пытки. Я так за тебя рад! Его радость была такой искренней, что Чимин не выдержал. Слёзы снова хлынули из его глаз. — Прости! — выдохнул он, сжимая в кулаках материал дивана. — Прости, Папочка, что я был таким... таким ужасным! Я так тебя обременял! Ты не спал, ты всё для меня делал, а я... я только кричал и плакал и капризничал! Ты, наверное, так устал от меня... Мне так стыдно! Он выпалил всё это одним духом, содрогаясь от рыданий. Он ждал, что Намджун вздохнёт,возможно, что его объятия станут менее нежными. Ведь теперь, когда кошмар закончился, Папочка, наконец, сможет увидеть, какой он на самом деле — слабый, needy, обременительный. Но вместо этого Намджун мягко развернул его к себе. Его руки были тёплыми и твёрдыми на его щеках, заставляя его поднять взгляд. — Слушай меня, Чимин, и слушай внимательно, — сказал Намджун, и его голос был твёрдым и ясным. — Да, это было тяжело. Но не потому что ты был «обузой». А потому что я видел, как страдает тот, кого я люблю больше всего на свете, и был бессилен забрать всю эту боль сразу. Он вытер его слёзы большими пальцами. — Ты не обременял меня. Ты доверял мне. В самые свои слабые и уязвимые моменты ты позволял мне быть рядом. Ты звал меня, чтобы я помог. Для меня это величайшая честь, которую ты мог мне оказать. Разве ты не понимаешь? Чимин смотрел на него широкими, полными слёз глазами, не в силах поверить. — Но... но я был таким неприятным... Я орал на тебя... — Ты был в агонии, — поправил его Намджун мягко, но твёрдо. — Ты не кричал на меня. Ты кричал от боли. И я благодарен, что эти крики были обращены ко мне, а не в пустую комнату. Потому что это значит, что ты знал — я услышу и приду. Он притянул Чимина к себе, обняв так крепко, что тому стало трудно дышать, но это было самым лучшим чувством на свете. — Заботиться о тебе — не обуза, Чимин. Это моя привилегия. Это то, для чего я здесь. Всегда. В болезни и в здравии. В твои сильные дни и в твои слабые. Ты — мой мальчик. И я ни за что на свете не променял бы эти трудные дни, потому что они снова показали мне, как сильно ты мне доверяешь. Чимин разрыдался снова, но на этот раз — от облегчения. Он вжался в объятия Намджуна, в его силу и его безусловную любовь, которая была такой огромной, что могла вместить в себя даже его самые уродливые и беспомощные моменты. — Я люблю тебя, Папочка, — прошептал он, его голос дрожал. — Так сильно люблю. — Я знаю, малыш. И я тебя тоже. Больше всего на свете, — Намджун поцеловал его в макушку. — А теперь давай забудем о всей этой боли. Самое страшное позади. И мы прошли через это. Вместе. И Чимин наконец поверил. Он не был обузой. Он был любим. И это знание было таким же целительным, как и конец течки. Оно смывало весь стыд, оставляя после себя только чистую, светлую благодарность и любовь. --- Неделя после окончания течки прошла тихо и мирно. Чимин постепенно возвращал силы, снова начинал играть со своими игрушками и с аппетитом ел. Но Намджун не мог отделаться от тяжёлого, холодного камня на душе. Он наблюдал за котёнком, и в его памяти всплывали те самые моменты — невыносимые боли, доводившие Чимина до исступления, та лихорадка, что буквально пожирала его изнутри. Однажды вечером, когда Чимин улёгся спать, Намджун взял ноутбук и углубился в исследования. Он читал форумы владельцев гибридов, научные статьи, пусть и поверхностные, о физиологии межвидовых существ. И чем больше он читал, тем больше холодел изнутри. Фразы встречались снова и снова: «лёгкий дискомфорт», «повышенная температура», «умеренная болезненность». Нигде — нигде! — не было и намёка на такие агонизирующие, режущие боли, на потерю сознания от спазмов, на необходимость сильных обезболивающих. То, что пережил Чимин, выходило далеко за рамки «нормальной» течки даже для гибрида. На следующее утро Намджун был серьёзен. Он дождался, когда Чимин позавтракает и придёт в гостиную, устроившись на диване с планшетом. — Котёнок, нам нужно поговорить, — начал он, садясь рядом. Его тон был спокойным, но в глазах читалась непоколебимая решимость. Чимин насторожился, уловив нотку беспокойства. Он отложил планшет. — Я кое-что изучал последние дни, — Намджун выбрал слова осторожно. — О течке у гибридов. И, малыш, то, что ты пережил... Такая сильная боль, такая высокая температура... Это не норма. Чимин замер, его глаза расширились. Он никогда об этом не задумывался. Для него это всегда было адом, но он считал, что так и должно быть. — Н-не норма? — переспросил он тихо. — Нет, — твёрдо сказал Намджун. — То, как ты страдал... это ненормально и, что самое главное, опасно для тебя. Поэтому... — он сделал паузу, глядя Чимину прямо в глаза. — Поэтому я думаю, нам нужно сходить к врачу. Специалисту, который разбирается в гибридах. Слово «врач» повисло в воздухе, словно хлопок. Лицо Чимина побледнело. В его глазах вспыхнул первобытный, животный страх. — К врачу? — его голос сорвался на писк. Он тут же отпрянул, прижимаясь к спинке дивана. — Нет! Нет, Папочка, пожалуйста, не надо! — Чимин... — Нет! — он уже почти кричал, его дыхание участилось. — Я не пойду! Они... они будут тыкать в меня иголками! Будут смотреть там... Будут делать больно! Я не хочу! Я здоров! Течка же прошла! Всё прошло! Его паника была стремительной и всепоглощающей. Он сжался в комок, словно пытаясь стать меньше. — Малыш, послушай меня, — Намджун попытался говорить мягко, но настойчиво. — Я понимаю, что ты боишься. Но хороший врач не будет делать тебе больно. Он просто осмотрит тебя, задаст вопросы. Он поможет нам понять, почему тебе так плохо. Мы сможем найти способ, чтобы в следующий раз... чтобы ты не страдал так сильно. — А если он скажет, что со мной что-то не так? — голос Чимина дрожал, в нём слышались слёзы. — Если я... сломанный? Ты же... ты же тогда... — он не смог договорить, но смысл был ясен: «Ты же тогда разочаруешься во мне? Откажешься от меня?» Сердце Намджуна сжалось. Он медленно, давая Чимину время отреагировать, протянул руку и накрыл его холодные пальцы своими. — Чимин, — его голос прозвучал безоговорочно твёрдо. — Что бы врач ни сказал, что бы ни обнаружил... это ничего не изменит. Ты — мой мальчик. Навсегда. Если ты «сломанный», то мы будем чинить тебя вместе. Если тебе нужна помощь, мы её получим. Я не отвернусь от тебя. Никогда. Ни за что. Он сжал его пальцы. — Я предлагаю это не для того, чтобы от тебя избавиться. Я предлагаю это потому, что люблю тебя и не хочу, чтобы ты снова проходил через такой ад. Я хочу, чтобы ты был здоров и счастлив. Понимаешь? Чимин смотрел на него, всё ещё напуганный, но волна паники начала отступать, сменяясь робкой надеждой. Он видел в глазах Намджуна не раздражение, а заботу. Не желание отмахнуться от проблемы, а решимость её решить. — Ты... ты будешь со мной всё время? — прошептал он, его взгляд умолял. — Не оставишь одного с ним? — Каждую секунду, — без тени сомнения пообещал Намджун. — Я буду держать тебя за руку. Если тебе станет страшно, мы уйдём. Если что-то будет неприятно, мы остановимся. Врач будет общаться только через меня. Всё будет так, как скажешь ты. Это обещание стало решающим. Чимин медленно выдохнул, его плечи опустились. Он всё ещё боялся, боялся до дрожи в коленях. Но он доверял Папочке. Если Папочка говорит, что это нужно... если он обещает быть рядом... Он сглотнул комок в городе и кивнул, совсем чуть-чуть. — Ладно... — он прошептал, почти неслышно. — Я... я попробую. Намджун улыбнулся, и его улыбка была полной облегчения и гордости. — Спасибо, малыш. Ты очень храбрый. Я так тобой горжусь. Он притянул его к себе и крепко обнял. Чимин прижался к его груди, слушая спокойный стук его сердца. Ему было страшно. Очень страшно. Но он не был один. И ради того, чтобы больше никогда не чувствовать той адской боли, он был готов побороть свой страх. Ради Папочки, который боролся за него.Дорога до клиники и ожидание в ультрасовременном, стерильном кабинете прошли для Чимина в тумане страха. Он не отпускал руку Намджуна ни на секунду, его ладонь была холодной и влажной. Он молчал, прижимаясь к Папочке, и только по его подрагивающим ушкам и нервно подёргивающемуся хвосту можно было понять, какое напряжение его охватило. Врач, женщина с добрыми, но внимательными глазами за очками, оказалась спокойной и профессиональной. Она задавала вопросы Намджуну, внимательно слушала описание симптомов, кивая. Чимину она улыбалась, но не настаивала на том, чтобы он говорил. — Я понимаю, — сказала она наконец, откладывая планшет. — То, что вы описываете, действительно выходит за рамки типичного дискомфорта. Я предполагаю, что дело может быть в микроразрывах фолликулярной ткани во время пика течки. Проще говоря, у Чимина слишком хрупкие... яичники для той гормональной бури, что в них происходит. Это вызывает кровоизлияния и воспаление, отсюда — режущая боль и такой сильный жар. Услышав незнакомые пугающие слова, Чимин ещё сильнее вжался в Намджуна. Тот обнял его за плечи, его лицо было серьёзным. — Это лечится? — спросил он прямо. — Да, безусловно, — врач кивнула. — Но процесс небыстрый. Сейчас, в спокойный период, нам нужно укрепить ткань и снять хроническое воспаление. Для этого потребуется курс специальных регенерирующих суппозиториев. Месяц, каждый вечер. Чимин тихо ахнул, и его взгляд наполнился ужасом. Свечки. Снова свечки. Целый месяц! Врач увидела его реакцию и смягчила голос, обращаясь уже к нему самому: — Я знаю, это неприятно. Но они не будут болезненными, я обещаю. Они помогут залечить те ранки, из-за которых тебе было так больно. — А... а в следующую течку? — тихо, почти шёпотом спросил Чимин, боясь услышать ответ. Врач вздохнула, её выражение лица стало сочувствующим, но честным. — Следующий цикл, к сожалению, будет сложным. В момент пиковой нагрузки, когда ткань будет максимально напряжена, произойдёт её окончательное укрепление и рубцевание. Это... будет болезненный процесс. Возможно, даже более острый, чем в прошлый раз, но короткий, всего несколько часов. Его нужно будет просто перетерпеть. После этого, при условии правильного курса лечения сейчас, все функции восстановятся, и в дальнейшем течка будет проходить в рамках нормы — с дискомфортом, но без изнуряющей боли. В комнате повисла тяжёлая тишина. Чимин смотрел перед собой, не видя ничего. Ему снова предстояло пережить эту боль. Самую сильную. Пусть и ненадолго. От одной мысли по спине побежали мурашки. Именно тогда врач перевела взгляд на Намджуна, и её вопрос прозвучал профессионально и в то же время по-человечески участливо: — У меня к вам главный вопрос. В тот сложный период, во время следующей течки... У мальчика будет кто-то, кто сможет о нём позаботиться? Кто будет рядом, чтобы помочь ему пережить эту боль? Это крайне важно — не оставаться одному в такой момент. Намджун даже не взглянул на Чимина. Его ответ прозвучал мгновенно, густым, уверенным баритоном, не оставляющим ни малейших сомнений: — Он не будет один ни на секунду. Я буду с ним. Всё время. Эти простые слова сделали для Чимина больше, чем все обещания безболезненных процедур. Ледяной ком страха в его груди дрогнул и дал трещину. Он медленно поднял взгляд на Намджуна и увидел в его глазах ту самую несокрушимую твёрдость, что всегда защищала его. Врач мягко улыбнулась. — Это самое лучшее лекарство, что можно представить. Тогда мы начинаем. Вот рецепт и расписание. И помните, — она снова посмотрела на Чимина, — это временно. Всё это ради того, чтобы потом тебе было хорошо. На обратном пути в машине Чимин молчал, глядя в окно. Он боялся и месячного курса, и той обещанной пиковой боли. Но сквозь страх пробивалось другое чувство — слабая, но упрямая надежда. Папочка будет рядом. Он сказал «всё время». И Чимин верил ему. Значит, он справится. Ради того, чтобы больше никогда не чувствовать себя так, как тогда, он готов был на всё. Даже на самый страшный, но последний приступ боли. Вечером, после ужина, Намджун аккуратно положил на тумбочку у кровати маленькую коробочку с регенерирующими суппозиториями. Чимин, только увидев её, насторожился, как дикий котёнок. Его уши прижались, а хвост нервно дёрнулся. — Не сейчас, Папочка, — тут же запищал он, отползая к изголовью кровати. — Я устал. Может, завтра? — Котёнок, мы договаривались, — мягко, но настойчиво напомнил Намджун. — Курс нужно начинать сегодня. Чем раньше начнём, тем быстрее ты станешь здоровым. — Но я не хочу! — голос Чимина стал капризным и плаксивым. Он обхватил колени руками, делая себя маленьким и недоступным. — Они холодные! И липкие! И это унизительно! — Они быстро согреются, — терпеливо объяснил Намджун, приближаясь. — И это не унизительно. Это лечение. Так же, как ты пьёшь сироп от кашля. — Это совсем не одно и то же! — Чимин надул губы, и его глаза наполнились предательскими слезами. Он чувствовал себя загнанным в угол. Страх перед процедурой, стыд и упрямство смешались в нём в один большой ком протеста. — Я не буду! И ты не можешь меня заставить! Он сказал это с вызовом, глядя на Намджуна сверкающими глазами. Он ждал, что Папочка рассердится, нахмурится, возможно, повысит голос. Но Намджун лишь тяжело вздохнул. Он сел на край кровати, его плечи слегка опустились. И в его глазах была не злость, а... усталая грусть. — Ты прав, Чимин. Я не могу тебя заставить, — тихо сказал он. — Я никогда не буду делать тебе что-то против твоей воли. Даже если это ради твоего же блага. Он посмотрел на коробку со свечками, потом обратно на Чимина. — Но тогда я не смогу и помочь тебе. И в следующую течку ты снова будешь так же мучиться от боли. Так же кричать и плакать. А я... — его голос дрогнул, и он на мгновение опустил голову. — А я буду просто сидеть рядом и смотреть, как ты страдаешь, ничего не могу поделать. Потому что ты не позволишь мне помочь. Он поднял на Чимина взгляд, и в его тёмных глазах читалась такая неподдельная боль и беспомощность, что Чимина будто ударило током. Он видел, как Намджун был силён, как он всегда всё контролировал. А сейчас... он выглядел почти разбитым. Чимин вдруг с ужасом осознал: своей истерикой он причинял боль не только себе, но и Папочке. Он заставлял его чувствовать себя беспомощным. Капризная волна внутри него схлынула, сменившись леденящим стыдом. Он видел, как Намджун медленно, будто с огромным трудом, поднялся с кровати. — Хорошо, — тихо сказал Папочка. — Если ты не хочешь, я ... я пойду приберусь на кухне. Он развернулся, чтобы уйти. И это было хуже любой ругани, любого приказа. Это была капитуляция. — Папочка, стой! — крик вырвался из груди Чимина прежде, чем он сам успел понять это. Намджун остановился, но не обернулся. Чимин сполз с кровати и, подойдя сзади, обнял его за талию, прижавшись щекой к его спине. — Прости... — прошептал он, его голос срывался от слёз. — Прости, я не хотел... Я просто испугался... Не уходи. Пожалуйста. Он чувствовал, как напряжённые мышцы спины Намджуна под его щекой понемногу расслабились. — Я не уйду, малыш, — Намджун повернулся в его объятиях и приподнял его подбородок. — Но нам нужно решить это вместе. Ты доверяешь мне? Чимин, всё ещё плача, кивнул. — Тогда позволь мне помочь тебе. Позволь мне сделать тебе не больно. Всего на минуту. Ради того, чтобы потом, когда будет по-настоящему больно, эта боль прошла быстрее и больше не возвращалась. Чимин закрыл глаза, сделал глубокий, прерывистый вдох и снова кивнул. — Х-хорошо... — он сдался. Не из-страха перед принуждением, а из-за любви и доверия. — Только... только будь быстрым. — Обещаю, — Намджун мягко улыбнулся и вытер его слёзы большими пальцами. Он снова усадил Чимина на кровать, на этот раз уже без сопротивления. Взял одну свечку, согрел её в ладонях, как и советовал врач. Чимин зажмурился, стиснув зубы, когда почувствовал прохладное, скользкое прикосновение. Но это длилось действительно всего секунду. Быстро и аккуратно. — Всё, готово, — Намджун положил его обратно на подушки и накрыл одеялом. — Видишь? Всё позади. Ты был очень храбрым. Чимин, всё ещё немного всхлипывая, уткнулся лицом в его плечо. Ему было стыдно за свою истерику, но ещё сильнее было чувство облегчения. Он справился. И Папочка не разочаровался в нём. — Я буду хорошим мальчиком, — прошептал он ему в грудь. — Буду ставить их каждый день. Обещаю. — Я знаю, — Намджун поцеловал его в макушку. — Я в тебе не сомневался. Просто иногда даже самым смелым нужна минута, чтобы собраться с духом. --- Прошла неделя с начала лечения. Чимин, к собственному удивлению, держался молодцом. Каждый вечер, хоть и с небольшой гримасой недовольства, он покорно ложился, позволяя Намджуну ставить свечку. Иногда он тихонько поскуливал, иногда жалобно мяукал, но больше не устраивал истерик. Гордый собой и желая получить заслуженную награду, он выбрал момент, когда они вдвоём завтракали. — Папочка, — начал он, сладко растягивая слово и глядя на Намджуна большими, подкупающими глазами. — Я ведь сейчас такой хороший, да? Такой послушный котёнок. Намджун, отпивая кофе, скрыл улыбку в кружке. Он прекрасно знал эту интонацию. — Несомненно, — ответил он, сохраняя серьёзное выражение лица. — Мой мальчик ведёт себя образцово. — И лечение я прохожу исправно, — продолжил Чимин, играя ложкой в своей тарелке. — Всё терплю, как взрослый. — Это правда, — согласился Намджун. — Я очень тобой горжусь. Чимин сделал паузу для драматического эффекта, а затем излил свою заветную просьбу: — Значит... раз я такой хороший и послушный... мы можем сходить в торговый центр? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста? Я хочу посмотреть на новые раскраски! И на наклеечки! И... и возможно, если я буду очень-очень хорошо себя вести, мы можем зайти в кафе и взять клубничный коктейль? С соломинкой! Он сложил ладошки вместе, как в молитве, и посмотрел на Намджуна с таким умоляющим выражением, что устоять было бы преступлением. Его хвостик нервно подрагивал от ожидания. Намджун сделал вид, что раздумывает, хотя решение было уже давно принято. Он знал, как Чимину тяжело даётся лечение, и хотел его вознаградить. — Торговый центр... — проговорил он задумчиво. — Там много людей. Ты уверен, что у тебя хватит сил? Ты же ещё не совсем окреп. — Хватит! Обещаю! — Чимин тут же оживился, видя, что Намджун не отказывает наотрез. — Я буду очень сильно держать тебя за руку и никуда не побегу! И если устану, мы сразу же пойдём домой! Пожалуйста, Папочка? Я так давно не выходил никуда, кроме больницы... Последний аргумент был ударом ниже пояса, и Намджун это знал. Он сдался, изобразив поражённый вздох. — Хорошо. Договорились. Мы идём в торговый центр. Но, — он поднял указательный палец, видя, как Чимин готов подпрыгнуть от радости. — Ты действительно держишь меня за руку. Никаких самовольных отлучек. И если я скажу, что пора домой — мы уходим без возражений. И коктейль ты получишь только если всё время будешь вести себя как примерный мальчик. Всё понятно? — Да! Конечно! Спасибо, Папочка! — Чимин буквально выскочил из-за стола и обнял Намджуна за шею, радостно потираясь щекой о его плечо. — Ты самый лучший! Я буду самым послушным котёнком на свете! Через час, одетый в свой любимый мягкий свитерок и джинсы, Чимин сиял, как новогодняя ёлка. Он крепко ухватился за руку Намджуна, когда они вышли из машины, и его глаза горели от предвкушения. Для него это был не просто поход за покупками. Это был знак возвращения к нормальной жизни, награда за его храбрость и доказательство того, что Папочка им гордится. И он был полон решимости заслужить этот клубничный коктейль. Торговый центр был для Чимина настоящим раем. Он сиял, крепко держась за руку Намджуна, но его глаза жадно ловили всё вокруг — витрины с яркими игрушками, стеллажи с канцелярией, запахи из кафе. И Намджун, верный своему слову, покупал ему всё, на что тот бросал заинтересованный взгляд: новую коробку пахнущих фломастеров, блокнот с блестящей обложкой, мягкого плюшевого котика с огромными глазами. К тому времени, как они зашли в магазин одежды, Чимин был уже на седьмом небе от счастья. Пока Намджун отвлёкся, выбирая для него несколько новых свитеров, Чимин увлёкся стойкой с аксессуарами, разглядывая разноцветные носки и бейсболки. Именно тогда это и случилось. Сначала он почувствовал знакомое, тёплое ощущение между ног. Лёгкое, почти незаметное. Он не придал этому значения, списав на возбуждение от покупок. Но потом он почувствовал, как по внутренней стороне бедра что-то потеплее и влажнее стекает вниз. Он замер, и ужас медленно пополз по его спине. Он украдкой скользнул рукой по шву своих новых, светло-бежевых джинс, которые Папочка купил ему буквально полчаса назад. Кончики его пальцев встретили небольшое, но отчётливое влажное пятно. Нет. Его сердце упало. Подтекание. Небольшое, но предательское. Из-за возбуждения или остаточных явлений течки — неважно. Он испачкал новые джинсы. Прямо в магазине. Сияние с его лица мгновенно испарилось. Радость сменилась леденящим стыдом. Он оглянулся — Намджун всё ещё стоял у стойки со свитерами, его спина была к нему повёрнута. Паника заставила его действовать быстро. Он схватил с ближайшей вешалки первую попавшуюся длинную, тёмную кофту и, не глядя, натянул её поверх своей одежды. Грубая ткань свисала до самых бёдер, полностью скрывая предательское пятно. Он чувствовал себя грязным, испорченным и ужасно расстроенным. Когда Намджун обернулся, с парой свитеров в руках, он увидел совсем другого Чимина. Тот стоял, опустив голову, закутанный в чужую, слишком большую для него кофту, и безжизненно сжимал в руках своего плюшевого котика. — Котёнок? Что случилось? — Намджун тут же насторожился, подходя ближе. — Тебе не нравится эта кофта? Мы можем найти другую. — Нет... — голос Чимина был тихим и приглушённым. Он не смотрел на него. — Всё нормально. Я... я просто устал. Можем мы уже пойти домой? — Домой? — Намджун удивлённо поднял брови. — А как же клубничный коктейль? Ты же так его ждал. — Не хочу коктейль, — Чимин покачал головой, и его голос дрогнул. Он просто хотел исчезнуть, спрятаться в своей комнате, где никто не увидит его позора. — Пожалуйста, Папочка, просто поедем домой. Прямо сейчас. Он выглядел таким несчастным и потерянным, что Намджуну стало не до вопросов. Что-то явно случилось, и сейчас, в людном месте, Чимин не хотел об этом говорить. — Хорошо, малыш, — Намджун немедленно отложил свитера и мягко положил руку ему на спину. — Как скажешь. Мы едем домой. Он быстро расплатился за уже отобранные вещи, и они направились к выходу. Чимин шёл, прижимаясь к его боку, стараясь сделать шаги как можно меньше, чтобы пятно не стало заметнее. Он молчал всю дорогу до машины и всю поездку домой, уставившись в окно и сжимая в руках игрушку. Он испортил всё. Такой прекрасный день. И всё из-за его уродливого, неконтролируемого тела. И самое страшное — он боялся, что Папочка, увидев пятно, поймёт, и будет разочарован в нём. Поэтому он молчал, пряча свой стыд под грубой тканью чужой кофты. Машина тронулась, и в салоне повисло тяжёлое молчание, контрастирующее с недавней радостной суетой. Чимин сидел, прижавшись к стеклу, и его плечи были напряжённо подняты. Он всё ещё сжимал в охапке плюшевого котика и пакеты с покупками, но теперь они казались ему не наградами, а свидетельствами его провала. Намджун молча вёл машину, но его взгляд то и дело скользил к маленькой фигурке на пассажирском сиденье. Он видел, как тот пытается стать меньше, как прячет руки в длинных рукавах натянутой кофты. Он что-то скрывает. Что-то, что заставило его радость смениться на такое горькое отчаяние. Они доехали до дома, не проронив ни слова. В прихожей Чимин, не поднимая глаз, поставил на пол свои новые игрушки и рванул в сторону спальни, на ходу срывая с себя кроссовки. — Чимин, — мягко, но твёрдо остановил его Намджун. — Подойди ко мне. Чимин замер у двери, его спина была напряжена. Он медленно, нехотя повернулся. Его лицо было бледным, а глаза красными от сдерживаемых слёз. — Что случилось, малыш? — Намджун подошёл ближе, но не торопясь. — Ты был таким счастливым. А потом... будто подменили. Ты даже от коктейля отказался. Расскажи Папочке. — Ничего не случилось! — выпалил Чимин, глядя в пол. — Просто устал, вот и всё! — Чимин, — Намджун произнёс его имя с лёгким укором. — Мы же договорились о доверии. Я вижу, что тебе плохо. Пожалуйста, не замыкайся в себе. Слёзы, которые Чимин так старательно сдерживал, наконец хлынули. Он бессильно всхлипнул. — Я... я всё испортил... — он прошептал, его голос дрожал. — Ты купил мне такие красивые джинсы... а я... я их испачкал... Он дрожащими руками схватил полы чужой кофты и оттянул их, открыв светлую ткань джинс и небольшое, но заметное тёмное влажное пятнышко в самом неудачном месте. Он смотрел на него с таким отвращением и стыдом, будто это было самое ужасное, что он мог совершить. — Я не специально... — он рыдал, закрывая лицо руками. — Просто... подтекло... я такой противный... испортил тебе весь день... я не заслужил ни коктейля, ни игрушек... ничего! Намджун слушал, и его сердце сжималось. Не от пятна на джинсах — это была сущая ерунда. А от той глубины стыда и ненависти к себе, которые изливались из его мальчика. Он подошёл и, не говоря ни слова, просто обнял его. Чимин сначала сопротивлялся, пытаясь вырваться, но потом обмяк в его объятиях, рыдая ему в грудь. — Тише, котёнок, тише, — Намджун гладил его по спине, пока те сотрясались от рыданий. — Это просто джинсы. Их можно постирать. Или купить другие десять пар. Это не имеет никакого значения. — Имеет! — упрямо всхлипывал Чимин. — Я испачкался... как маленький... неприличный... — Ты не испачкался, — твёрдо поправил его Намджун. — С твоим телом что-то произошло. Нечто, что ты не можешь контролировать. Это не твоя вина. Ты не «противный». Ты — мой мальчик, который пережил очень трудный период, и чьё тело ещё не до конца пришло в норму. И уж точно из-за этого мы не будем портить себе день. Он отстранился, чтобы посмотреть Чимину в глаза, и большими пальцами осторожно вытер его слёзы. — Ты знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты был сегодня таким храбрым. Ты терпел неприятную процедуру всю неделю, ты вышел в людное место, даже если было страшно, и вёл себя как самый послушный котёнок. И одна маленькая физиологическая особенность не отменяет всего этого. Ты всё ещё заслужил и коктейль, и все свои игрушки. Чимин смотрел на него, всё ещё всхлипывая, но уже не так отчаянно. Слова Папочки медленно, но верно пробивались сквозь толщу его стыда. — Правда? — прошептал он несчастно. — Правда, — Намджун поцеловал его в лоб. — А теперь давай сделаем так. Ты идёшь, переодеваешься в свою самую мягкую и удобную пижаму. А я... я позвоню в то кафе и закажу нам два клубничных коктейля с доставкой на дом. И мы выпьем их, смотря какой-нибудь твой любимый мультик. Как тебе такая идея? Чимин медленно кивнул, свесив уши. Стыд ещё не совсем ушёл, но его уже перевешивала тёплая волна облегчения. Папочка не рассердился. Он не разочаровался. Он всё ещё любил его. — Х-хорошо, — он прошептал и прижался к нему в последнем, успокаивающем объятии. Пятно на джинсах всё ещё было там. Но теперь оно казалось всего лишь маленьким, незначительным недоразумением, а не концом света. Потому что Папочка был рядом, чтобы всё исправить. --- Остаток дня прошёл в уютной, почти целительной атмосфере. Переодевшись в мягкую пижаму с зайчиками, Чимин устроился на диване, зарывшись в плед, а вскоре курьер доставил два высоких стакана с розовым клубничным коктейлем, украшенным взбитыми сливками и яркой соломинкой. Они смотрели старый добрый мультфильм, и Чимин, посасывая сладкий напиток, понемногу оттаивал. Его плечи наконец-то расслабились, а на лице снова появилась робкая улыбка. Он был дома, в безопасности, и Папочка был рядом. Пока Чимин был увлечён мультиком, Намджун на несколько минут удалился в кабинет. Он набрал номер их врача. — Доктор, добрый вечер, это Намджун, — представился он, когда на том конце провода ответили. — Прошу прощения за беспокойство после часов, но у меня вопрос по поводу Чимина. Он вкратце описал ситуацию: как всё было хорошо, пока в магазине не произошло небольшое, непроизвольное подтекание. — Я понимаю, что это может быть частью процесса восстановления, но он так расстроился, — голос Намджуна выдавал его собственное беспокойство. — Стоит ли нам волноваться? Это нормально? Врач на другом конце провода выслушала его спокойно. — Намджун-сси, то, что вы описываете — абсолютно нормально в его ситуации, — заверила она его. — Ткань восстанавливается, гормональный фон ещё не полностью стабилизировался после такого стресса. Такие небольшие подтекания действительно могут происходить ещё несколько раз, особенно на фоне эмоционального возбуждения, как, вероятно, и было в магазине. Ничего критичного в этом нет. Просто будьте к этому готовы и, главное, успокаивайте мальчика. Для него это психологически тяжелее, чем физически. Намджун с облегчением выдохнул. — Спасибо, что успокоили. И ещё по поводу курса... есть ли возможность как-то ускорить лечение? Чтобы минимизировать риск таких ситуаций в публичных местах? — Вы как будто читаете мои мысли, — ответила врач. — Как раз хотела с вами связаться. Получили результаты его контрольных анализов. Воспаление сходит быстрее, чем мы ожидали. И учитывая его успехи, я могу перевести его на более сильные, концентрированные суппозитории. Они действуют быстрее и эффективнее. Намджун почувствовал прилив надежды. — Это замечательно! — Но есть нюанс, — предупредила врач. — Из-за высокой концентрации активных веществ они могут вызывать более выраженные дискомфортные ощущения. Лёгкое жжение, пощипывание в течение 10-15 минут после введения. Они более... болезненные, чем предыдущие. Но зато полный курс теперь займёт не три недели, а две. Всего четырнадцать дней. Намджун задумался на секунду. Он представил испуганное лицо Чимина, его слёзы. Но он также представил, что через две недели, а не три, это всё закончится. И риск таких инцидентов, как сегодня, сойдёт на нет. — Мы согласны, — твёрдо сказал он. — Я объясню ему. Он справится. — Отлично. Я выпишу новый рецепт прямо сейчас. Вы сможете забрать его завтра с утра. Вернувшись в гостиную, Намджун увидел, что Чимин допил свой коктейль и дремлет, прижавшись к плюшевому котику. Он присел рядом на край дивана и нежно провёл рукой по его волосам. Чимин приоткрыл глаза. — Всё хорошо, Папочка? — спросил он сонно. — Всё прекрасно, малыш, — улыбнулся Намджун. — Я только что говорил с врачом. Она сказала, что то, что случилось сегодня с твоими джинсами — это нормально и бывает. Ничего страшного. На лице Чимина появилось облегчение. — Правда? — Правда. И у меня для тебя есть ещё новость. Очень хорошая. Врач назначила нам новые, более сильные свечки. Чимин насторожился, и в его глазах мелькнула тревога. — Они... болезненные? — прошептал он. Намджун не стал лгать. — Они могут быть немного неприятными, котёнок. Возможно, будет небольшое жжение. Но знаешь, что самое главное? — он наклонился ближе. — Курс теперь будет не три недели, а всего две. Всего четырнадцать дней, и всё закончится. Навсегда. Он видел, как в глазах Чимина идёт борьба — страх перед болью против желания поскорее избавиться от всего этого. — Две недели? — переспросил Чимин, и в его голосе зазвучала надежда. — И всё? И я буду здоров? — И ты будешь здоров, — подтвердил Намджун. — Все эти проблемы уйдут. Ты сможешь спокойно ходить по магазинам, и больше ничего не будет подтекать. Чимин помолчал, обдумывая. Он посмотрел на своего плюшевого котика, потом на пустой стакан из-под коктейля, а затем — на твёрдое, спокойное лицо Намджуна. — Ладно, — он сглотнул и кивнул с решительным видом. — Я потерплю. Две недели — это недолго. Лишь бы потом... чтобы всё было хорошо. — Молодец, — Намджун с гордостью поцеловал его в лоб. — Мой самый храбрый мальчик. Обещаю, я буду с тобой каждую секунду. А теперь спи. Завтра нас ждёт новый этап. И он — последний. --- Вечером следующего дня в воздухе витало лёгкое напряжение. Новые свечи лежали на тумбочке, и их вид заставлял Чимина нервно теребить край свитера. Он знал, что это необходимо, что это последний рывок, но страх перед обещанным жжением был силён. Когда Намджун достал одну из новых суппозиторий, Чимин уже начал тихо поскуливать, ещё до того, как лёг на кровать. — Будет больно, Папочка, я знаю... — хныкал он, зажмуриваясь и сжимая простыни в кулаках. — Потерпи немного, котёнок, всего несколько минут, — успокаивающе говорил Намджун, стараясь действовать как можно быстрее и нежнее. Но как только свеча оказалась на месте, предсказанный дискомфорт дал о себе знать. Лёгкое, но отчётливое жжение и пощипывание. Для Чимина, с его обострённой чувствительностью, это ощущение показалось гораздо более интенсивным, чем «лёгкий дискомфорт». Он сразу же заёрзал, его хныканье переросло в жалобный, прерывистый плач. — Ай... горячо... щиплет... Папочка, больно! Вытащи, пожалуйста, вытащи! — Нельзя, малыш, нельзя, — Намджун крепче придерживал его за бедро, стараясь не дать ему вывернуться. — Это лекарство работает. Нужно просто подождать, скоро пройдёт. — Не хочу ждать! — Чимин плакал уже по-настоящему, с крупными слезами, катившимися по вискам. Он был как маленький, загнанный в угол зверёк, не способный понять причину своей боли. — Больно... Папочка... хочу... хочу... Он сам не знал, чего хочет. Ему просто нужно было что-то, что заберёт этот неприятный, жгущий дискомфорт. Какое-то утешение, которое было бы сильнее этой мелкой, но назойливой боли. — Что ты хочешь, малыш? Воду? Игрушку? — пытался угадать Намджун, с тревогой глядя на его залитое слезами лицо. — Не знаю! Не знаю! Но хочу! Пожалуйста! — Чимин бил пятками по матрасу в беспомощной истерике, его рука бессознательно потянулась ко рту, как это часто бывает у расстроенных детей. И вдруг Намджуна осенило. Взгляд. Это беспомощное, инстинктивное движение. Та самая, почти забытая реакция. Он резко поднялся с кровати. — Куда ты?! — взвыл Чимин, испугавшись, что его оставят одного с этой болью. — Никуда, малыш, секундочку! — Намджун скрылся в гардеробной, и через мгновение вернулся. В его руке была маленькая, силиконовая пустышка с мягким ортодонтическим сосочком. Та самая, с которой Чимин не расставался в первые месяцы после того, как Намджун выкупил его из питомника и привёз домой. Тогда она была его единственным утешением в новом, пугающем мире. С тех пор прошли годы, и она давно лежала на дальней полке, как память. Намджун быстрым движением сполоснул её водой и мягко поднёс к губам Чимина. — Вот, малыш. Держи. Чимин, всё ещё плача, инстинктивно обхватил губами знакомый, успокаивающий сосок. Его тело напряглось от удивления, а затем... начало медленно расслабляться. Сработал глубокий, почти первобытный рефлекс. Ритмичное, убаюкивающее сосание отвлекло его мозг от жжения. Слёзы стали медленнее, хныканье стихло, превратившись в тихие, влажные всхлипы. Он смотрел на Намджуна широкими, полными слёз глазами, но в них уже не было паники, а лишь глубокая, детская потребность в утешении. — Вот так... хорошо, котёнок, — Намджун сел рядом и снова начал гладить его по волосам, наблюдая, как напряжение покидает маленькое тело. — Всё хорошо. Молодец. Жжение скоро пройдёт, а ты просто пососи свою пустышечку, как самый маленький и храбрый мальчик. Папочка здесь. Чимин закрыл глаза, его дыхание выравнивалось. Неприятные ощущения ещё были, но они уже тонули в волне безопасности и покоя, которые давали ему знакомый предмет и твёрдое присутствие Папочки. Он нашёл то, чего бессознательно требовал — возврат в то время, когда он был совсем маленьким и беззащитным, и Папочка был его единственной защитой от всего мира. И эта защита, как и тогда, сработала безотказно. Когда жжение окончательно утихло, оставив после себя лишь лёгкое онемение, сознание вернулось к Чимину в полной мере. И вместе с ним пришло острое, жгучее чувство стыда. Он лежал, всё ещё сжимая во рту силиконовый сосок. Знакомый, успокаивающий вкус теперь казался ему горьким и унизительным. Он — почти взрослый гибрид, а сосёт пустышку, как новорождённый котёнок! Что, если бы кто-то увидел? Что подумал бы Папочка? Наверное, он сейчас смотрит на него с жалостью, как на слабоумного ребёнка. Его щёки залились румянцем. Он резко выплюнул пустышку, и та с тихим шлепком упала на простыню. — Что случилось, малыш? — мягко спросил Намджун, убирая руку с его головы. — Ничего, — буркнул Чимин, отворачиваясь к стене. Его голос был грубым от слёз и смущения. — Всё прошло. Больше не надо. Он украдкой толкнул пустышку рукой, и она скатилась с кровати, затерявшись где-то в темноте под ней. «С глаз долой». Намджун всё понял. Он видел, как уши Чимина прижались к голове, как его плечи напряглись в знакомом упрямом жесте. — Она же помогла, — тихо сказал Папочка, не настаивая. — Я справлюсь без неё! — Чимин повернулся к нему, и в его глазах горел огонь стыда и решимости. — Это... это для младенцев! А я... я справлюсь! В следующий раз я просто... буду терпеть. Мне не нужна эта дурацкая штука! Он пытался убедить в этом больше себя, чем Намджуна. Он хотел казаться сильным, взрослым, достойным похвалы, а не жалости. Намджун смотрел на него с безграничным пониманием. Он видел эту внутреннюю борьбу — желание быть «большим» и «сильным» против потребности в простом, детском утешении. — Хорошо, котёнок, — он легко согласился, не желая усугублять его смущение. — Как скажешь. Если захочешь — она всегда будет здесь. А если захочешь терпеть — я буду тобой гордиться не меньше. Его слова не давили, не принуждали. Они просто давали выбор. И в этом была своя мудрость. Чимин кивнул, всё ещё не глядя на него, и натянул одеяло до подбородка. — Я буду терпеть, — пробормотал он в ткань, словно давая клятву самому себе. — Я смогу. Он говорил это, чтобы заглушить маленькую, испуганную часть себя, которая уже сейчас, в предвкушении завтрашнего вечера, хотела, чтобы эта глупая, успокаивающая пустышка снова оказалась у него во рту. Но он будет сильным. Он должен. Ради своего достоинства. Ради того, чтобы Папочка смотрел на него не как на беспомощного ребёнка, а как на храброго мальчика, который может справиться с болью. На следующий день Намджун сообщил Чимину новость: вечером к ним заедет его друг Тэхён со своим недавно выкупленным гибридом Чонгуком. Чимин немного забеспокоился — новые люди, нужно быть вежливым, — но в целом обрадовался. Ему нравилась компания. Однако ближе к вечеру Намджун подошёл к нему с серьёзным видом. — Котёнок, насчёт лечения... Мы сделаем его пораньше, до приезда гостей. Так тебе будет комфортнее, — сказал он, и в его голосе сквозила не только забота, но и нечто большее. Чимин понял. Делать это, слышать за стеной чужие голоса, пока он... Он сгорел бы от стыда. Он благодарно кивнул. Но когда настало время и Намджун достал новую, более сильную свечу, страх снова сжал сердце Чимина. Он помнил обещание, данное самому себе — терпеть без пустышки. Он стиснул зубы и попытался быть храбрым. Но боль оказалась сильнее его упрямства. Пронзительное, жгучее ощущение, будто внутрь ему вставили раскалённую иглу, заставило его взвыть. Слёзы хлынули ручьём, и он забился в подушках. — Прости! Прости, Папочка! — рыдал он, его тело содрогалось от судорожных всхлипов. Вся его решимость рассыпалась в прах перед лицом реальной боли. Гордость уступила место примитивной потребности в утешении. — Я не могу... Щиплет так сильно... Пожалуйста... я хочу... хочу пустышку! Он выпалил это с таким отчаянием, словно это была его последняя надежда. Он ждал, что Намджуну придётся лезть под кровать, искать ту, старую, и ему стало ещё стыднее. Но Намджун не двинулся с места. Вместо этого он мягко улыбнулся, его глаза блестели пониманием. Он словно знал это заранее. — Тише, малыш, не извиняйся. Всё в порядке, — он проговорил спокойно и потянулся не к полу, а в ящик тумбочки. Оттуда он достал маленькую, аккуратно запакованную коробочку. — Я как раз приберёг кое-что для такого случая. Он вскрыл упаковку и показал Чимину новую пустышку. Она была не той старой, детской. Эта была сделана из тёмного, матового силикона, изящной формы, больше похожей на стильный аксессуар, чем на детскую вещь. На колечке у основания висела маленькая бирка с вышитым именем «Чимин». — Она твоя, — сказал Намджун, протягивая её. — Специально для моего большого мальчика, которому иногда тоже нужно немного помощи, чтобы справиться. В этом нет ничего стыдного. Чимин смотрел на новую пустышку, а потом на лицо Намджуна, полное такой безграничной любви и принятия, что его собственный стыд растаял, как лёд под солнцем. Папочка не просто угадал его потребность — он принял её, облагородил и превратил в нечто, не унижающее, а поддерживающее. С дрожащей рукой он взял её и осторожно взял в рот. Знакомое ритмичное сосание снова начало свою успокаивающую работу, отвлекая от жжения. Слёзы высохли, его дыхание выровнялось. На этот раз он не чувствовал себя ребёнком. Он чувствовал себя любимым. Таким, какой он есть — сильным в своей уязвимости и принятым во всех своих проявлениях. — Спасибо, Папочка, — прошептал он, уже без тени смущения. — Всегда, малыш, — Намджун наклонился и поцеловал его в лоб. — Всегда. --- Звонок в дверь прозвучал ровно в семь. Чимин, уже переодетый в чистую, уютную одежду, нервно поправил свитер. Он старался выглядеть как можно более собранно и взросло, хотя внутри всё ещё немного отдавалось эхом недавнее лечение и утешение с новой пустышкой. На пороге стояли Тэхён — ухоженный, с яркой улыбкой, и за его спиной, почти полностью спрятавшись за его плечо, — Чонгук. Гибрид кролика был немного меньше Чимина, с большими, тёмными глазами, в которых читался немой ужас, и длинными ушами, беспомощно опущенными вдоль головы. Он был закутан в огромное худи, и его пальцы судорожно сжимали край рукава. — Заходите, проходите! — радушно приветствовал их Намджун, в то время как Чимин робко улыбнулся, пытаясь поймать взгляд нового гибрида. Чонгук в ответ лишь сильнее вжался в Тэхёна, словно пытаясь стать невидимым. Пока взрослые начали накрывать на стол в столовой и их разговор постепенно перешёл на деловые темы — какой-то новый совместный проект, — Чимин остался с Чонгуком в гостиной. Воздух повис неловким молчанием. — Привет, — наконец проговорил Чимин, подбираясь ближе. — Меня зовут Чимин. Я... я тоже гибрид. Кошечки. Чонгук вздрогнул и отступил на шаг назад. Его взгляд бегал по комнате, избегая встречи с Чимином. Он что-то нервно жевал, его щёки были слегка надуты. — Хочешь, я покажу свою коллекцию раскрасок? — предложил Чимин, пытаясь найти общий язык. — Или мягких игрушек? У меня есть новый котик... Но Чонгук лишь покачал головой, издав тихий, почти неслышный звук отрицания. Его рука потянулась ко рту, но затем он резко опустил её, словно поймав себя на чём-то запретном. В этот момент Тэхён окликнул Намджуна, чтобы показать ему что-то на телефоне, и оба мужчины на минуту вышли на балкон, захватив с собой документы. Как только дверь за ними закрылась, с Чонгуком произошла разительная перемена. Его маленькое тело напряглось до предела, большие глаза наполнились паническими слезами. Он беспомощно огляделся по сторонам, его дыхание стало сбивчивым. Он явно чувствовал себя потерянным и уязвимым без своего хозяина. И тут Чимин заметил кое-что. Пока Чонгук озирался, он на секунду вынул изо рта и быстренько сунул в карман своих штанов маленькую, белую силиконовую пустышку. Без неё его лицо исказила гримаса настоящего страдания и дискомфорта. Он выглядел так, будто его лишили самого главного источника безопасности. Но видимо, страх быть осуждённым за эту «детскую» привычку был сильнее физической потребности. Чонгук сжался в комок на краю дивана, пытаясь стать как можно меньше, и тихие, душераздирающие всхлипы наконец вырвались наружу. Он плакал не из-за боли, а от страха и стыда. Чимин смотрел на него, и его собственное сердце сжалось. Он узнавал в этом замкнутом, напуганном кролике себя самого — того, каким он был в первые дни с Намджуном, до того, как Папочка подарил ему чувство безусловного принятия. Он видел, как Чонгук жертвует своим комфортом ради того, чтобы соответствовать каким-то придуманным нормам. И в этот момент Чимин понял, что может сделать. Он не стал подходить ближе, чтобы не напугать его ещё сильнее. Вместо этого он медленно, очень медленно, достал из своего кармана свою новую, стильную пустышку. Он не стал её прятать. Он просто держал её в руке, показывая, что она у него есть. Что в этом нет ничего постыдного. Затем он так же медленно поднёс её ко рту и взял. Он не смотрел на Чонгука, давая тому время осознать. Слёзы Чонгука постепенно стихли. Он смотрел на Чимина широкими, удивлёнными глазами. Он видел другого гибрида, который был старше его, который казался таким уверенным... и который без тени смущения пользовался пустышкой прямо при нём. Чимин поймал его взгляд и мягко улыбнулся, его глаза говорили: «Всё в порядке. Я такой же. Ты в безопасности». Медленно, нерешительно, Чонгук потянулся в свой карман. Его пальцы нащупали спрятанную пустышку. Он колебался секунду, украдкой глянув в сторону балкона, где были их хозяева, а затем, с огромным облегчением, вернул её обратно в рот. Его тело мгновенно обмякло, напряжение ушло, а на смену страху в глазах пришла робкая, едва заметная благодарность. Они не сказали ни слова. Они просто сидели в тишине гостиной, два гибрида с пустышками во рту, и этого молчаливого понимания было достаточно, чтобы разрушить стену страха между ними. Вечер продолжился за ужином. Чонгук сидел, прижавшись к Тэхёну, и почти не притрагивался к еде, лишь изредка украдкой подносил ко рту ложку с супом. Его пустышка была надежно спрятана, но теперь он хотя бы не плакал, а лишь тихо наблюдал за всеми своими огромными глазами. Чимин, воодушевлённый молчаливым прорывом в гостиной, решил не сдаваться. Он видел, как Чонгук украдкой смотрит на его тарелку с фруктовым салатом, особенно на кусочки спелой клубники. — Тебе нравится клубника? — мягко спросил Чимин, отодвигая свою тарелку чуть ближе к центру стола, чтобы Чонгук мог лучше видеть. — Она очень сладкая. Папочка купил её сегодня специально. Чонгук вздрогнул, словно пойманный на месте преступления, и тут же опустил взгляд, уши снова прижались к голове. Но через секунду он медленно, почти незаметно кивнул. — Он её обожает, — с тёплой улыбкой ответил за него Тэхён, ласково проводя рукой по его спине. — Но у нас сегодня что-то совсем аппетит пропал, да, малыш? Чонгук ничего не сказал, но его пальцы, лежавшие на коленях, слегка пошевелились. Вдохновлённый крошечным прогрессом, Чимин продолжил, обращаясь прямо к Чонгуку, но не давя на него: — У нас в саду... прошлым летом росла клубника. Я люблю смотреть, как она созревает. Она из зелёной становится красной, и от неё так вкусно пахнет. Он говорил о простых, приятных вещах, не требуя ответа. И снова, после паузы, Чонгук кивнул, на этот раз чуть увереннее. Его губы шевельнулись, словно он хотел что-то сказать, но звук так и не родился. — А... а у вас есть сад? — наконец спросил Чимин, делая вид, что просто поддерживает беседу. Этот простой вопрос, казалось, вызвал бурю внутри застенчивого кролика. Он заерзал на стуле, его глаза метнулись к Тэхёну, полные мольбы и неуверенности. Затем его рука, маленькая и дрожащая, потянулась и ухватилась за руку Тэхёна, сжав её так крепко, что костяшки побелели. Казалось, эта связь давала ему крошечную толику смелости. — Есть... — выдавил он наконец, и его голосок был таким тихим, что его едва можно было расслышать, похожим на шелест листьев. Он тут же замолк, сгорая от смущения, и прижался щекой к плечу Тэхёна, как будто пытаясь спрятаться. Но это было слово. Первое слово, обращённое к Чимину. Тэхён сиял, как будто его мальчик только что произнёс целую речь. Он обнял Чонгука за плечи и крепко сжал его руку в ответ. — У нас есть маленький балкон, — продолжил Тэхён, подхватывая ниточку разговора и давая Чонгуку время прийти в себя. — Мы как раз думаем, что на нём посадить. Может, и клубнику. Чимин улыбнулся, чувствуя странную гордость, будто он только что приручил самого пугливого лесного зверька. Он не стал настаивать, не стал задавать больше вопросов. Он просто кивнул. — На балконе тоже здорово. Можно смотреть на солнышко. Они доели ужин, и разговор потихоньку тек дальше. Чонгук больше не говорил, но он и не плакал. Он сидел, прижавшись к Тэхёну, и иногда его взгляд ненадолго встречался с взглядом Чимина, и в нём уже не было чистого ужаса, а лишь застенчивая, робкая любознательность. Это был маленький шаг, но для обоих гибридов он значил невероятно много. После ужина компания переместилась обратно в гостиную. Атмосфера стала заметно теплее. Чонгук, всё так же неотрывно следуя за Тэхёном, тем не менее, уже не выглядел готовым провалиться сквозь землю от одного лишь взгляда. Он устроился на диване рядом со своим хозяином, подобрав под себя ноги, и украдкой наблюдал, как Чимин показывает свою коллекцию мягких игрушек, особо не настаивая на его участии. Намджун наблюдал за этой тихой сценой с чувством глубокого удовлетворения. Он видел, как его котёнок, сам когда-то робкий и неуверенный, теперь терпеливо и мягко пытается помочь другому. И он видел, как Чонгук понемногу оттаивает, как лёд под лучами весеннего солнца. Когда часы стали показывать уже поздний вечер, а Тэхён начал поглядывать на время, Намджун поднялся с кресла. — Знаешь, Тэхён, — начал он, обращаясь к брату. — Уже довольно поздно. Ехать через весь город... — Он взглянул на Чонгука, который, услышав о возможном отъезде, инстинктивно прижался к Тэхёну, и его уши снова беспокойно дёрнулись. — Останьтесь лучше на ночь. У нас много места. Тэхён выглядел удивлённым, но тронутым. Он посмотрел на Чонгука, который смотрел на него широкими, умоляющими глазами, явно не готовым к поездке и новому стрессу. — Ты уверен? Мы не хотим обременять... — начал Тэхён. — Какая обуза, — Намджун мягко прервал его. — Для Чимина будет здорово провести больше времени с Чонгуком. А мы с тобой сможем спокойно допить этот виски, не думая о дороге. — Он улыбнулся. — К тому же, у нас есть свободная гостевая комната с собственной ванной. Всё готово. Решение было принято. Облегчение, которое волной прокатилось по маленькой фигурке Чонгука, было почти осязаемым. Его плечи опустились, и он неслышно выдохнул. Пока Намджун помогал Тэхёну перенести вещи в гостевую комнату, Чимин подошёл к Чонгуку. — Там очень удобно, — тихо сказал он, стараясь звучать ободряюще. — И подушки мягкие. И если ночью захочешь пить, на кухне есть специальный кулер, он светится в темноте. Чонгук слушал, кивая. Он даже рискнул задать вопрос, правда, снова обращаясь к полу: — А... а пледы тоже мягкие? — Очень! — обрадовался Чимин. — И пахнут свежестью. Папочка следит, чтобы всё пахло свежестью. Вскоре всё было устроено. Тэхён и Намджун устроились в кабинете с бокалами, а Чимин, проводив Чонгука до порога гостевой комнаты, помахал ему на прощание. — Спокойной ночи, — сказал Чимин. Чонгук, уже стоя в дверях, закутанный в свой большой худи, на секунду поднял на него взгляд и очень быстро, почти кивком, ответил:— С-спокойной. И в тот момент, когда Тэхён закрыл дверь гостевой комнаты, Чимин услышал счастливый, облегчённый вздох Чонгука, а затем тихий, но отчётливый звук — шлепок — силиконовой пустышки, занимающей своё законное место. На этот раз ему не нужно было её прятать. Он был в безопасности, его хозяин был рядом, и никто не осуждал его за его маленькие утешения. Чимин с улыбкой поплёлся в свою спальню, чувствуя себя невероятно взрослым и полезным. Он помог. Он действительно помог сделать этот страшный вечер для кого-то другого немного менее страшным. И засыпая, он думал, что, возможно, завтра Чонгук скажет ему ещё одно слово. А может, даже два. --- Ночь за окном была тёмной и безмятежной, пока первый удар грмы не разорвал тишину, словно взрыв. Он был настолько внезапным и оглушительным, что стекла в гостевой комнате задребезжали. Тэхён проснулся мгновенно, сердце бешено заколотилось в груди. Его первым инстинктом было потянуться к Чонгуку, но его рука встретила лишь пустоту и смятые простыни на соседней стороне кровати. — Чонгук? — сонно и тревожно позвал он, садясь. В этот момент ослепительная молния на мгновение озарила комнату, и Тэхён увидел его. Маленькая фигурка, забившаяся в самый дальний угол, под кроватью. Следом грянул новый раскат грома, ещё более громкий, и Тэхён услышал приглушённый, болезненный всхлип. Он тут же спрыгнул с кровати и опустился на колени. — Чонгук! Малыш, вылезай, это всего лишь гроза, — мягко сказал он, пытаясь заглянуть под кровать в полумраке. В ответ раздался лишь новый испуганный вздох. Тэхён протянул руку, чтобы успокаивающе погладить его по спине, но в тот же миг очередной оглушительный грохот заставил Чонгука дёрнуться и в панике отползти ещё глубже. Раздался глухой стук, а затем сдавленный стон боли. — Ай! — Чонгук! Тэхён, не раздумывая, схватил свой телефон с тумбочки, включил фонарик и направил луч под кровать. Сердце его упало. Чонгук сидел, прижавшись лбом к коленям, и одной рукой сжимал макушку. Из-под его пальцев сочилась тонкая струйка крови. — О боже, малыш, ты ударился, — голос Тэхёна дрогнул от паники. Он не стал силой вытаскивать его, понимая, что тот напуган до смерти. — Пожалуйста, выйди ко мне. Нужно посмотреть на ранку. Я здесь, я с тобой. Никто тебя не обидит. Он продолжал говорить тихим, успокаивающим голосом, пока за окном бушевала стихия. Постепенно рыдания Чонгука стали тише. Медленно, нерешительно, он начал выползать из своего укрытия. Его лицо было залито слезами, а на бледном лбу алела небольшая, но заметная ссадина, с которой капала кровь. Тэхён сердцем рванул его к себе, крепко обняв. — Всё хорошо, всё хорошо, я здесь, — он повторял это как мантру, одной рукой гладя его по спине, а другой прижимая к своей груди салфетку, которую успел схватить с тумбочки, к кровоточащей ранке. — Просто маленькая царапина. Сейчас всё продезинфицируем, и она заживёт. Чонгук дрожал в его объятиях, всхлипывая, но уже от страха и боли, а не от желания сбежать. — Пр-прости... — прошептал он, уткнувшись мокрым лицом в шею Тэхёна. — Я испугался... так громко... — Не извиняйся, глупыш, — Тэхён поцеловал его в висок, избегая раны. — Я тоже иногда боюсь грозы. Это нормально. Но в следующий раз, пожалуйста, просто обними меня крепче, ладно? Не прячься один. Он аккуратно поднял Чонгука на руки — тот был лёгким, как пёрышко — и отнёс его в ванную, чтобы промыть и обработать ранку. Гроза за окном постепенно стихала, и её раскаты становились всё дальше и тише, словно сама природа успокаивалась, видя, что маленький кролик снова в безопасности. --- В это же время в своей спальне Чимин сладко спал, уютно устроившись в гнезде из одеял, когда первый оглушительный удар грмы врезался в его сон, как нож. Он резко сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Комната на секунду осветилась призрачным светом молнии, отбрасывая длинные, пугающие тени, и следом опять грохнуло, заставляя стекла дребезжать. Его кошачьи инстинкты ощутили опасность. В дикой природе гроза — это нечто ужасное, что заставляет искать укрытие. Он съёжился, натянув одеяло на голову, но это не помогало. Следующий раскат был ещё страшнее. Ему показалось, что гром гремит прямо над их домом. Слёзы сами по себе наполнили его глаза. Он был напуган, одинок и чувствовал себя совсем маленьким. Он знал, что Папочка спит рядом, но будить его из-за такой ерунды... ему было стыдно. Но страх был сильнее. Он протянул дрожащую руку и осторожно тронул Намджуна за плечо. — Па-Папочка? — его голосок прозвучал жалобно и испуганно в темноте. Намджун проснулся почти мгновенно. Он услышал гром и сразу понял. — Что, малыш? — его голос был хриплым от сна, но полным заботы. Он повернулся к нему. В этот момент снова блеснула молния, осветив испуганное, заплаканное личико Чимина. — Пр-прости, что разбудил... — Чимин всхлипнул, сжимая край одеяла. — Мне... мне страшно. Так громко... Можно... можно ты включишь ночник? И... можно ты меня обнимешь? Пожалуйста? Он выпалил это всё сразу, сгорая от стыда за свою слабость, но нуждаясь в утешении больше, чем в воздухе. Намджун не сказал ни слова. Он тут же протянул руку к тумбочке и щёлкнул выключателем маленькой соляной лампы, которая залила комнату тёплым, оранжевым, успокаивающим светом. Тени исчезли, и комната снова стала знакомой и безопасной. Затем он широко раскрыл объятия. — Иди сюда, котёнок. Чимин не заставил себя ждать. Он тут же прижался к его широкой груди, зарывшись носом в его майку, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Сильные руки Намджуна крепко обняли его, прижимая к себе, одна ладонь легла на его затылок, нежно гладя волосы. — Всё хорошо, — тихо прошептал Намджун ему на макушку, его голос был ровным и спокойным, заглушая грохот за окном. — Это просто гроза. Она не может тебя достать. Я здесь. Я всегда буду здесь, чтобы обнять тебя, когда тебе страшно. Чимин обнял его за талию, его дрожь понемногу начала утихать. Он чувствовал, как бьётся сердце Папочки — ровно и сильно. Это был самый успокаивающий звук на свете. — Я как маленький... — провинившимся голосом пробормотал он в его майку. — Ты мой маленький, — поправил его Намджун, целуя его в макушку. — И ты имеешь право бояться. Неважно, сколько тебе лет. Мои объятия всегда для тебя. Они лежали так, пока гроза за окном не начала отступать, превращаясь в далёкое, нестрашное ворчание. В тёплом свете ночника, в крепких объятиях Папочки, Чимин снова почувствовал сонливость. Его веки тяжелели, а страх ушёл, оставив после себя лишь чувство полной защищённости. Он был дома. Он был в безопасности. И он был любим. Утро после грозы было ясным и безмятежным. Солнечные лучи, чистые и золотистые, пробивались сквозь шторы, рисуя на полу тёплые прямоугольники. Чимин проснулся оттого, что комната была залита этим мягким светом. Ночной страх казался далёким и нереальным, как дурной сон. Он осторожно приподнялся и выглянул в окно. Небо было ярко-голубым, без единой тучки, а на листьях деревьев поблёскивали капли дождя, словно рассыпанные бриллианты. Всё было свежим, чистым и умиротворённым. Тихо спустившись с кровати, он на цыпочках вышел из комнаты. В гостиной царила тишина. Он подошёл к двери гостевой комнаты и прислушался. Никаких звуков. Видимо, гости ещё спали. Он направился на кухню, где его ждал первый приятный сюрприз. Намджун, оказывается, уже вставал раньше него. На столе стояла его любимая синяя кружка, а рядом — коробочка с его новыми витаминами, которые нужно было принимать утром после еды, и стаканчик с йогуртом. Рядом лежала записка, написанная твёрдым, знакомым почерком: «Для моего храброго котёнка. Съешь, прежде чем принять витамины. Я в кабинете, если что-то понадобится. Люблю тебя. Твой Папочка». Чимин улыбнулся, его сердце согрелось. Он послушно сел и принялся за йогурт, глядя на залитую солнцем улицу. Примерно через полчаса дверь гостевой комнаты тихо скрипнула. На пороге показался Тэхён, а чуть позади него, почти спрятавшись за его спину, — Чонгук. На лбу у кролика красовался маленький пластырь, но в остальном он выглядел спокойным, хотя всё ещё немного застенчивым. — Доброе утро, — улыбнулся Чимин, откладывая ложку. — Доброе, — ответил Тэхён, а Чонгук молча кивнул, его взгляд упал на йогурт, а затем переметнулся на окно. — Гроза прошла, — заметил Чимин, пытаясь завязать лёгкий разговор. — Смотри, какое солнышко. Чонгук снова кивнул, но на этот раз его губы дрогнули в намёке на улыбку. Он выглядел менее напряжённым, чем вчера. Вскоре к ним присоединился Намджун. Он обменялся с Тэхёном утренними приветствиями и бросил тёплый, оценивающий взгляд на Чимина, словно проверяя, не осталось ли следов ночного страха. Увидев его спокойное лицо, он удовлетворённо кивнул. Завтрак прошёл в лёгкой, непринуждённой атмосфере. Даже Чонгук, сидя рядом с Тэхёном, съел целую тарелку овсянки с ягодами и украдкой улыбался, когда Чимин показывал ему, как можно делать рожицы из банановых долек. Провожая гостей к двери, Чимин помахал Чонгуку на прощание. — Приходи ещё как-нибудь, — сказал он. Чонгук, уже стоя в дверях, застенчиво посмотрел на него и очень тихо, но отчётливо прошептал:— Пр-приду. Когда дверь закрылась, в доме снова воцарилась тишина. Чимин обернулся к Намджуну, который смотрел на него с нежностью. — Ну что, мой храбрый мальчик? — спросил Намджун, открывая объятия. — Всё в порядке после ночного приключения? Чимин подошёл и прижался к нему, уже не от страха, а просто так, потому что мог. — Всё в порядке, — ответил он, и это была правда. — Просто... я рад, что ты был рядом. — Я всегда буду рядом, — пообещал Намджун, целуя его в макушку. — Всегда. Даже в самую сильную грозу. И глядя на чистое, залитое солнцем небо за окном, Чимин знал, что это правда. ---Пристегнув Чонгука и проверив надежность крепления Тэхен обойдя машину сел за руль. Плавно нажав на газ машина выехала из двора унося из по направлению к дому, из-за того что несмотря на ранее утро поток машин шел довольно плотно Тэхен погрузился в воспоминания об их первой с Чонгуком встрече. ***Тэхён впервые увидел его на частной выставке гибридов. Это было одно из тех закрытых, роскошных мероприятий, где изысканные существа демонстрировались, как живые драгоценности, в ожидании нового хозяина. Тэхён, успешный, но вечно скучающий наследник империи своего отца, пришёл туда скорее из любопытства, чем с реальным намерением что-то приобрести. И тогда он заметил его. В самом дальнем углу, почти затенённом, сидел гибрид кролика. Он не пытался привлечь внимание, не сиял, как другие. Он просто сидел на бархатной подушке, поджав под себя ноги, его длинные уши были бессильно опущены, а огромные карие глаза смотрели в пол, полные бездонной, животной тоски. Он был одет в простой белый балахон, который лишь подчёркивал его хрупкость. На шее у него была тонкая цепочка с биркой «Чонгук». Что-то ёкнуло в груди Тэхёна. Он подошёл ближе. Агент тут же начал расписывать достоинства: редкий окрас, идеальное здоровье, покладистый характер. Но Тэхён почти не слушал. Он смотрел на Чонгука. И когда их взгляды на секунду встретились, Тэхён увидел в них не просто страх, а полную, абсолютную потерю надежды. — Почему он такой... грустный? — спросил Тэхён, прерывая агента. Агент замялся.— Он... из приюта. Его предыдущая хозяйка... умерла. Прожила она долгую жизнь, и он был с ней с самого детства. Для гибридов такая потеря... — мужчина развёл руками. — Он не идёт на контакт. От еды отказывается. Мы не знаем, что с ним делать. «Он в трауре», — осенило Тэхёна. Это был не просто испуганный зверёк. Это было существо, пережившее горе. Решение созрело мгновенно, иррационально и непреложно. — Я его беру, — сказал Тэхён. Первые дни в огромном, стерильном пентхаусе Тэхёна были для Чонгука адом. Он не ел, не пил, только сидел в углу самой дальней комнаты, которую Тэхён ему выделил, и тихо плакал. Он скулил по ночам, зовя свою старую хозяйку, и вздрагивал от каждого звука. Тэхён пытался подходить, говорить с ним, оставлять еду, но Чонгук лишь сильнее вжимался в стену, словно пытаясь исчезнуть. Переломный момент наступил на третью ночь. Тэхён, не в силах слушать эти душераздирающие всхлипы, вошёл в его комнату без стука. Чонгук, испуганный, попытался отползти, но споткнулся о ковёр и упал. Тэхён не стал его поднимать. Он просто сел на пол в нескольких метрах от него, прислонился спиной к стене и... начал говорить. Он говорил не о том, чтобы тот поел или успокоился. Он рассказывал о своей одинокой жизни в этой огромной квартире. О том, как устал от пустых вечеринок и фальшивых улыбок. О том, как ему тоже бывает одиноко и страшно, хоть он и взрослый человек. Он говорил тихо, монотонно, просто чтобы заполнить тишину. Он не ожидал ответа. Но через час его монолога он заметил, что всхлипывания стихли. Чонгук сидел, поджав колени, и смотрел на него из-за своих коленей. Его огромные глаза были полны слез, но в них уже не было паники, а лишь глубокая, усталая печаль и... любопытство. С этого дня Тэхён стал приходить каждый вечер и просто разговаривать. Он рассказывал о своём дне, о глупых встречах, о том, что видел из окна машины. Он приносил с собой разные лакомства и оставлял их рядом, не настаивая. И однажды вечером, рассказывая о том, как в детстве боялся темноты, Тэхён заметил, что Чонгук медленно, как улитка, высовывающийся из раковины, протянул руку и взял кусочек яблока. Это была победа. С тех пор их жизнь медленно, но верно начала налаживаться. Тэхён узнал, что Чонгук, лишённый своего старого утешения — тряпичного зайца, который остался в приюте, — нашёл его в силиконовой пустышке. Она давала ему чувство безопасности. Тэхён никогда не упрекал его за это, просто купил ему несколько штук разных цветов. Он узнал, что Чонгук боится громких звуков, резких движений и незнакомых людей. Что он плачет, когда Тэхён надолго уходит, и замирает от счастья, когда тот возвращается. И Тэхён, человек, привыкший получать всё и сразу, научился терпению. Он научился читать малейшие изменения в выражении его глаз, в положении ушей. Он понял, что самая большая роскошь для него — это не новая машина или часы, а редкая, застенчивая улыбка его кролика, которую тот дарит ему по утрам. Он не «приручил» Чонгука. Он просто дал ему время и пространство, чтобы зажить. И в процессе зажила и его собственная, давно пустовавшая душа. Чонгук, со своим тихим горем и безмолвной преданностью, стал его якорем в мире бесконечной суеты. И Тэхён поклялся себе, что больше ни одна тень печали не ляжет на эти большие, доверчивые глаза. --- Дверь их собственного пентхауса закрылась с тихим щелчком, отсекая шум лифта и оставляя в прихожей благословенную, знакомую тишину. Чонгук, стоя на паркете, казалось, уменьшился в размерах, его плечи наконец-то расслабились после долгого напряжения в гостях. Он неуверенно переступил с ноги на ногу, его уши всё ещё были прижаты, но уже не от страха, а от лёгкой усталости. Тэхён снял пальто и первым делом повернулся к нему. Его взгляд был тёплым и внимательным. — Ну что, малыш? Как ты? — он мягко спросил, его голос звучал как безопасное убежище после долгого пути. — Не слишком устал? Чимин, кажется, тебе понравился. Чонгук медленно кивнул, глядя на кончики своих тапочек. Он потянулся рукой ко лбу, к тому месту, где под пластырем скрывалась небольшая ссадина. Тэхён заметил этот жест и улыбнулся. — Да, я помню. Пойдём, обработаем ещё разок, чтобы точно всё хорошо зажило, — он протянул руку, не настаивая, но предлагая. Чонгук колебался всего секунду, а затем осторожно вложил свою маленькую ладонь в его большую. Его пальчики дрожали, но это была дрожь не страха, а облегчения — от того, что он дома, что его ведут, о нём заботятся. В ванной комнате, залитой мягким светом, Тэхён усадил его на крышку унитаза и приготовил антисептик и ватный диск. Движения его были выверенными и нежными. — Сейчас может немного щипать, — предупредил он, как всегда честный. — Но ты же у меня храбрый. Чонгук закрыл глаза и стиснул зубы, когда прохладная жидкость коснулась ранки. Он не дёрнулся, лишь тихо всхлипнул. Его рука снова нашла руку Тэхёна и сжала её, ища опоры. — Всё, всё, уже прошло, — зашептал Тэхён, быстро убирая ватный диск и наклеивая новый, чистый пластырь с крошечными разноцветными смайликами. — Готово. Смотри, какой красивый. Он повернул Чонгука к зеркалу. Тот осторожно приоткрыл один глаз, потом второй. Увидел в отражении своё бледное личико и новый, яркий пластырь. А за своим плечом — Тэхёна, который смотрел на него с такой нежностью и гордостью, что Чонгуку стало тепло внутри. Он медленно повернулся и, не говоря ни слова, обнял Тэхёна за шею, уткнувшись лицом в его плечо. Это было красноречивее любых слов. Спасибо. Что привёз меня домой. Что заботишься. Что ты есть. Тэхён обнял его в ответ, крепко прижимая к себе. Он чувствовал, как маленькое тельце в его объятиях наконец-то полностью расслабилось, отдаваясь его заботе. — Всё хорошо, малыш, — прошептал он ему в ухо. — Мы дома. Тишина их дома была другой, нежели в пентхаусе Намджуна. Здесь не пахло чужими духами и не было следов другого гибрида. Здесь всё было знакомым, предсказуемым и безопасным. Тэхён, всё ещё держа Чонгука за руку, провёл его из ванной в гостиную, где на мягком диване лежало любимое одеяло кролика — тёплое, пушистое, цвета спелой сливы. — Садись, устраивайся поудобнее, — Тэхён мягко подтолкнул его к дивану. — Я принесу тебе твой мёд с тёплым молоком. Чонгук послушно устроился в гнезде из одеяла, поджав под себя ноги. Его уши, наконец, расслабились и приняли своё естественное положение, лишь изредка подрагивая, улавливая привычные звуки квартиры — гул холодильника, тиканье часов в кабинете Тэхёна. Он потянулся к маленькой коробочке на журнальном столике и достал оттуда свою силиконовую пустышку. На этот раз он не стал её прятать. Здесь, в своём пространстве, ему не было стыдно. Тэхён вернулся с двумя кружками. В одной — его крепкий кофе, в другой — парящее молоко с золотистой ложечкой мёда для Чонгука. Он сел рядом, поставив кружки на стол, и протянул Чонгуку его напиток. — Держи, малыш. Это поможет успокоиться. Чонгук взял кружку обеими руками, ощущая приятное тепло через керамику. Он сделал маленький глоток, и сладкий, знакомый вкус разлился по его языку. Он закрыл глаза, наслаждаясь моментом. Вечер в гостях, несмотря на всю доброту Чимина и Намджуна, был для него испытанием. А сейчас... сейчас он мог просто быть. Не пытаться казаться, не бояться осуждения. Тэхён наблюдал за ним, попивая кофе. Он видел, как напряжение окончательно покидает его плечи, как его дыхание становится глубоким и ровным. — Они хорошие, правда? — тихо сказал Тэхён, не как вопрос, а как констатацию факта. — Намджун и Чимин. Чонгук кивнул, не открывая глаз. Он сделал ещё один глоток молока, а затем, обретя немного смелости, прошептал так тихо, что Тэхён едва расслышал: — Чимин... он... он тоже с пустышкой. В его голосе не было насмешки, лишь удивлённое открытие и... облегчение. Будто он нашёл себе подобного. Тэхён улыбнулся, его сердце сжалось от нежности. — Видишь? — сказал он мягко. — Я же говорил, что все мы разные. И в этом нет ничего плохого. У каждого есть свои способы чувствовать себя в безопасности. Он отпил кофе и добавил, глядя в окно на зажигающиеся огни города: — Мне кажется, вы с Чимином можете стать хорошими друзьями. Не сразу, конечно. Но когда ты будешь готов. Чонгук ничего не ответил, но Тэхён увидел, как уголки его губ дрогнули в слабой, но определённо счастливой улыбке. Он допил своё молоко, поставил кружку и устроился поудобнее, прижимаясь к Тэхёну боком. Его глаза медленно закрывались, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Тэхён не стал его будить. Он просто сидел, наслаждаясь тишиной и тёплой тяжестью маленького тела, прислонившегося к нему. Он смотрел на спящего Чонгука, на новый, дурацкий пластырь на его лбу, и думал, что, возможно, это самое важное, что у него есть в жизни. Не контракты, не сделки, а этот хрупкий, молчаливый мальчик, который научил его тихой, терпеливой любви. Он осторожно погладил Чонгука по волосам, избегая пластыря. — Спи, малыш, — прошептал он. — Ты дома. Ты в безопасности. Я здесь. Сон был тёплым и безмятежным, как пуховое одеяло. Но когда Чонгук начал просыпаться, первое, что он ощутил — это пустоту. Тёплое, твёрдое плечо, к которому он прижимался, исчезло. Рядом с ним на диване никого не было. Он медленно открыл глаза. Гостиная была погружена в полумрак, лишь слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи. Тишина была гулкой и... одинокой. Его сердце сжалось от смутной, привычной грусти. Он лежал неподвижно, прислушиваясь. Ни шагов, ни голоса, ни скрежета чашки с кофе из кухни. Он потянулся рукой к тому месту, где только что сидел Тэхён. Простыня была холодной. Значит, он ушёл уже давно. Маленькая паника, холодная и липкая, поползла по его спине. Куда он ушёл? Надолго ли? Может, он ушёл на работу? Или ему стало скучно? Может, Чонгук вчера в гостях вёл себя плохо, и Тэхён разочаровался в нём? Он прижал уши к голове, пытаясь стать меньше, незаметнее. Его пальцы инстинктивно потянулись ко рту, но он сдержался. Пустышка лежала на столике, но взять её сейчас, в одиночестве, казалось каким-то признанием поражения. Внутри всё сжималось от тоски. Ему захотелось свернуться калачиком и тихо заплакать. Но он не сделал этого. Вместо этого он медленно подтянул к себе то самое сливовое одеяло, накрылся с головой и замер, уставившись в темноту под тканью. Он вспомнил слова Тэхёна, сказанные ему когда-то: «Если проснёшься, а меня нет — не пугайся. Я всегда где-то рядом. Просто подожди меня, хорошо? Я всегда приду». И Чонгук решил ждать. Он был послушным мальчиком. Он не будет плакать, не будет искать. Он будет терпеливо лежать и ждать, потому что Тэхён попросил его об этом, а Тэхён никогда его не обманывал. Минуты тянулись, словно часы. Он слышал, как за стеной заработал лифт, и его сердце ёкнуло от надежды, но шаги прошли мимо их двери. Он слышал, как где-то далеко засигналила машина. Каждый звук заставлял его внутренне сжиматься и замирать. Но он не шевелился. Он просто лежал в своём тёплом коконе, дышал и ждал. Ждал, потому что верил. Потому что за всё время, что он был с Тэхёном, тот всегда возвращался. Всегда находил его. Всегда. И тогда, сквозь одеяло, он услышал тихий, но такой знакомый скрежет ключа в замке. Сердце Чонгука забилось чаще. Дверь приоткрылась, и в прихожей зажёгся свет, полоска которого легла на пол гостиной. Послышались тихие шаги. Одеяло над ним приподнялось. В образовавшуюся щель заглянуло лицо Тэхёна. Он выглядел уставшим, но его глаза, как всегда, были тёплыми. — А кто у нас тут такой терпеливый кролик?— тихо прошептал Тэхён, его голос был полон нежности. — Я вышел всего на пять минут, чтобы забрать еду у курьера. Боялся, что звонок в дверь тебя разбудит. Он видел. Он видел в этих огромных, смотрящих на него глазах не панику, а тихую, смиренную печаль и безграничное доверие. Он видел, что его мальчик послушно ждал, как его и учили. Тэхён лёг рядом с ним на диван и притянул его к себе, одеяло и всё остальное. — Прости, что оставил одного, — прошептал он ему в ухо. — Ты такой молодец. Такой хороший мальчик. Чонгук наконец обнял его в ответ, прижимаясь к его груди, и тихо, прерывисто вздохнул, выпуская наружу всё напряжение ожидания. Он не был один. Его нашли. Его ждали. И это было всё, что ему было нужно. На следующее утро Тэхён разбирал почту, пришедшую на его имя, и наткнулся на официальное письмо из агентства по надзору за гибридами. Обычно такие конверты содержали напоминания о вакцинации или юридические формальности. Но в этом было что-то иное. Распечатав его, он пробежался глазами по тексту и замер. Это было стандартное поздравление с днём рождения гибрида, прикреплённого к его опекунству. Датой рождения Чонгука значилось завтрашнее число. Тэхён отложил письмо и посмотрел на Чонгука. Тот сидел на полу в гостиной, тихо собирая пазл, его уши мирно шевелились в такт его дыханию. Завтра. У его мальчика завтра день рождения. И он, Тэхён, чуть не пропустил это. Мысль заставила его сердце сжаться. Он тут же начал строить планы. Торт, конечно. И подарок. Но что подарить? Чонгук редко что-то просил, его мир состоял из простых радостей — мягких одеял, сладкого молока и тишины. И тогда Тэхён вспомнил. Несколько недель назад, листая каталог с игрушками, Чонгук на секунду задержал взгляд на странице с плюшевыми игрушками. Не на ярких, кричащих, а на простом, сером кролике с немного потрёпанными ушами, точь-в-точь как у него самого. Он не сказал ни слова, просто посмотрел, а потом быстро перевернул страницу, словно пойманный на чём-то запретном. Но Тэхён заметил. Он всегда замечал. Он тут же нашёл номер эксклюзивной мастерской, которая делала игрушки на заказ, и заказал точную копию того кролика, но из самого мягкого в мире кашемира, с глазами-бусинами, в которые, как он знал, Чонгук будет любить смотреть. На следующий день, когда Чонгук проснулся, он нашёл в гостиной не просто завтрак, а целый маленький праздник. Воздушные шарики, его любимые блинчики с клубничным джемом и в центре стола — небольшой торт, украшенный кремовыми розами. Чонгук замер на пороге, его глаза стали огромными от изумления. — Это... для меня? — прошептал он, не веря. — Конечно, для тебя, малыш, — улыбнулся Тэхён. — С днём рождения. Он вручил ему первую, небольшую коробку. В ней был новый свитер, тёплого, карамельного цвета. Чонгук улыбнулся, смущённо потупив взгляд. Потом была вторая коробка — с набором ароматических карандашей. Его уши задрожали от восторга. — И ещё кое-что, — Тэхён произнёс таинственно и достал из-за спины большую, плоскую коробку, завёрнутую в шелестящую бумагу с зайчиками. Чонгук осторожно, почти с благоговением, начал разворачивать её. Когда бумага упала, и он увидел того самого серого кашемирового кролика, с такими же, как у него, длинными ушами и добрыми глазами, он остолбенел. Он не дышал. Он просто смотрел на игрушку, его пальцы дрожали, касаясь невероятно мягкой шерстки. Это была его самая сокровенная, тихая мечта, о которой он даже не смел говорить вслух. А Тэхён... Тэхён угадал. Он увидел. Волна эмоций, слишком сильных и стремительных, нахлынула на Чонгука. Это была не просто радость. Это была благодарность, облегчение, ощущение того, что его видят, его понимают, его любят таким, какой он есть. Он поднял на Тэхёна взгляд, его глаза блестели от непролитых слёз, и прежде чем он сам понял, что делает, он бросился вперёд. Он обнял Тэхёна за шею и, поднявшись на цыпочки, в порыве чистой, ничем не сдерживаемой нежности, коснулся его губ своими. Это был не поцелуй-страсть, это был поцелуй-откровение, поцелуй-благодарность, наивный и искренний, как первое слово ребёнка. Наступила тишина. Сознание вернулось к Чонгуку с ледяной ясностью. Что он натворил? Он переступил какую-то невидимую грань. Он... он поцеловал Тэхёна. В губы. Его хозяина. Взрослого человека. Ужас, холодный и пронизывающий, затмил всю предыдущую радость. Его лицо залилось алым румянцем. Он отпрянул, как ошпаренный, его глаза наполнились паникой. — Пр-прости... я... я не... — он не смог договорить. Задыхаясь от стыда, он, не раздумывая, шмыгнул под ближайший диван, забившись в самый тёмный угол, прижимая к груди своего нового плюшевого кролика. Ему хотелось исчезнуть. Сгореть. Он испортил всё. Такой прекрасный день, такой идеальный подарок... и он всё разрушил своим глупым, неприличным поступком. Он сжался в комок, готовый к тому, что сейчас Тэхён отодвинет диван, будет ругать его, смотреть на него с отвращением... Но вместо этого он услышал тихий, очень нежный вздох. А затем Тэхён просто... сел на пол рядом с диваном. Он не пытался его вытащить. — Чонгук... — его голос был мягким, без единой нотки гнева или раздражения. — Малыш, ты не должен прятаться. И уж точно не должен извиняться. Из-под дивана не последовало ответа, лишь тихий прерывистый вздох. — Я понимаю, — продолжал Тэхён, глядя в щель между диваном и полом, где он мог разглядеть свернувшееся тельце. — Ты был очень растроган. Иногда чувства бывают такими сильными, что мы не знаем, как их выразить. Это нормально. Это не делает твой поступок плохим. Он сделал меня... очень счастливым. Он солгал? Нет. Его сердце всё ещё билось чуть быстрее от неожиданности, но это было приятное, тёплое чувство. — Пожалуйста, выйди, малыш. Давай просто посидим вместе. Ты ни в чём не виноват. Я обещаю. Прошла минута, другая. И затем, очень медленно, из-под дивана появилась сначала рука, сжимающая игрушку, а потом и сам Чонгук. Его лицо было заплаканным и полным стыда, но он послушался. Он выполз и сел на пол, спиной к дивану, не в силах поднять взгляд. Тэхён не стал давить. Он просто пересел поближе, так, чтобы их плечи почти соприкасались, и протянул ему салфетку. — Спасибо за подарок, — тихо сказал Чонгук, утирая слёзы и прижимая кролика к лицу. — И... и прости. — Не за что извиняться, — твёрдо повторил Тэхён. — И спасибо тебе. Это был... самый искренний подарок, который мне когда-либо дарили. Он осторожно положил руку ему на голову и погладил по волосам. Чонгук сначала напрягся, а потом обмяк, его стыд понемногу начал рассеиваться, уступая место осторожному облегчению. Они так и просидели на полу, среди воздушных шариков и разбросанной праздничной упаковки, и Тэхён понимал, что их связь стала ещё глубже, ещё сложнее. А Чонгук, прижимая к себе мягкого кролика, думал, что, возможно, его мир не рухнул. Возможно, в этом новом, пугающем чувстве была своя, особая безопасность. --- Прошли недели с того дня рождения. Но для Чонгука всё изменилось. Тихая привязанность и благодарность, которые он испытывал к Тэхёну, перестали быть простыми и понятными. Они переродились во что-то более глубокое, более острое и совершенно пугающее. Он ловил себя на том, что замирает, глядя, как Тэхён работает за ноутбуком, как солнечный свет ложится на его профиль. Его сердце начинало биться чаще, когда Тэхён случайно касался его руки. Мысль о том, чтобы быть рядом с ним не просто как послушный гибрид, а как... равный, как партнер, приходила в голову и казалась одновременно самой прекрасной и самой кощунственной мечтой. Он начал изучать мир за пределами их квартиры через призму этого нового чувства. Он видел парочки в парке, держащиеся за руки, слышал песни о любви по телевизору. И с ужасом понимал, что его чувства к Тэхёну — это не просто преданность питомца. Это была та самая любовь, о которой говорилось в песнях. Но это было неправильно. Безумно неправильно. Он был гибридом. Его купили. Он принадлежал Тэхёну по документам. Тэхён был его хозяином, его благодетелем, тем, кто спас его из тьмы. А он... он позволял себе такие грязные, неприличные мысли. Он был неблагодарным, испорченным существом, которое своим присутствием оскверняло чистоту той заботы, что ему дарили. Чем сильнее становилась его любовь, тем невыносимее становилась вина. Он видел, как Тэхён с нежностью смотрит на него, и был уверен, что если Тэхён узнает правду, его взгляд наполнится отвращением. Однажды ночью, когда тишина в квартире стала давить на него, как тяжёлый камень, решение созрело. Ему нельзя оставаться. Он — проблема, ошибка, грязь в идеальном мире Тэхёна. Он должен исчезнуть. Слёзы текли по его лицу, когда он нашел листок бумаги и карандаш. Его рука дрожала, буквы выходили корявыми и неровными. «Дорогой Тэхён-сси, Простите меня, пожалуйста. За всё. Я очень плохой. У меня плохие мысли. Я не могу больше оставаться. Я не заслуживаю вашей доброты. Не ищите меня. Когда я заработаю много денег, я всё верну. Всё, что вы потратили на меня. Простите. Ваш Чонгук.» Он оставил записку на кухонном столе, прижав её кружкой, из которой Тэхён пил утренний кофе. Он не взял с собой ничего, кроме той самой кашемировой игрушки — единственного напоминания о самом счастливом дне в его жизни. Даже свою утешительную пустышку он оставил на тумбочке, как символ того детства и невинности, которые он, как ему казалось, предал. Он на цыпочках вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Холодный ночной воздух обжёг его лёгкие. Он не знал, куда идти. У него не было денег, нет друзей, только всепоглощающий страх и убеждённость, что он поступает правильно, избавляя Тэхёна от своего порочного присутствия. А в квартире, на чистой кухне, лежало его разбитое сердце, упакованное в несколько корявых строчек. И когда утром Тэхён найдёт эту записку, его идеальный мир рухнет, сменившись леденящим душу ужасом и одним-единственным вопросом: «Почему?» --- Ночь встретила Чонгука холодным безразличием большого города. Он брёл по незнакомым улицам, прижимая к груди игрушечного кролика. Сначала его гнала вперёз адреналиновая волна, смесь страха и решимости. Но чем дальше он уходил от дома, тем сильнее становилось ощущение пустоты и непоправимой ошибки. А потом небо раскололось. Сначала редкие капли, а вскоре обрушился настоящий ливень, холодный, пронизывающий до костей. Чонгук попытался спрятаться под каким-то навесом, но его насквозь промокшая за несколько минут одежда не могла защитить от ледяного ветра. Он дрожал, его зубы выбивали дробь. В горле запершило, а в голове гудел тяжёлый, налитый свинцом туман. Он просунулся в первую попавшуюся арку, ведущую в чей-то тёмный, заброшенный двор, и в изнеможении рухнул на холодные ступеньки, прижавшись спиной к шершавой стене. Игрушка выскользнула из его ослабевших пальцев и упала в лужу. У него не было сил даже поднять её. Мир расплывался перед глазами, сменяясь горячечными вспышками. Ему было так холодно, так одиноко и так страшно. Он тихо плакал, называя имя Тэхёна, но ветер уносил его шёпот в ночь. --- Тэхён проснулся от собственного учащённого сердцебиения ещё до рассвета. Что-то было не так. Он вышел из спальни и сразу почувствовал ледяную пустоту в квартире. Его взгляд упал на кухонный стол. На записку. Он прочёл её. И снова. И ещё раз. Слова «плохие мысли», «не заслуживаю», «уйду» врезались в сознание, как ножи. Ужас, холодный и тошный, сковал его. Он не понимал. Ничего не понимал. Какие плохие мысли? Что он мог сделать, чтобы Чонгук почувствовал себя настолько недостойным? Но паника была роскошью, которую он не мог себе позволить. Он схватил телефон и ключи. Он звонил Намджуну, поднимал на ноги свою службу безопасности, срывал с кровати управляющего. Пока он нёсся на машине по пустынным улицам, его ум лихорадочно работал. Куда мог пойти Чонгук? Ничего, кроме игрушки, с собой не взял. Он был абсолютно беззащитен. Он прочёсывал парки, скверы, все возможные укрытия. Часы сливались в мучительную пытку. Рассвет сменился хмурым утром, а дождь всё не прекращался. И тогда, проезжая по какому-то тихому переулку, он почти инстинктивно резко затормозил. Его взгляд зацепился за тёмный проём арки. Что-то... какое-то смутное предчувствие. Он выскочил из машины, не обращая внимания на дождь, и бросился к арке. И там, на залитых водой ступеньках, он увидел его. Маленькая, промокшая фигурка, свернувшаяся калачиком. Бледное, осунувшееся лицо, синие губы. Рядом в луже лежал грязный, промокший кашемировый кролик. — Чонгук! — его крик был полон такого отчаяния и ужаса, что, казалось, мог разбудить мёртвых. Он рухнул на колени в ледяную воду и прикоснулся к его щеке. Кожа была обжигающе горячей, несмотря на холод. Чонгук слабо застонал, его веки дрогнули. Он с трудом сфокусировал мутный взгляд на Тэхёне, и в его глазах не было облегчения, лишь новый виток страха и стыда. — Пр-прости... — прошептал он, его голос был хриплым и слабым. — Я... я не хотел... быть плохим... — Ты не плохой! — Тэхён почти рыдал, срывая с себя куртку и закутывая его в неё. Он подхватил его на руки — он был таким лёгким, таким безжизненным. — Ты никогда не был плохим. Я тебя найду. Всегда. Понимаешь? Всегда! Он отнёс его в машину, усадил на passenger seat, укутал одеялом, которое всегда возил с собой, и помчался к ближайшей круглосуточной клинике, одной рукой управляя машиной, другой сжимая ледяную руку Чонгука. Чонгук лежал с закрытыми глазами, его тело пылало в лихорадке, но сквозь жар он чувствовал твёрдую хватку Тэхёна. И в его спутанном сознании медленно пробивалась одна-единственная мысль: его нашли. Он снова не один. И, возможно, возможно... его всё ещё любят. Даже с его «плохими мыслями». Клиника. Яркий свет, резкие запахи дезинфекции, суета вокруг. Тэхён, мокрый и бледный, не отходил от Чонгука ни на шаг, пока врачи осматривали его, ставили капельницу от обезвоживания и сбивали температуру. Он держал его руку, даже когда тот, под действием жаропонижающего, погрузился в тяжёлый, беспокойный сон. Диагноз был предсказуемым: сильное переохлаждение, острая респираторная инфекция, начинающееся воспаление лёгких. Слова врача «вовремя привезли» отозвались в Тэхёне глухим эхом. А если бы не привёз? Он не мог даже думать об этом. Когда самое острое осталось позади и Чонгука перевели в палату, Тэхён остался сидеть у его кровати. Он смотрел на это бледное личико, на капельницу, вводящую в его вену лекарства, и на ту самую грязную игрушку, которую медсестра по его просьбе вытерла и положила рядом на тумбочку. Он не злился. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей боли и жалости. И главное — он не понимал. Чонгук пришёл в себя ближе к вечеру. Его взгляд был clearer, жар спал, но в глазах по-прежнему читался испуг и глубокий, выворачивающий душу стыд. Увидев Тэхёна, он попытался отвернуться к стене. — Не надо, — тихо сказал Тэхён, мягко удерживая его за плечо. — Не отворачивайся от меня. Пожалуйста. Чонгук замер, его тело напряглось. — Теперь... теперь вы знаете, — прошептал он, и голос его снова сорвался на плач. — Я... я испорченный. Я думал о вас... неправильно. Я не должен был так думать... Это грязно... Тэхён слушал, и кусочки пазла начинали складываться в душераздирающую картину. «Плохие мысли». «Неправильно». «Грязно». Всё это из-за того неловкого, невинного поцелуя в день рождения? Из-за его взрослеющих чувств? — Чонгук, — его собственный голос дрогнул. — Посмотри на меня. С огромным усилием Чонгук повернул голову. Его глаза были залиты слезами. — То, что ты чувствуешь... это не грязно, — Тэхён говорил медленно, вкладывая в каждое слово всю свою убеждённость. — Это не неправильно. Ты растешь. Твои чувства ко мне меняются. И это... это нормально. Понимаешь? Абсолютно нормально. — Но... но вы мой хозяин... — выдавил Чонгук. — Я человек, который тебя любит, — поправил его Тэхён. Он впервые произнёс это вслух, и это прозвучало так же естественно, как дыхание. — Я не знаю, как именно, и мне нужно время, чтобы разобраться в этом самому. Но я знаю одно: твои чувства — какой бы формы они ни были — не делают тебя плохим. Они не заставляют меня любить тебя меньше. Ничто не может заставить меня разлюбить тебя. Он вытер его слёзы большим пальцем. — Ты чуть не умер от холода, думая, что я могу отвергнуть тебя за то, что ты живешь и чувствуешь. Это разбивает мне сердце. Чонгук смотрел на него, и в его глазах медленно, очень медленно, начинала таять стена страха и самонаказания. Он искал в глазах Тэхёна ложь, отвращение, но находил лишь боль, усталость и ту самую, неизменную любовь. — Вы... вы не прогоните меня? — это был шёпот забитого зверька, который всё ещё не верит в своё спасение. — Никогда, — Тэхён поклялся, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Ты мой дом, Чонгук. Ты не можешь сбежать из своего же дома. Мы во всём разберёмся. Вместе. Он наклонился и, отбросив все сомнения, поцеловал его в лоб. Это был поцелуй не хозяина, а человека, который даёт обещание. Чонгук закрыл глаза, и на этот раз его слёзы были слезами облегчения. Он не был понят. Он не был отвергнут. Его странные, пугающие чувства не убили ту любовь, что была ему дарована. Путь впереди был страшным и неизведанным, но он был не один. Тэхён был с ним. И пока это было так, он мог дышать. Он мог жить. Несколько дней в больнице стали для Чонгука и Тэхёна временем тихого перерождения. Стены палаты стали их убежищем, где не было места старым ярлыкам «хозяин» и «питомец». Они говорили. Много. О страхах Чонгука, о его чувстве вины, о тех самых «плохих мыслях», которые оказались всего лишь первой, робкой любовью. Тэхён слушал, держа его руку, и объяснял, что границы между ними может определить только их собственное сердце, а не общество или документы. И однажды вечером, когда за окном горели огни города, Тэхён, глядя в большие, доверчивые глаза Чонгука, понял, что его собственное сердце давно уже сделало выбор. — Я не хочу быть просто твоим хозяином, Чонгук, — тихо сказал он, его пальцы переплелись с пальцами кролика. — То, что я чувствую... это больше, чем забота. Это желание быть с тобой не как с подопечным, а как с самым близким человеком. Я люблю тебя. Чонгук замер, его глаза наполнились слезами, но на этот раз — от счастья. Это было признание, которого он боялся и так отчаянно ждал. — И я вас люблю, Тэхён-сси, — прошептал он, уже не сжимаясь от стыда. — Очень. Не как хозяина. Как... как вас. В этот момент в палату постучали. На пороге стояли Намджун и Чимин. Чимин нервно теребил в руках маленький свёрток, его взгляд сразу же нашел Чонгука, полный беспокойства. Визит был коротким, но значимым. Пока Чимин робко протягивал Чонгуку свёрток — внутри оказалась новая, красивая пустышка, с маленьким серебряным колокольчиком, — Намджун кивнул Тэхёну, и они вышли в коридор, оставив гибридов наедине. — Как он? — сразу спросил Намджун, его лицо было серьёзным. — Физически — поправляется, — вздохнул Тэхён, проводя рукой по лицу. — А морально... Боже, Намджун, он сбежал, потому что решил, что его любовь ко мне — это нечто грязное и недостойное. Он вкратце объяснил ситуацию. Намджун слушал, не перебивая, его взгляд становился всё более понимающим. — Они уязвимы, — тихо сказал Намджун, когда Тэхён закончил. — Их мир очень хрупок. Они не всегда понимают, где заканчивается благодарность и начинается нечто большее. И они боятся этого «большего», потому что думают, что не имеют на него права. — А они имеют? — спросил Тэхён, глядя на него. — По-твоему? Намджун улыбнулся своей спокойной, мудрой улыбкой. — Они имеют право на любое чувство, которое рождается в их сердце. Наша задача — не осуждать, а помочь им с этим справиться и принять. Я рад, что ты понял это. Не все на это способны. Тем временем в палате Чимин робко подошёл к кровати. — Ты... ты как? — спросил он, садясь на стул. — Лучше, — тихо ответил Чонгук, сжимая в руках новую пустышку. Этот подарок был больше, чем просто вещь. Это был знак: «Я тебя понимаю. Я тебя принимаю». — Я очень испугался, когда Папочка сказал, что ты ушёл, — признался Чимин, глядя на свои колени. — И... и я рад, что Тэхён-сси тебя нашёл. Он помолчал, а затем добавил, смущённо поднимая на него взгляд: — Ты мой... друг. Я хочу, чтобы ты был моим другом. Слово «друг», простое и искреннее, заставило Чонгука улыбнуться своей первой за эти дни настоящей, невынужденной улыбкой. Он кивнул. — И ты мой друг, — прошептал он. Когда Намджун и Тэхён вернулись в палату, они застали именно эту картину: два гибрида, сидящих рядом, не говоря ни слова, но в тишине между ними уже зародилась та самая связь, которая поможет им обоим идти вперёд. Чимин с облегчением смотрел на Чонгука, а тот, впервые за долгое время, смотрел в будущее без страха, сжимая в руке подарок друга и чувствуя на себе любящий взгляд человека, который стал для него не хозяином, а партнёром. День выписки из больницы был солнечным и тёплым, словно сама природа одобряла их новое начало. Чонгук, одетый в мягкий, тёплый костюм, который Тэхён принёс ему, сидел в инвалидной коляске — врачи настаивали на этом, пока он окончательно не окрепнет. Он чувствовал себя странно — слабым, немного шатким, но главное... лёгким. Тяжёлый камень вины и страха, который он так долго носил в душе, наконец-то растворился. Когда Тэхён привёл машину к выходу из больницы, он, не задумываясь, наклонился, чтобы поднять Чонгука на руки и перенести его на пассажирское сиденье. Раньше Чонгук бы застыдился, запротестовал, пробормотал что-то о том, что может сам. Но сейчас он лишь тихо обнял Тэхёна за шею, позволив тому сделать всю работу. Он устал бороться. Устал доказывать, что он не обуза. Он просто... позволил себя любить. В машине Тэхён укутал его пледом, хотя на улице было тепло, и проверил, удобно ли ему. Чонгук молча кивнул, прижимая к груди своего верного кашемирового кролика и новую пустышку от Чимина. Он смотрел в окно на проплывающие улицы, и в его сердце не было страха. Был покой. Дома Тэхён снова пронёс его на руках через порог, как когда-то в самом начале. Но на этот раз это был не жест спасения отчаявшегося существа, а акт нежной заботы о любимом человеке. В последующие дни Чонгук позволил Тэхёну делать всё то, от чего раньше он бы сгорал со стыда. Он безропотно принимал лекарства, которые Тэхён аккуратно раскладывал для него по маленьким контейнерам. Он позволял кормить себя с ложки, когда силы покидали его, и не отворачивался, чувствуя на себе полный любви взгляд. Он даже разрешил Тэхёну помочь ему помыться в ванной, закрыв глаза и просто доверившись его осторожным, почтительным прикосновениям, в которых не было и намёка на что-то, кроме заботы и обожания. Он больше не прятал свою пустышку. Когда он чувствовал усталость или просто потребность в утешении, он просто брал её. И Тэхён реагировал на это лишь тёплой улыбкой, как будто это было самое естественное дело на свете. Однажды вечером, устроившись на диване под своим сливовым одеялом, Чонгук смотрел, как Тэхён готовит ему тёплое молоко с мёдом. Он наблюдал за его движениями — уверенными, спокойными, — и его переполняла такая волна нежности, что он не смог сдержаться. — Тэхён-сси, — тихо позвал он. Тэхён обернулся. — Да, малыш? — Спасибо, — прошептал Чонгук, и в этом слове был весь мир. Спасибо за то, что нашёл. За то, что не отверг. За то, что позволил любить и быть любимым. За то, что сейчас стоит на кухне и греет ему молоко, как самому дорогому человеку на свете. Тэхён понял. Он подошёл, сел на край дивана и взял его руку в свою. — Это я должен благодарить тебя, — сказал он серьёзно. — За то, что позволил мне о тебе заботиться. Для меня это величайший дар. И в этот раз Чонгук не сомневался в его словах. Он просто улыбнулся, прижал его руку к своей щеке и закрыл глаза. Он был дома. Он был слаб, но он был любим. И в этой любви он черпал силы, чтобы снова стать сильным. Но на этот раз — не для того, чтобы убежать, а для того, чтобы остаться. Навсегда. --- Недели заботы и покоя сделали своё дело. Слабый румянец вернулся на щёки Чонгука, а в глазах снова появился живой блеск, теперь уже не омрачённый страхом. Силы возвращались, а с ними и желание жить — гулять, общаться, пробовать новое. Как-то утром, лёжа в постели и наблюдая, как Тэхён выбирает ему одежду, Чонгук тихо сказал: — Я хочу увидеть Чимина. Тэхён обернулся, улыбаясь. Это было огромным шагом вперёд. — Конечно, малыш. Я позвоню Намджуну. Может, сходим куда-нибудь? В кино? Или в кафе? — Можно... в парк? — робко предложил Чонигук. — Тот, что с аттракционами? Я... я никогда не был. Сердце Тэхёна сжалось от нежности. Он видел тот парк по дороге — яркий, шумный, полный детей и смеха. Место, абсолютно противоположное тихому миру, в котором существовал Чонгук. — Отличная идея, — тут же согласился он. Встретились они в уютном кафе на окраине парка. Чимин, увидев Чонгука, сиял. Он осторожно, чтобы не напугать, обнял его, а потом показал ему меню с огромными порциями мороженого. Намджун и Тэхён, сидя за соседним столиком, с теплотой наблюдали за ними, изредка перебрасываясь словами о работе и своих подопечных. Атмосфера была лёгкой и радостной. Чонгук, хоть и держался ближе к Тэхёну, несколько раз тихо улыбался шуткам Чимина и даже попробовал клубничный милкшейк. После кафе они направились ко входу в парк развлечений. Воздух был наполнен музыкой, смехом, запахом сладкой ваты и жареной выпечки. Чонгук шёл, крепко держа Тэхёна за руку, его глаза широко распахнуты от изумления. Он смотрел на огромное колесо обозрения, на сверкающие огни каруселей, и в его груди что-то ёкало от восторга и лёгкого страха. Чимин болтал без умолку, показывая то на одни аттракционы, то на другие, строя грандиозные планы, куда они прокатятся первыми. Они подошли к кассам. Тэхён уже достал кошелёк, а Чимин в нетерпении подпрыгивал на месте, глядя на американские горки. И именно в этот момент Чонгук замер. Его пальцы внезапно сжали руку Тэхёна с такой силой, что тому стало больно. Улыбка с лица кролика исчезла, сменившись маской шока и ужаса. — Что такое? — тут же наклонился к нему Тэхён. Чонгук не ответил. Он почувствовал это — знакомое, тёплое, влажное ощущение между ног. Непроизвольное, предательское. Лёгкое, но неотвратимое подтекание смазки. Его тело, только-только оправившееся от болезни, подавало сигнал. Сигнал о том, что его первая течка, отложенная стрессом и нездоровьем, неумолимо приближается. В его глазах плеслась паника. Не здесь. Только не здесь, среди этого веселья, этих людей! Не сейчас, когда всё было так идеально! — Я... я не могу, — прошептал он, отступая на шаг назад, его взгляд метнулся к выходу. Вся его былая уверенность испарилась, сменяясь животным страхом быть опозоренным. — Нам нужно уйти. Прямо сейчас. Тэхён, увидев его панику, всё понял без слов. Он видел, как побелело лицо Чонгука, как дрожат его уши. — Всё в порядке, малыш, всё в порядке, — он немедленно обнял его за плечи, поворачивая от касс. Он поймал взгляд Намджуна и коротко покачал головой. Чимин, не понимая, смотрел на них с разочарованием. — Что случилось? Мы же не зашли... — Чонгуку нужно домой, — мягко, но твёрдо сказал Намджун, кладя руку ему на плечо. — Сейчас не время для вопросов. Тэхён, не отпуская Чонгука, повёл его прочь от сияющего, шумного парка к их машине. Радостная прогулка закончилась, так и не успев начаться, сменившись новой, пугающей реальностью. И Тэхён понимал, что впереди их ждёт новое, возможно, самое трудное испытание. Тэхён почти довёл Чонгука до машины, крепко держа его за плечи, чувствуя, как тот дрожит. Но когда оставалось сделать всего несколько шагов, Чонгук вдруг вырвался и отпрянул назад, как от раскалённого железа. — Нет! — его голос прозвучал резко и испуганно. — Я не сяду. — Чонгук, нам нужно ехать домой, — мягко, но настойчиво сказал Тэхён, пытаясь снова взять его за руку. — Нельзя! — Чонгук отшатнулся ещё дальше, прижимаясь спиной к холодной стене здания. Его глаза были полны слёз и паники. — Я... я испачкаю... всё испачкаю... Он сжал кулаки, впиваясь взглядом в асфальт, не в силах поднять глаза на Тэхёна. Горечь и стыд подступали к горлу. Как он может объяснить? Как он может произнести вслух, что происходит с его телом? Это было слишком унизительно. Тэхён замер, наблюдая за его реакцией. Он видел не каприз, а настоящий, животный ужас. И он наконец соединил факты: внезапная слабость, паника, страх испачкать что-то... Он вспомнил разговор с Намджуном о Чимине. — Малыш... это течка? — тихо спросил он, делая шаг ближе, но не вторгаясь в его пространство. Чонгук вздрогнул, словно его ударили. Он не ответил, лишь закрыл лицо руками, его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Этот молчаливый ответ был красноречивее любых слов. Тэхён понял. Всё стало на свои места. Его сердце наполнилось не жалостью, а острой нежностью и решимостью. — Слушай меня, — его голос прозвучал твёрдо и спокойно, не оставляя места для возражений. — Машину можно помыть. Сиденье можно почистить. Это просто вещи. Они не имеют никакого значения по сравнению с твоим комфортом и безопасностью. Он снял с себя свой собственный лёгкий кожаный жакет. — Вот, — он протянул его Чонгуку. — Постели это на сиденье. Так ничего не испачкается. Или... — он огляделся и увидел круглосуточный аптечный киоск через дорогу. — Подожди здесь секунду. Он подбежал к киоску и через пару минут вернулся с большой упаковкой гигиенических впитывающих пеленок. Он не стал делать из этого трагедию, просто вскрыл упаковку. — Вот другой вариант. Видишь? Проблема решается. Не мучай себя. Он держал пелёнку, как самый обычный предмет, и в его глазах не было ни капли смущения или осуждения. Была лишь практическая забота. Чонгук смотрел то на жакет, то на пелёнку, то в спокойное лицо Тэхёна. Его паника начала медленно отступать, сменяясь изумлением. Он ожидал гнева, непонимания, отвращения. А получил... решение. Простое и эффективное. Он медленно, всё ещё дрожа, взял пелёнку. — Х-хорошо, — прошептал он. Тэхён помог ему постелить её на сиденье машины, а затем, когда Чонгук наконец сел, укутал его своим жакетом, словно защищая от всего мира. — Всё хорошо, — Тэхён повторил, заводя двигатель. — Мы едем домой. И мы со всем справимся. Я обещаю. И глядя на его уверенные руки на руле, Чонгук впервые за весь этот кошмарный день почувствовал, что, возможно, так оно и будет. Потому что он был не один. Рядом был человек, для которого не существовало нерешаемых проблем, а были только задачи, которые нужно преодолеть вместе. Дома Тэхён окружил Чонгука максимальной заботой. Он устроил его на диване с грелкой, принёс тёплый чай и мягко поглаживал его спину, чувствуя, как то напряжение, что сковало его в парке, понемногу уходит. Чонгук был тихим и покорным, но Тэхён видел, что настоящая буря ещё впереди. И она пришла ночью. Сначала Чонгук просто ворочался во сне, его дыхание сбивалось. Потом он начал тихо постанывать. Тэхён, который спал чутко, тут же проснулся. В свете ночника он увидел, как лицо Чонгука искажено гримасой боли, а его пальцы впиваются в простыни. — Чонгук? — тихо позвал он, касаясь его плеча. Чонгук вздрогнул и приоткрыл глаза. Они были мутными от сна и боли. — Живот... — прошептал он, сжимаясь в комок. — Так болит... Тэхён сразу же вспомнил рассказы Намджуна о первых днях течки Чимина. Он знал, что это может быть мучительно. — Сейчас, я принесу тебе обезболивающее, — сказал он, уже собираясь встать. Но Чонгук слабо ухватился за его руку. — Нет... не надо, — выдавил он. — Я... я справлюсь. Он не хотел быть обузой. Он уже испортил их день, заставил уйти из парка, теперь ещё и лекарства... Он должен терпеть. Он обязан. Тэхён хотел настоять, но увидел решимость в его глазах, смешанную со страданием. Он не стал спорить, а просто лёг рядом и снова начал гладить его по спине. — Хорошо, малыш. Но если станет невмоготу, ты скажешь мне. Чонгук кивнул, стиснув зубы. Новая волна спазма скрутила его низ живота, и он невольно согнулся пополам, издав тихий, сдавленный стон. Жар разливался по его жилам, а боль была томительной, ноющей, будто что-то выкручивало его изнутри. И тогда его рука инстинктивно потянулась к тумбочке. Он нащупал свою новую пустышку и почти отчаянно засунул её в рот. Он сосал. Сначала медленно, потом быстрее, почти лихорадочно. Ритмичные, убаюкивающие движения, знакомые с самого детства, стали его единственным щитом против этого нового, пугающего дискомфорта. Это был его способ самоуспокоения, единственный, который он знал. Он закрыл глаза, сосредоточившись на этом ощущении, пытаясь заглушить боль. Тэхён наблюдал за этим с щемящей болью в сердце. Он понимал. Это не был каприз. Это была попытка его мальчика справиться с ситуацией, над которой он не имел контроля, единственным известным ему способом. Он выглядел таким маленьким и беззащитным, сжавшимся в комок под одеялом и отчаянно сосущим свою пустышку, словно младенец. Тэхён не стал говорить. Он просто придвинулся ближе, чтобы Чонгук чувствовал его тепло, и продолжал нежно гладить его по спине, по голове, пока тот боролся со своей болью в одиночку, но уже не в одиночестве. Иногда забота — это не действие, а просто присутствие. И Тэхён был намерен присутствовать на протяжении всего этого испытания, каким бы долгим оно ни было. Боль отступала волнами, оставляя после себя изматывающую, тупую пульсацию. Чонгук лежал, прижавшись лбом к коленям Тэхёна, и всё его тело было одним сплошным сгустком напряжения. Пустышка, которую он сосал до этого так отчаянно, выпала из ослабевших губ и беспомощно лежала на простыне. Она больше не помогала. Боль была сильнее. Тихий, жалобный стон вырвался у него, прежде чем он смог его сдержать. Он поднял заплаканные глаза на Тэхёна, в которых читалась не просто боль, а полная капитуляция. — Тэхён-сси... — его голосок дрожал и прерывался. — Можно... можно я пожалуюсь? Тэхён, сердце которого разрывалось от беспомощности, тут же обнял его крепче. — Конечно, малыш. Ты всегда можешь жаловаться мне. Всегда. — Больно... — Чонгук разрыдался, наконец позволяя себе ту слабость, которую так старательно сдерживал. — Очень больно... там... внутри... я не могу... Я больше не могу терпеть... Пожалуйста, можно таблетку? Ту, что в больнице давали? Он умолял, его пальцы впивались в майку Тэхёна, как будто тот был его единственным якорем в этом море боли. Тэхён уже протянул руку к тумбочке, где лежало обезболивающее, но его пальцы замерли на полпути. Он вспомнил свой недавний разговор с Намджуном. Тот, узнав о начале течки у Чонгука, не только выразил сочувствие, но и дал практический совет, основанный на их опыте с Чимином. — Подожди секунду, малыш, — мягко сказал Тэхён, беря телефон. Он быстро набрал номер Намджуна. Тот ответил почти сразу, и Тэхён, кратко описав ситуацию, выслушал его. — Понятно. Спасибо, — он положил трубку и снова повернулся к Чонгуку, который смотрел на него полными надежды, затуманенными болью глазами. — Таблетки... они помогут, но не сразу и не полностью, — начал объяснять Тэхён, выбирая слова. — Намджун посоветовал кое-что другое. Есть специальные свечи. Они... — он сделал паузу, видя, как в глазах Чонгука вспыхивает знакомый страх при слове «свечи». — Они с ледокаином. Ты помнишь, ледокаин? Как у тебя в больнице ранку обрабатывали? Он сначала замораживает, обезболивает, а потом уже лечит. С ними не будет больно. Они действуют прямо там, где болит, и намного быстрее. Он видел, как Чонгук колеблется. Страх перед любым вмешательством боролся с отчаянной потребностью в облегчении. — Я... я боюсь, — прошептал Чонгук. — Я знаю. Но я буду очень осторожен. И я обещаю, это будет не больно. Только холодок и облегчение. Хочешь попробовать? — Тэхён не давил, он лишь предлагал вариант, оставляя выбор за ним. Чонгук закрыл глаза, и по его щекам снова потекли слёзы, но на этот раз не только от боли, но и от борьбы со своим страхом. Наконец, он слабо кивнул. — Д-да... — он сдался. Боль была сильнее страха. — Пожалуйста... сделай так, чтобы не болело... — Хороший мальчик, — Тэхён с облегчением поцеловал его в лоб. — Сейчас всё будет. Я обещаю. Он отправил службу безопасности в круглосуточную аптеку, и вскоре заветная упаковка была у него в руках. Действуя быстро и нежно, как его учили, он помог Чонгуку. Тот зажмурился, готовясь к худшему, но почувствовал лишь обещанный прохладный комфорт, который почти сразу же начал гасить самые острые всплески боли. Чонгук медленно выдохнул, и его тело, наконец, расслабилось, обмякнув на подушках. Слёзы текли уже от облегчения. — Вот видишь? — тихо сказал Тэхён, снова укладываясь рядом и обнимая его. — Всё прошло. — Спасибо... — прошептал Чонгук, его голос был уже сонным. Боль отступала, унося с собой последние силы. — Я... я думал, будет больно... — Я же обещал, что не будет, — Тэхён погладил его по волосам. — Спи сейчас. Я никуда не уйду. И на этот раз Чонгук поверил ему безоговорочно. Он позволил себе уснуть, зная, что его боль наконец-то услышали и устранили. И что человек, который сделал это, всегда будет на его стороне. Чонгук проснулся от того, что ему было душно. Невыносимо душно. Вся его кожа горела, будто изнутри его поджаривали на медленном огне. Он сбросил с себя одеяло, но это не помогло. Воздух в комнате казался густым и раскалённым. Он тяжело дышал, его сознание было мутным и спутанным. И тогда он почувствовал это снова. Тёплую, почти горячую влажность между ног. Новую порцию смазки, которая вытекала из него без его воли, пропитывая ткань его пижамных штанов и простыню под ним. Он потянулся рукой и коснулся мокрого пятна на матрасе. Стыд, острый и жгучий, пронзил его, но он был слишком слаб и дезориентирован, чтобы что-то предпринять. Но помимо жара и стыда, было ещё что-то. Новое, незнакомое и навязчивое. Желание. Глубокое, ноющее, пульсирующее желание, которое исходило из самого эпицентра этой влажности и жара. Его тело чего-то хотело, чего-то требовало, но он не знал — чего. Оно было пустым и в то же время переполненным этой странной, томительной болью-потребностью. Он застонал, беспомощно поворачиваясь с боку на бок. Ему хотелось тереться о простыню, но мысль о том, что он ещё больше её испачкает, удерживала его. Ему хотелось засунуть туда руку, пальцы, что-нибудь, чтобы заполнить эту пустоту, унять этот зуд, но он боялся, не смел. — Тэхён... — его голос прозвучал хрипло и несвязно в темноте. Он не звал на помощь, это был просто жалобный выдох, констатация того, что ему плохо и он не знает, что с этим делать. Тэхён, спавший рядом, проснулся мгновенно. Он почувствовал исходящий от Чонгука жар ещё до того, как услышал его стон. Он включил ночник и его сердце упало. Чонгук лежал, растрёпанный и блестящий от пота, его глаза были полны мучения и непонимания. А на простыне под ним расплылось тёмное влажное пятно. — Малыш? — Тэхён прикоснулся к его лбу. Кожа была обжигающей. — Горячо... — простонал Чонгук, его взгляд был стеклянным. — И... и там... снова мокро... и я не знаю... не знаю, чего хочу... Он выглядел совершенно потерянным, захваченным физиологическими процессами, которые его разум отказывался понимать. Тэхён понял. Пик течки. Тело требовало того, для чего оно было создано, но сознание Чонгука отказывалось принимать эту реальность. Он видел, как Чонгук бессознательно сжимает и разжимает бёдра, пытаясь унять зуд, и как он тут же замирает, сгорая от стыда. — Всё в порядке, — Тэхён сказал твёрдо, принимая решение. Он не мог оставить его в таком состоянии. — Я помогу тебе. Дай мне руку. Он не стал ждать ответа, зная, что внятного согласия сейчас не будет. Он осторожно взял руку Чонгука и направил её туда, где бушевал огонь. — Вот, — прошептал он, его голос был низким и успокаивающим. — Твоё тело хочет этого. Ему нужно прикосновение. Это не грязно. Это естественно. Пальцы Чонгука коснулись скользких, воспалённых складочек, и он вздрогнул, но не отдернул руку. Острая, почти болезненная волна удовольствия смешалась с мучительным зудом. Его глаза расширились от удивления. — Просто... почувствуй, — направлял его Тэхён, мягко двигая его рукой. — Позволь себе это. Никто не осудит. Я здесь. Я с тобой. Чонгук закрыл глаза, и по его лицу покатились слезы, но на этот раз — от переполнявших его ощущений. Это было страшно, непонятно, но и... блаженно. Его собственные пальцы, под руководством Тэхёна, наконец-то давали его телу то, чего оно так отчаянно требовало. Пустота начала заполняться, мучительное напряжение — отпускать. Он был уязвим, растерян, но он был не один. И в этом, как и всегда, была его главная опора. Собственных пальцев оказалось недостаточно. Они приносили мимолётное облегчение, но не могли дотянуться до самой сути того жгучего томления, что выжигало его изнутри. Волны желания накатывали с новой силой, заставляя его выгибаться на промокшей простыне. Стыд и непонимание отступили, уступив место всепоглощающей, животной потребности. — Тэхён... — его голос был хриплым, сорванным, полным отчаяния и мольбы. Он схватил руку Тэхёна, которая только что направляла его собственную, и прижал её к своей пылающей коже, туда, где всё было мокрым, горячим и пульсирующим. — Пожалуйста... Тэхён замер, его сердце заколотилось. Он понимал, о чём просит Чонгук. Это был не просто зов помощи. Это был переход на новый, неизведанный уровень их отношений. — Малыш... ты уверен? — тихо спросил он, глядя в его помутневшие от желания глаза. — Я не могу... одно... — Чонгук плакал, его тело сотрясали судороги возбуждения. Он терся о его руку, беспомощный и прекрасный в своей откровенности. — Помоги... сделай так, как... как делают взрослые... Пожалуйста, Тэхён... мне нужно... нужно тебя... Это было признанием и мольбой одновременно. Он больше не видел в нём просто хозяина. Он видел мужчину, который мог утолить эту адскую жажду. Тэхён больше не сомневался. Видеть его страдания было невыносимо. Он наклонился и мягко, но влажно поцеловал его, заглушая его рыдания. Его рука, которую так отчаянно прижимал к себе Чонгук, наконец сдалась и начала двигаться — не как руководство, а как инструмент исполнения желания. — Хорошо, — прошептал он ему в губы, его собственное дыхание сбилось. — Я помогу тебе. Я сделаю всё, как нужно. Он был медленным и невероятно нежным, давая Чонгуку время привыкнуть к каждому новому ощущению. Он шептал ему слова любви и ободрения, когда тот вздрагивал и стонал, когда его тело, незнакомое с подобным вторжением, сначала сопротивлялось, а затем жадно раскрывалось. Для Чонгука мир сузился до прикосновений Тэхёна, до его голоса, до ощущения наполненности, которое наконец-то начало гасить огонь в его крови. Это было больно, странно, ошеломляюще, но это было именно то, чего требовало его тело. И когда кульминация наконец нахлынула, смывая всю боль и напряжение в ослепительной волне, он вскрикнул, вцепившись в Тэхёна, его сознание на мгновение померкло. Он лежал, тяжело дыша, всё ещё дрожа в объятиях Тэхёна, чувствуя, как его внутренности успокаиваются. Жар отступал, сменяясь приятной истомой. Тэхён не отпускал его, мягко целуя его в макушку, в виски, в уголки губ. — Всё прошло, — тихо говорил он. — Всё закончилось. Ты справился. Чонгук не мог говорить. Он лишь прижимался к нему, чувствуя, как его тело, наконец-то умиротворённое, медленно погружается в глубокий, исцеляющий сон. Он переступил грань. И Тэхён перешёл её вместе с ним. Их мир изменился навсегда, но в этом изменении была новая, глубокая и всепоглощающая близость. Течка не отпускала так легко. Она отступала на несколько часов, давая Чонгуку возможность в изнеможении уснуть, а затем с новой, неумолимой силой возвращалась, разжигая его кровь и заставляя тело требовать продолжения. Следующие два дня слились в один долгий, томный, наполненный жаром и страстью марафон. Они почти не вылезали из постели. Мир за стенами спальни перестал существовать. Существовали только они, спутанные простыни, тяжёлый, сладкий воздух и навязчивый ритм их тел. Чонгук уже не стыдился. Первоначальный страх и смущение растворились в пламени желания. Он научился просить. Тихо, с плачущей мольбой в голосе: «Тэхён, пожалуйста… ещё». Или просто немым, полным тоски взглядом, когда его тело само выгибалось навстречу, требуя прикосновений. Он открывал для себя новые грани удовольствия. Как Тэхён мог довести его до исступления одним лишь языком, заставляя кричать в подушку. Как его собственные пальцы, сцепленные с пальцами Тэхёна, могли быть и опорой, и пыткой, и наградой. Как боль от растяжения и заполнения могла так сладко смешиваться с наслаждением, что он терял грань между ними. Тэхён был его проводником, его якорем и его палачом. Он был бесконечно терпелив и нежен, но в то же время безжалостен в исполнении его желаний. Он изучал каждую реакцию Чонгука, запоминал, что заставляло его стонать громче, а что заставляло плакать от переизбытка чувств. Он шептал ему на ухо слова, от которых становилось жарко не только коже, но и душе: «Ты так прекрасен», «Ты вся моя», «Я никогда не отпущу». Они забывали о еде, их кормила друг друга фруктами и кусочками шоколада, подобранными с подноса, который Тэхён принес однажды и который так и стоял нетронутым большую часть времени. Они пили воду из одной бутылки, проливая её на простыни. Они засыпали в спутанных объятиях, просыпались от нового приступа желания и начинали снова. За эти два дня Чонгук познал свою собственную чувственность. Он узнал, что его тело способно на такие мощные, всесокрушающие оргазмы, что после них он лежал без сил, плача от переполнявших его эмоций. Он научился отдаваться полностью, без остатка, доверяя Тэхёну так, как не доверял никому в жизни. И когда на третий день жар наконец начал спадать, оставляя после себя приятную, сладкую усталость во всех мышцах, они лежали, прижавшись друг к другу, и Чонгук понимал, что он вышел из этого испытания другим. Не сломленным, а преображённым. Его отношения с Тэхёном прошли через огонь и вышли из него закалёнными, прочными и по-настоящему взрослыми. Он больше не был напуганным кроликом. Он был любимым человеком, познавшим всю глубину страсти и нежности. Чонгук проснулся от того, что в комнате было непривычно тихо. Не было тяжёлого, влажного жара, давящего на сознание. Не было этого всепоглощающего, животного желания, затуманивающего разум. В голове была ясность, непривычная и почти пугающая. И тогда воспоминания хлынули на него волной. Отрывки, ощущения, звуки, стоны... его собственные стоны. Жаркие прикосновения, влажные простыни, его тело, выгибающееся в поисках удовольствия, и Тэхён... Тэхён, который был везде, который делал с ним такие вещи, от которых сейчас горели щёки и уши. Он ахнул и натянул одеяло на голову, сгорая от стыда. Боже, это всё правда было? Он действительно так... так вёл себя? Так просил? Так отдавался? Это было так по-взрослому, так... откровенно. Теперь, когда гормональный туман рассеялся, его охватила паника. А что, если Тэхён теперь разочарован в нём? Что, если он кажется ему распущенным? Он чувствовал, как Тэхён шевелится рядом. — Проснулся, малыш? — его голос был хриплым от сна, но таким же нежным, как всегда. Чонгук не ответил, лишь сильнее закутался в одеяло, делая вид, что спит. Он слышал, как Тэхён тихо смеётся, чувствуя его смущение. — Я знаю, что ты не спишь, — Тэхён мягко потянул одеяло. — Выходи. Всё в порядке. Чонгук с сопротивлением выпустил из своего кокона только глаза. Он смотрел на Тэхёна, ища в его взгляде осуждение или насмешку, но находил лишь тёплую, спокойную нежность. — Я... мы... — Чонгук не мог подобрать слов. — Мы, — Тэхён кивнул, понимающе. — И это было прекрасно. Ты был прекрасен. Эти слова немного успокоили его. После завтрака, который Чонгук ел, уставившись в тарелку и изредка покрасневая, он набрался смелости. — Тэхён-сси... — начал он, вертя в руках ложку. — Можно... можно позвать Чимина? И Намджуна-сси? Тэхён поднял брови, немного удивлённый. — Конечно. Но с чего вдруг? Чонгук опустил взгляд, его уши нервно подрагивали. — Я... я хочу поговорить с Чимином. Он... он единственный, кто поймёт. Кто тоже... гибрид. В его голосе звучала тихая, но настойчивая потребность. Ему нужен был кто-то из своих. Кто-то, кто прошёл через подобное и мог бы сказать ему, нормально ли то, что он чувствует, нормально ли то, что произошло. Ему нужен был друг, чтобы убедиться, что он не сошёл с ума и не стал каким-то извращенцем. Тэхён понял. Он улыбнулся и потянулся к телефону. — Конечно, малыш. Я сейчас же позвоню. Чимин и Намджун приехали меньше чем через час. Чимин влетел в гостиную с сияющим лицом, но, увидев Чонгука, сидящего на диване, закутанного в плед и с горящими ушами, сразу сбавил пыл. Он подошёл осторожно, как к пугливому зверьку. — Привет, — тихо сказал он, садясь рядом. — Привет, — прошептал Чонгук, не поднимая глаз. Намджун и Тэхён, обменявшись понимающими взглядами, удалились в кабинет под предлогом обсуждения деловых вопросов, оставив гибридов наедине. Несколько минут в гостиной царила тишина. Чимин терпеливо ждал, а Чонгук собирался с мыслями. — У меня... была течка, — наконец выдохнул Чонгук, сжимая край пледа. — Я знаю, — так же тихо ответил Чимин. — Папочка сказал. Это... это было страшно? — Сначала — да, — кивнул Чонгук. — А потом... потом нет. А потом... мы с Тэхёном... — он не мог продолжать, его щёки пылали. Но Чимину не нужно было объяснять. Он всё понял по его смущённому виду и дрожащему голосу. Он видел то же самое отражение в зеркале после своих собственных течек. — Я знаю, — снова сказал Чимин, и в его голосе не было осуждения, лишь глубокое, братское понимание. — После... после всегда так странно. Кажется, что ты стал другим. И стыдно, и вроде бы нет... и непонятно, как теперь смотреть на Папочку. Чонгук поднял на него взгляд, и в его глазах читалось бесконечное облегчение. Да. Именно так. Он не был один в этих чувствах. — А... а это нормально? — спросил он, его голосок дрогнул. — То, что я... что мы... — Это самая нормальная вещь на свете, — Чимин улыбнулся своей тёплой, солнечной улыбкой. — Если вы любите друг друга. Папочка так говорит. И я ему верю. Он видел, как Чонгук всё ещё напряжён, как его пальцы белеют от того, что он сжимает плед. И тогда Чимин, движимый инстинктом, который понимали только они, гибриды, сдвинулся ближе. Он не сказал больше ни слова. Он просто осторожно, как бабочка, прикоснулся губами к щеке Чонгука. Это был не романтический поцелуй. Это был поцелуй-утешение, поцелуй-понимание, молчаливое «я с тобой, я такой же». Чонгук замер, а затем ответил ему тем же, нежно прикоснувшись губами к его виску. Это было странно и интимно, но в этом жесте не было страсти. Была лишь глубокая, детская потребность двух существ, нашедших друг в друге родственную душу, которые говорили на одном, недоступном даже их любимым хозяевам, языке. Они сидели, прижавшись друг к другу плечом, в тишине гостиной, и в этом молчаливом утешении было больше поддержки, чем в любых словах. Они были двумя крошками, нашедшими друг в друге островок понимания в огромном, сложном мире взрослых чувств. И этого было достаточно, чтобы понемногу успокоить дрожь стыда и неуверенности в сердце Чонгука. Тишина в гостиной была тёплой и плотной, как мёд. Прижавшись плечом к плечу, Чимин и Чонгук чувствовали не просто облегчение, а нечто большее. Понимание, рождённое в минуту уязвимости, начало пульсировать новым, тревожным и манящим током. Их взгляды встретились, и в этот раз в них было не только доверие, но и любопытство. Живое, плотское любопытство. Чимин первым нарушил хрупкую грань. Его пальцы, лежавшие на диване, медленно сдвинулись и накрыли руку Чонгука. Не как утешение, а как вопрос. Чонгук вздрогнул, но не отдернул ладонь. Наоборот, он развернул её и переплел свои пальцы с пальцами Чимина. Их дыхание участилось. И тогда Чимин наклонился. На этот раз его губы нашли не щёку, а губы Чонгука. Сначала это было так же нежно и исследовательски, как и предыдущий поцелуй. Но потом что-то щёлкнуло. Голод, дремавший в них после недавних бурь течки, проснулся. Поцелуй углубился, стал влажным, требовательным. Они не сговаривались. Это было инстинктивно. Руки Чимина потянулись к подолу свитера Чонгука, а его пальцы — к пуговицам рубашки Чимина. Одежда, казавшаяся ненужной преградой, полетела на пол. Их тела, ещё чувствительные и помнящие каждое прикосновение их хозяев, жаждали новых ощущений. Они ласкали друг друга с робкой, но растущей уверенностью, изучая изгибы мурашками на коже, тихие вздохи и прерывистое дыхание. Их стоны, тихие и стыдливые, тем не менее, долетели до приоткрытой двери кабинета. Тэхён и Намджун, прервав свой разговор, замерли, прислушиваясь. Обменявшись быстрым, понимающим взглядом, они беззвучно вышли в коридор и заглянули в гостиную. Картина, представшая их глазам, заставила кровь быстрее побежать по венам. Их мальчики, их крошки, были полностью поглощены друг другом. Бледная кожа Чонгука контрастировала со смуглой кожей Чимина, их тела переплелись на диване в откровенном, красивом танце. Тэхён и Намджун не стали их останавливать. Вместо этого они вошли в комнату. Их тени упали на влюблённых. Чимин и Чонгук вздрогнули и разомкнули объятия, их лица залились румянцем смущения. Но в глазах их хозяев не было гнева. Был тёплый, одобряющий голод. — Не останавливайтесь, — тихо сказал Намджун, его голос был низким и бархатным. — Мы здесь, чтобы помочь. Тэхён сел на край дивана рядом с Чонгуком и положил ладонь на его обнажённую спину, чувствуя, как тот вздрагивает. — Продолжайте, малыши, — прошептал он, наклоняясь, чтобы поцеловать плечо Чонгука. — Позвольте нам присоединиться. Это было и разрешением, и приказом. Смущение подогрело возбуждение, сделав его ещё более острым. Чимин и Чонгук снова обратились друг к другу, но теперь их ласки стали смелее, откровеннее, зная, что за ними наблюдают, ими руководят, их обожают. Намджун и Тэхён не стали перехватывать инициативу. Они стали частью ритуала. Намджун обнял Чимина сзади, помогая ему, направляя его движения, в то время как его собственные руки ласкали его грудь и живот. Тэхён делал то же самое с Чонгуком, его пальцы скользили по его бёдрам, помогая ему найти ритм, его губы оставляли влажные следы на его шее. Это было не соревнование. Это была симфония, где четверо музыкантов идеально дополняли друг друга. Стоны мальчиков смешивались с низкими, ободряющими голосами их хозяев. Воздух наполнился звуками поцелуев, влажных прикосновений и прерывистого дыхания. Когда кульминация наконец нахлынула, она была оглушительной. Чимин вскрикнул, впиваясь пальцами в спину Чонгука, а тот, в свою очередь, зарычал, запрокинув голову на плечо Тэхёна. Намджун и Тэхён, держа своих дрожащих мальчиков, довели и себя до края низкими, сдавленными стонами. В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание. Они лежали в спутанном клубке тел на диване, их кожа блестела от пота. Стыда не было. Было только глубокое, сатисфакционирующее спокойствие и странное, новое чувство единства. Четыре сердца, бьющиеся в унисон. Две пары, ставшие на мгновение одним целым, связанные взаимным доверием, страстью и безграничной любовью к своим «крошкам», которые только что открыли для себя новую грань близкости. --- Последующие дни после того вечера были наполнены тихим, взаимным исследованием. Идея жить вчетвером, которая сначала казалась безумной, начала обретать четкие, желанные очертания. Это не было решением, принятым в пылу страсти. Это было естественное продолжение той глубокой связи, что зародилась между ними. Они проводили вечера все вместе — в огромной гостиной Намджуна или на уютной кухне Тэхёна. Игривые прикосновения, украдкой перехваченные взгляды и тёплые, понимающие улыбки стали их новой нормой. Чимин и Чонгук, освобождённые от груза стыда, расцвели, как два экзотических цветка, получающих двойную порцию солнца и заботы. Однажды вечером, когда они вчетвером лениво лежали в гостиной на гигантском диване, атмосфера снова накалилась. Намджун нежно перебирал пальцами волосы Чимина, а Тэхён обнимал Чонгука, его рука лежала на его животе. Их взгляды встретились — сначала Тэхён и Намджун, а затем Чимин и Чонгук. В воздухе висело немое, обоюдное согласие. На этот раз инициатива исходила от младших. Чимин, с разрешающей улыбкой Намджуна, перевалился через его колени и приблизился к Чонгуку. Его глаза блестели любопытством и желанием. — Можно? — тихо прошептал он, его взгляд скользнул вниз, к тому месту, что было скрыто под тонкой тканью шорт Чонгука. Чонгук, чувствуя одобряющее прикосновение Тэхёна к своей спине, кивнул, его дыхание участилось. Он был готов. Более чем готов. Словно в замедленной съёмке, Чимин наклонился. Его пальцы зацепились за резинку шорт Чонгука и медленно стянули их вниз, обнажая бледную, гладкую кожу и аккуратную, розовую киску, уже слегка влажную от возбуждения. Воздух с шипением вырвался из легких Чонгука, когда он почувствовал на своей коже тёплое дыхание Чимина. И тогда Чимин, движимый инстинктом и желанием доставить удовольствие, наклонился ещё ниже и провёл кончиком языка по самым нежным, интимным складочкам. Чонгук вздрогнул и издал тихий, переломленный стон. Ощущение было совершенно новым, непохожим на прикосновения Тэхёна. Более мягкое, более экспериментальное, но от этого не менее волнующее. Его пальцы впились в плечо Тэхёна, который смотрел на эту сцену с тёмным, голодным обожанием. Чимин, воодушевлённый его реакцией, продолжил. Он исследовал его на вкус, как новый, экзотический фрукт, то нежно посасывая его крошечный, набухший клитор, то погружая язык глубже, пробуя его уникальный, сладковато-мускусный аромат. Он делал это с той же радостной непосредственностью, с какой собирал пазлы или пробовал новое мороженое. Затем настала очередь Чонгука. Робко, почти благоговейно, он пополз к Чимину, которого Намджун уже уложил рядом, раздвинув его ноги. Чонгук смотрел на его киску — более пухлую, чем его собственная, с более тёмными, сочными губами. Он почувствовал головокружение. Сделав глубокий вдох, он повторил действия Чимина. Его язык коснулся Чимина, и тот громко застонал, выгибаясь. Вкус был другим, но таким же опьяняющим. Это было актом глубочайшей близости и доверия — отдаться другому гибриду, позволить ему изучить самое сокровенное, что у тебя есть, и сделать то же самое для него. Намджун и Тэхён наблюдали, их руки ласкали спины и бёдра своих мальчиков, направляя их, подбадривая тихим шёпотом. Они не ревновали. Они были очарованы. Видеть, как их крошки открывают для себя новые грани удовольствия, делясь друг с другом самым интимным опытом, было невероятно горячо и трогательно. Этот вечер стал новым рубежом в их странной, прекрасной четверной связи. Это было не просто совместное проживание. Это было полное слияние — тел, доверия и наслаждения. И когда они наконец рухнули в изнеможении, сплетённые в один большой, довольный клубок, они знали, что нашли нечто уникальное. Семью, построенную не на правилах, а на взаимном уважении, безусловной любви и ненасытной жажде дарить друг другу удовольствие. --- Идея родилась у Тэхёна во время одной из их совместных ужинов. «А что, если устроить настоящее свидание? Вчетвером?» Предложение повисло в воздухе, а затем было подхвачено всеобщим оживлением. Они выбрали уютный ресторан с приватными беседками, куда можно было уйти от посторонних глаз. Вечер был волшебным. Чимин сиял, надев своё самое нарядное пальто, а Чонгук, хоть и нервничал, но светился от гордости, когда Тэхён держал его за руку под столом. Они заказывали еду на всех, делились десертами, их смех и тихие разговоры сливались в приятный гул. Впервые они чувствовали себя не двумя парами, а одной цельной, неразрывной единицей. Это было свидание. Настоящее, взрослое и невероятно романтичное. Обратная дорога в пентхаус Намджуна была наполнена томным, сладким напряжением. Возбуждение от прекрасного вечера, от украденных поцелуев в затемнённой машине, от обещания того, что ждёт впереди, витало в воздухе, густое, как духи. Они вошли в спальню, и дверь закрылась, отсекая внешний мир. Поцелуи начались сразу — жадные, нетерпеливые, с вкусом дорогого вина и шоколада. Одежда падала на пол, не в состоянии выдержать этого натиска страсти. Оказавшись в постели, они какое-то время просто ласкали друг друга, наслаждаясь близостью. Но все они чувствовали, к чему всё идёт. Желание, зрелое и осознанное после идеального свидания, требовало логического завершения. Намджун ловко перевернул Чимина, укладывая его на живот, и его взгляд встретился с взглядом Тэхёна над головой Чонгука. Без слов было понятно, что будет дальше. Это был следующий шаг. Последний рубеж. Тэхён, лаская Чонгука, мягко направил его, помогая ему занять положение рядом с Чимином. Их взгляды встретились — Чимин с доверчивым ожиданием, Чонгук с робкой решимостью. Они обменялись кивками. И тогда, под восхищёнными, горящими взглядами своих старших, они начали. Медленно, синхронно, как в извращённом, прекрасном балете. Намджун вошёл в Чимина, а Тэхён — в Чонгука, почти одновременно. Комната взорвалась стонами. Для Чонгука это был новый опыт — чувствовать, как Тэхён движется в нём, в то время как он сам видел, как Намджун трахает Чимина в нескольких сантиметрах от его лица. Он слышал его прерывистые, сладострастные вздохи, видел, как дрожат его плечи. Это было невыносимо интимно и невероятно возбуждающе. Чимин, в свою очередь, протянул руку и схватил руку Чонгука, сжимая её, когда Намджун входил в него особенно глубоко. Их пальцы сплелись в судорожной гримасе наслаждения. Они были связаны не только взглядами своих хозяев, но и этой физической связью, общим ритмом, общей волной удовольствия, накрывающей их обоих. Намджун и Тэхён двигались в унисон, их тела, как у хорошо отлаженного механизма, находили идеальный ритм. Они смотрели друг на друга поверх голов своих мальчиков, и в их взглядах было не соревнование, а полное единение, разделённая страсть и гордость за этих прекрасных, отважных существ, которые так полностью им доверились. Это был не просто секс. Это был акт глубочайшего соединения. Четыре тела, движущиеся как одно. Четыре сердца, бьющиеся в такт. Звуки их любви — хлюпающие, влажные, прерывистые стоны, низкие рычания — сливались в одну оглушительную симфонию. Когда кульминация нахлынула, это была цепная реакция. Чимин крикнул первым, его тело затряслось в объятиях Намджуна. Чонгук, не в силах выдержать его стоны и мощные толчки Тэхёна внутри себя, тут же последовал за ним, заходясь в беззвучном рыдании. Их одновременные конвульсии стали триггером для старших, которые с глухими, сдавленными стонами излились в них, заполняя их своим семенем. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием. Они лежали, сплетённые в одном большом, липком от пота и других жидкостей клубке. Никто не спешил двигаться. Чимин и Чонгук, всё ещё держась за руки, смотрели друг на друга затуманенными, блаженными глазами. Они сделали это. Они перешли последнюю грань. Намджун и Тэхён нежно целовали их в плечи, в шеи, в макушки, шепча слова любви и похвалы. Этот вечер, начавшийся с изысканного ужина, закончился самым откровенным и доверительным актом их странной, прекрасной любви. И все они знали — это только начало. Их совместная жизнь, их общая постель и их переплетённые сердца были их новой, идеальной реальностью. --- Прошёл месяц с того дня, как их жизнь сплелась воедино. Месяц совместных завтраков, тихих вечеров и страстных ночей, которые стёрли последние границы между ними. В честь этой маленькой, но значимой годовщины Намджун и Тэхён устроили ужин при свечах в самом роскошном ресторане города. А после, вернувшись домой, устроили небольшой ритуал дарения подарков. Намджун вручил Чимину изящную платиновую цепочку с подвеской в виде стилизованной кошачьей лапки, усыпанной бриллиантами. Тэхён же подарил Чонгуку тонкие, но прочные обручи из белого золота для его длинных ушей, в которых искрились сапфиры, точно повторяющие цвет его глаз. Мальчики сияли, их глаза блестели от счастья и любви. Но в их взглядах таилась и толика секрета. — У нас тоже есть кое-что для вас, — застенчиво произнёс Чимин, обменявшись быстрым взглядом с Чонгуком. Они взяли своих хозяев за руки и провели их в спальню. В центре комнаты они остановились, всё ещё держась за руки. — Мы хотим подарить вам новый опыт, — прошептал Чонгук, его щёки горели румянцем, но в его глазах читалась твёрдая решимость. И тогда, синхронным движением, они развязали пояса своих шёлковых халатов и сбросили их на пол. Под халатами оказалось изысканное кружевное бельё. На Чимине были чёрные, почти невесомые трусики-стринги, подчёркивающие каждую линию его упругих ягодиц. На Чонгуке — такие же трусики цвета слоновой кости, делающие его бледную кожу ещё более фарфоровой. Но самое главное было не в белье, а в том, что они сделали дальше. С грацией, отточенной за месяц совместных тренировок в ванной комнате — где они втайне готовились, используя пальцы и специальные масла, чтобы постепенно, нежно растянуть друг другу тесные, нетронутые дырочки, — они одновременно наклонились, обнажив перед своими папочками две пары идеальных, гладких, напомаженных половинок. Они переглянулись через плечо, их глаза были полны любви, доверия и капельки озорного вызова. — Наши подарки для вас, Папочки, — тихо, почти шёпотом, сказал Чимин. — Если... если вы захотите попробовать, — добавил Чонгук, его голос дрожал от волнения, но не от страха, — вы можете взять нас... ещё в одну дырочку. Мы... мы подготовились. В воздухе повисла оглушительная тишина, которую тут же разорвал низкий, глубокий стон Намджуна. Взгляд, который он бросил на Тэхёна, был полон такого же голодного изумления и благодарности. Это был самый откровенный, самый доверительный и самый развращённый подарок, который они когда-либо получали. Тэхён первым пришёл в себя. Он сделал шаг вперёд и опустился на колени позади Чонгука, его пальцы с благоговением провели по кружевной тесьме, а затем коснулись гладкой, розовой кожи, уже смазанной и готовой принять его. — Вы самые драгоценные, самые желанные мальчики на свете, — прошептал он, и его голос был густым от желания. Намджун последовал его примеру, его большие, тёплые ладони легли на ягодицы Чимина. — И самые отважные, — добавил он, его губы прикоснулись к позвоночнику Чимина. — Мы примем ваш подарок. С бесконечной благодарностью. Воздух в спальне стал густым и тяжёлым, пахнущим дорогим лубрикантом, возбуждением и сладкой поварской солью. Подготовка была долгой и тщательной — Намджун и Тэхён не спешили, смазывая и растягивая нетронутые дырочки своих мальчиков, пока те не начинали тихо поскуливать, прося большего. Но теперь терпение было исчерпано. С синхронным, низким стоном оба мужчины вошли в них. Медленно, неотвратимо, заполняя до предела. Чимин и Чонгук вскрикнули в унисон — пронзительный, кошачий звук, смешанный с кроличьим визгом. Боль от растяжения была острой, но тут же тонула в море странного, нового удовольствия и всепоглощающего чувства принадлежности. И тогда, движимые инстинктом, который был понятен только им, гибридам, Чимин и Чонгук потянулись друг к другу. Их руки встретились, пальцы сплелись в мертвой хватке. А их бёдра, подчинённые ритму, задаваемому их папочками, начали двигаться навстречу. Влажные, горячие киски Чимина и Чонгука встретились в томительном трении. Это было электризующее, запретное соприкосновение, которое заставило их обоих взвыть. Они терлись друг о друга, их клиторы, набухшие и гиперчувствительные, скользили по нежной плоти партнёра, посылая в мозг шквал новых, ослепительных ощущений. — Больше... — выдохнул Чимин, его голос был хриплым, лишённым всяких следов стыда. Он был животным, отдающимся своим базовым потребностям. — Да, пожалуйста... — вторил ему Чонгук, прижимаясь своей киской к киске Чимина, его тело выгибалось между Тэхёном, который трахал его сзади, и Чимином, чьё тело он чувствовал всем своим существом. Их стоны слились в хаотичный, беспорядочный хор. Кошачье мяуканье Чимина смешивалось с кроличьим скулёжем Чонгука. Они теряли дар речи, способные лишь на животные звуки, умоляющие, требующие, благодарные. — Папочка... так хорошо! — вырвалось у Чимина, когда Намджун вошёл в него особенно глубоко, в то время как его клитор терся о клитор Чонгука. — Тэхён... ах! — Чонгук закинул голову назад, его глаза закатились, когда двойная стимуляция — изнутри и снаружи — достигла невыносимого пика. Намджун и Тэхён, наблюдая за этой развратной, прекрасной картиной, чувствовали, как их собственное возбуждение зашкаливает. Видеть, как их мальчики, полностью отдавшиеся им сзади, в то же время ласкают друг друга спереди, было самым горячим зрелищем в их жизни. Они ускорились, их движения стали более резкими, властными, подстраиваясь под беспорядочный, отчаянный ритм, который задавали им Чимин и Чонгук. Комната наполнилась звуками хлюпающей плоти, отчаянных вздохов и влажных поцелуев, которыми мальчики в перерывах между стонами пытались соединить свои рты, не в силах разомкнуть объятия. Оргазм нахлынул на них всех одновременно, как цунами. Чимин и Чонгук кончили первыми, их крики слились в один пронзительный визг, их тела затряслись в судорогах, а их киски, прижатые друг к другу, выбросили потоки смазки, смешивающейся на их животах. Этот мощный спазм стал триггером для Намджуна и Тэхёна, которые с глухими рыками излились в глубину их тел, заполняя их пульсирующим теплом. Они рухнули на кровать — сплетённое, дышащее, липкое от пота и других жидкостей четверное существо. Никто не мог вымолвить и слова. Только тяжёлое, прерывистое дыхание нарушало тишину. Чимин и Чонгук лежали лицом к лицу, их конечности всё ещё переплетены, их киски всё ещё чувствовали эхо взаимного трения. Они смотрели друг другу в глаза, и в их взглядах не было стыда, лишь глубокая, бездонная близость и понимание. Они прошли через всё вместе. И вынесли из этого новое, ещё более прочное единство. --- Идиллия их совместной жизни длилась несколько месяцев, наполненных смехом, страстью и безмятежным покоем. Но природа брала своё. Первым тревожным звоночком стало утро, когда Чимин проснулся с сухим ртом и лёгким, но назойливым зудом под кожей. Он списал это на жару, но к вечеру температура поднялась, а знакомое, томительное тепло внизу живота заставило его насторожиться. — Папочка, — тихо позвал он, прижимаясь к Намджуну. — Кажется, она снова начинается. Намджун тут же насторожился, его взгляд стал внимательным. Он погладил лоб Чимина и кивнул. Опыт прошлой течки, хоть и закончившийся благополучно, научил его быть начеку. Когда проснулся Чонгук, он не говорил ничего, просто лежал, свернувшись калачиком, и тихо скулил, прижимая руки к низу живота. Его тело, ещё не до конца оправившееся после первой, такой тяжёлой течки, реагировало на гормональные изменения острее. Его киска ныла и пульсировала, а по внутренней стороне бедра уже стекала первая, предательская капля смазки. Тэхён, увидев его состояние и встревоженное лицо Намджуна, всё понял. Течка наступила у них обоих. Синхронно. Первые часы были похожи на прошлый раз, но с одним ключевым отличием. Чимин и Чонгук не забивались в углы поодиночке. Они инстинктивно тянулись друг к другу. Сидя на диване, они прижимались боками, их руки находили и сжимали ладони друг друга. Когда судорога скручивала живот одному, второй тут же обнимал его, шепча утешительные слова. Их общая боль и общий дискомфорт создавали новую, невероятно прочную связь. Они понимали друг друга без слов. Им не нужно было объяснять, что такое эта ноющая пустота или этот мучительный зуд. Они чувствовали это одновременно. Когда боль стала невыносимой, они вместе, слёзно, умоляли своих папочек о помощи. И Намджун с Тэхёном действовали как одна команда. Они вместе готовили прохладные ванны, вместе уговаривали их принять лекарство, вместе укладывали их в большую кровать, создавая из одеял и подушок одно общее, безопасное гнездо. В самые тяжёлые моменты, когда жар и боль становились невыносимыми, Чимин и Чонгук не просто держались за руки. Они прижимались друг к другу так близко, как только могли, их горячие лбы соприкасались, а тихие стоны смешивались в один жалобный дуэт. Они были двумя половинками одного страдающего целого, и их взаимное присутствие было таким же лекарством, как и таблетки. Их папочки, наблюдая за этой картиной, испытывали не только боль и жалость, но и странную гордость. Их мальчики, их крошки, больше не были одиноки в своей агонии. У них был друг. Союзник. Тот, кто понимал их с полуслова, с полувзгляда. И все они знали — когда пик течки пройдёт и на смену боли придёт знакомое, всепоглощающее желание, они будут исследовать его уже не как две отдельные пары, а как единый организм, где каждый позаботится о каждом, и где удовольствие, как и боль, будет общим. Жар нарастал, превращаясь в огненную лихорадку, которая выжигала из мальчиков все мысли, оставляя лишь одно — всепоглощающую, выкручивающую боль. Спазмы, вначале редкие и терпимые, участились, становясь острыми и резкими, будто кто-то вонзал раскалённые ножи в низ их живота. Чимин, обычно более стойкий, зарылся лицом в подушку, подавляя крик, когда очередная судорога скрутила его. Его тело выгнулось, пальцы впились в простыни. Рядом Чонгук уже не мог сдерживаться — он тихо, но безутешно плакал, свернувшись калачиком и прижимая к животу плюшевого кролика, но даже он не мог унять эту внутреннюю агонию. Намджун и Тэхён, дежурившие рядом, мгновенно отреагировали на изменение в их состоянии. Они обменялись одним коротким, понимающим взглядом. Слова были не нужны. — Пришло время, малыши, — тихо сказал Намджун, его руки уже тянулись к аптечке, где лежали специальные свечи с сильным спазмолитиком и лёгким седативным эффектом. Тэхён кивнул, его движения были так же точны и выверены. Они работали в идеальной синхронности, как будто делали это всю жизнь. Они помогли мальчикам перевернуться на бока. Чимин и Чонгук, ослабленные болью, почти не сопротивлялись, лишь тихо хныкали, когда их пижамные штаны были осторожно стянуты. — Сейчас, котёнок, всего секундочка, — Намджун голосом, не терпящим возражений, но полным нежности, успокаивал Чимина, в то время как его пальцы, смазанные прохладным гелем, быстрым и точным движением ввели свечу. Ровно в тот же момент Тэхён проделал то же самое с Чонгуком.— Молодец, так хорошо, мой кролик, — шептал он ему в ухо, чувствуя, как напряжённое тельце под его руками слегка вздрагивает и затем обмякает. Сразу после этого, не давая мальчикам опомниться и снова погрузиться в пучину боли, обе руки папочек потянулись к тумбочкам. Оттуда они извлекли два утешительных предмета — пустышки. Не те, обычные, а специальные, ортодонтические, с более крупным сосочком, чтобы лучше успокаивать взрослеющих гибридов. Тёплые, знакомые силиконовые поверхности мягко коснулись губ Чимина и Чонгука. Инстинкт сработал мгновенно. Их рты сомкнулись вокруг пустышек, и они начали сосать — сначала прерывисто, сквозь всхлипы, а затем всё ритмичнее и спокойнее. Свечи внутри начали свою работу, понемногу снимая самые острые спазмы и окутывая воспалённые участки прохладным облегчением. А ритмичное, убаюкивающее сосание пустышек отвлекало мозг, помогая терпеть остаточную боль. Чимин и Чонгук лежали на боку, лицом друг к другу, их глаза, полные слёз, медленно закрывались. Их руки снова нашли друг друга и сплелись пальцами. Папочки сидели рядом, каждый со своим мальчиком, одна рука лежала на горячем лбу, а другая нежно гладила спину. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим, ритмичным посапыванием и звуком сосания. Боль отступала, уступая место истощённому, лекарственному покою. Это была не просто медицинская процедура. Это был тщательно отлаженный ритуал заботы, любви и защиты, где каждый знал свою роль. И в центре этого ритуала были двое малышей, которые, чувствуя двойную поддержку, наконец, могли позволить себе расслабиться и довериться своим папочкам, зная, что те не подведут. Лекарство и ритмичное сосание сделали своё дело. Острые спазмы сменились глубокой, тягучей болью, а затем и она начала отступать, оставляя после себя лишь изматывающую слабость и тяжёлый, влажный жар. Пустышки выпали из расслабленных ртов и мягко упали на простыни. Чимин и Чонгук лежали, почти без сознания, их дыхание стало ровнее, но всё ещё прерывистым. Они не спали, а существовали в неком подвешенном состоянии между агонией и забытьём. Именно в этот момент гормональный шторм внутри них начал менять свой характер. Боль не исчезла полностью, но её место начала занимать знакомая, томительная пустота. Жар под кожей перестал жечь и начал согревать, разливая по венам тягучую, сладкую тяжесть. Течка вступала в свою следующую, ещё более требовательную фазу — фазу желания. Чимин первым зашевелился. Он слабо потянулся, и его рука, вместо того чтобы сжать пальцы Чонгука, бессознательно скользнула вниз, к собственному влажному промежности. Тихий, похожий на мяуканье стон вырвался из его груди. Ему было пусто. Ужасно пусто. Чонгук, почувствовав его движение, тоже открыл глаза. Его взгляд был мутным, но в нём уже не было паники. Была та же самая, ещё не осознанная потребность. Он видел, как рука Чимина ласкает себя, и его собственная рука потянулась повторить это движение. Они лежали лицом к лицу, разделенные лишь небольшим пространством, и их пальцы, робко и неумело, начали тереть свои набухшие, чувствительные киски. Их стоны, тихие и стыдливые, теперь наполнялись не болью, а первыми проблесками пробуждающегося наслаждения. Их папочки, всё ещё сидевшие рядом, наблюдали за этой тихой, интимной сценой. Они не вмешивались. Они давали своим мальчикам время осознать новые ощущения, принять их. Намджун мягко положил руку на бедро Чимина, не останавливая его движений, а просто давая ему почувствовать своё присутствие. — Ничего стыдного, малыш, — тихо прошептал он. — Твоё тело знает, чего хочет. Тэхён сделал то же самое с Чонгуком, его ладонь легла на его дрожащий живот. — Позволь себе это, кролик, — его голос был густым и тёплым. — Мы здесь. Мы поможем. Чимин и Чонгук, под ободряющими взглядами и прикосновениями, продолжили. Их движения стали чуть увереннее, дыхание — чаще. Они смотрели друг на друга, и в их взглядах было взаимное понимание и поддержка. Они делали это вместе, как и всё в последнее время. И когда их тела начали напрягаться, а стоны стали громче и отчаяннее, Намджун и Тэхён уже были готовы. Они знали, что простой мастурбации будет недостаточно. Их мальчикам нужно было настоящее, глубокое наполнение. Но сейчас был момент для них. Для их первого, самостоятельного шага навстречу собственному желанию. И папочки дали им эту возможность, наблюдая с безграничной любовью и гордостью, как их крошки потихоньку открывают для себя новые грани удовольствия, держась за руки и не сводя друг с друга доверчивых, полных желания глаз. Тихие, прерывистые стоны мальчиков постепенно набирали силу, наполняя комнату гулом нарастающего напряжения. Их пальцы двигались быстрее, тела выгибались, а взгляды, полные немого вопроса и мольбы, были прикованы к своим папочкам. Они подошли к краю, но не могли переступить его в одиночку. Им нужна была их сила, их руководство. Намджун и Тэхён поняли это без слов. Медленно, чтобы не спугнуть хрупкий момент, они сменили положение. Они легли между мальчиками, лицом к ним, превратив их интимный дуэт в тесный квартет. Большие, тёплые ладони папочек осторожно отодвинули дрожащие руки мальчиков и заняли их место. Чимин ахнул, когда пальцы Намджуна коснулись его влажной, пульсирующей плоти, а Чонгук вздрогнул и прижался к Тэхёну, когда его пальцы начали нежно, но уверенно исследовать его воспалённую киску. — Вот так, детки, — низко прошептал Намджун, его палец скользнул внутрь Чимина, заставляя того застонать и вцепиться ему в плечо. — Доверься мне. Я сделаю всё как надо. — Мы позаботимся о вас, — добавил Тэхён, вводя в Чонгука сначала один, а затем два пальца, растягивая его нежные, тёплые стенки. — Просто расслабьтесь и чувствуйте. Они двигались в идеальной синхронности, как дирижёры, управляющие одним оркестром. Их пальцы скользили внутри мальчиков, находя те самые чувствительные точки, которые заставляли их кричать, их большие пальцы круговыми движениями терли их набухшие клиторы. Чимин и Чонгук полностью отдались этому. Они плакали, но слёзы были от удовольствия и облегчения. Они мяукали и скулили, но это были звуки благодарности. Их тела, так долго мучимые болью и пустотой, наконец получали то, чего так отчаянно хотели — умелые, любящие прикосновения, которые не просто утоляли зуд, а дарили всепоглощающее наслаждение. Они смотрели друг на друга поверх плеч своих папочек, и их взгляды говорили: «Смотри, мы не одни. Всё хорошо». Намджун и Тэхён, чувствуя, как тела мальчиков начинают напрягаться, готовые к кульминации, наклонились и захватили их рты в глубокие, влажные поцелуи, заглушая их крики. Оргазм накатил на Чимина и Чонгука одновременно, волной, вырывающейся из самой глубины их существ. Их тела затряслись в немых конвульсиях, соки мощно хлынули на пальцы их папочек, а в горле застряли переломленные, сдавленные стоны экстаза. Когда последние спазмы удовольствия отступили, мальчики обмякли, полностью обессиленные. Их папочки осторожно извлекли пальцы и нежно прижали их к себе, покрывая их лица, шеи и плечи нежными, хвалебными поцелуями. — Хорошие мальчики, — приговаривал Намджун, целуя веко Чимина. — Так хорошо для меня. — Мои храбрые малыши, — шептал Тэхён, обнимая Чонгука. — Вы справились. В комнате воцарилась тишина, наполненная лишь тяжёлым, удовлетворённым дыханием. Боль и напряжение ушли, сменившись глубоким, сладким покоем. И все четверо знали — это была лишь первая ласточка. Впереди их ждали долгие часы течки, но теперь они были готовы встретить их вместе, как одна семья, где любовь и забота были самым сильным лекарством. --- Спустя несколько дней, наполненных жаром, страстью и нежностью, буря наконец утихла. Течка отступила так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь приятную усталость во всех мышцах и непривычную тишину в теле. Однажды утром Чонгук проснулся и понял, что внизу живота больше нет ни боли, ни томления, ни этого всепоглощающего желания. Было лишь лёгкое, пустое затишье. Он лежал, прислушиваясь к этому новому ощущению, и его мысли, обычно такие простые и направленные на сиюминутные потребности, вдруг устремились вперёд. Он смотрел на Тэхёна, который спал рядом, на его спокойное, сильное лицо, и в его сердце зародилось новое, незнакомое чувство — не просто любовь или привязанность, а нечто более глубокое, инстинктивное. Он представил маленькие ручки, которые будут хватать его за палец. Представил смех, который будет наполнять их дом. Представил, как Тэхён будет держать на руках что-то хрупкое и бесконечно дорогое, созданное их любовью. «Я хочу родить ему ребёнка», — пронеслось в его голове с такой ясностью, что он сам испугался. Это желание было таким же естественным и непреложным, как потребность дышать. Он хотел дать Тэхёну продолжение. Хотел, чтобы их странная, прекрасная семья стала ещё больше. В это же утро Чимин, потягиваясь в своей части огромной кровати, почувствовал не физическую пустоту, а интеллектуальную. Его мир, который последние месяцы вращался вокруг Намджуна, их отношений вчетвером и буйства гормонов, вдруг показался ему... маленьким. Он вспомнил, как Намджун иногда рассказывал ему о своих бизнес-проектах, о сложных концепциях, о мире за стенами их дома. И Чимину стало интересно. Он взял свой планшет и начал листать сайты. Он наткнулся на страницу местного колледжа, где были программы по дизайну и искусству. Он смотрел на картины, на эскизы, на фотографии счастливых студентов, и в его груди что-то щёлкнуло. Он представил себя с папкой для чертежей, за мольбертом, среди людей, которые учатся и создают что-то новое. «Я хочу учиться», — подумал он с удивлением. Он хотел понять этот большой мир. Хотел стать умнее, интереснее, чтобы не просто быть красивой игрушкой Намджуна, а человеком, с которым тому будет действительно интересно. За завтраком, когда все уже собрались за столом, повисло неловкое молчание. Чимин и Чонгук переглядывались, оба полные новых, важных мыслей. Наконец, Чонгук откашлялся.— Тэхён-сси... — начал он, глядя на свои руки. — Я... я кое-что понял. Я хочу... — он сделал глубокий вдох. — Я хочу родить тебе ребёнка. Тэхён, подносивший ко рту чашку, замер. Его глаза расширились от изумления, а затем наполнились такой тёплой, бездонной нежностью, что Чонгук почувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза. — Малыш... — прошептал Тэхён, его голос дрогнул. — Ты уверен? Чонгук кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В этот момент Чимин, воодушевлённый смелостью друга, тоже заговорил, обращаясь к Намджуну:— Папочка, а я... я хочу поступить в колледж. На курсы по дизайну. Я хочу учиться. Намджун смотрел на него с нескрываемым удивлением, которое быстро сменилось гордостью. Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Это замечательная идея, котёнок, — сказал он. — Я тебя полностью поддержу. В воздухе повисла пауза, наполненная осознанием значимости момента. Их «крошки» выросли. Их мечты вышли за рамки постели и уютного гнёздышка. Один мечтал о материнстве, о создании новой жизни. Другой — о знаниях, о самореализации. Намджун и Тэхён переглянулись, и в их взгляде было одно и то же: безграничная любовь и поддержка. — Значит, так, — Намджун отложил салфетку, его голос приобрёл деловой тон, но глаза сияли. — Мы начинаем две новые масштабные операции. «Аист» — для наших кроликов, и «Знание» — для нашего котика. Тэхён рассмеялся и обнял Чонгука, прижимая его к себе.— Я не могу представить ничего лучше, — прошептал он ему в ухо. Их странная, чудесная семья стояла на пороге новой главы. Главы, где любовь будет измеряться не только страстью и заботой, но и поддержкой самых смелых мечтаний друг друга. И все они были готовы к этому. Вместе. Слова, прозвучавшие за завтраком, не растворились в воздухе, а стали катализатором бурной деятельности. Пентхаус Намджуна на несколько недель превратился в штаб по реализации двух грандиозных «операций». Тэхён с головой погрузился в исследования. Он изучил всё, что можно было найти о беременности гибридов, нанял лучших ветеринаров-репродуктологов и специалистов по гибридологии для консультаций. Он водил Чонгука на бесчисленные обследования, чтобы убедиться, что его тело готово к такой нагрузке после недавней тяжёлой течки. Чонгук, вдохновлённый серьёзностью Тэхёна, старался изо всех сил. Он принимал прописанные витамины, терпел все процедуры и с замиранием сердца слушал, как врачи говорят о его фертильности и оптимальных циклах. Его робкая мечта начала обретать реальные очертания, и это одновременно пугало и восхищало его. Тем временем Намджун взял на себя роль образовательного спонсора. Он лично отобрал несколько престижных колледжей с сильными программами по искусству и дизайну, договорился о частных вступительных экзаменах для Чимина и нанял ему репетиторов, чтобы подтянуть общеобразовательные предметы. Чимин, который сначала просто смущался, глядя на толстые учебники, неожиданно для себя увлёкся. Он обнаружил, что у него хорошее чувство цвета и композиции, и с жадностью впитывал знания по истории искусств. По вечерам он мог часами сидеть с Намджуном, показывая ему свои эскизы и обсуждая идеи для вступительного проекта. В его глазах зажёгся новый огонёк — огонёк амбиций и любопытства. Несмотря на то, что их цели были разными, Чимин и Чонгук стали главной поддержкой друг для друга. Когда Чонгук уставал от бесконечных анализов, Чимин садился рядом и рассказывал ему о забавных случаях с репетитором или о новых интересных фактах, которые он узнал. Когда Чимин паниковал перед пробным экзаменом, Чонгук молча держал его за руку и приносил ему чай с мёдом. Их папочки, наблюдая за этой взаимной поддержкой, только укреплялись в мысли, что поступили правильно. Они видели, как их мальчики взрослеют не по дням, а по часам, обретая не только новые мечты, но и ответственность. Однажды вечером, спустя месяц подготовки, они все снова собрались в гостиной. Стол был завален не сладостями, а брошюрами колледжей, медицинскими отчётами и эскизами Чимина. — Итак, — Намджун разгладил рукой документ с гербом колледжа. — Завтра Чимин сдаёт вступительный экзамен. А через неделю у Чонгука начинается тот самый благоприятный цикл для зачатия. Он посмотрел на Тэхёна, потом на мальчиков. В воздухе висела торжественная, немного тревожная тишина. — Мы готовы? — спросил Тэхён, его взгляд скользнул по Чонгуку, полный любви и решимости. Чимин выпрямил плечи и кивнул, стараясь выглядеть уверенно.— Готов. Чонгук, прижимая к груди медицинскую карту, тихо, но чётко ответил:— Я тоже. В эту ночь они легли спать, ощущая не просто усталость, а предвкушение грядущих перемен. Их семья стояла на пороге двух великих начинаний. И каким бы ни был результат, они знали, что пройдут через это вместе, как и через всё остальное — поддерживая, любя и веря в каждого. --- День вступительного экзамена выдался напряжённым. Чимин уехал в колледж в сопровождении Тэхена, а Чонгук, оставшись с Тэхёном, нервничал за друга, будто это ему предстояло пройти испытание. Чтобы отвлечься, он решил прогуляться в ближайшем сквере. Тем временем Чимин, выйдя из аудитории, чувствовал себя так, будто парил над землёй. Он справился! Задачи были сложными, но он вспомнил всё, что учил с репетитором. Первым, кого он увидел в холле, был не Намджун, который разговаривал с приемной комиссией, а Тэхён, приехавший поддержать его «за компанию». — Тэхён-сси! — Чимин, не сдерживаясь, бросился к нему, его глаза сияли. — Я думаю, у меня получилось! Последняя задача была самой сложной, но я вроде бы всё правильно решил! Тэхён, тронутый его искренним порывом и тем, что Чимин первым поделился с ним радостью, широко улыбнулся и обнял его. — Я никогда не сомневался в тебе, малыш. Ты умница. В этот самый момент телефон Тэхёна вибрировал. На экране горело имя Намджуна. Он поднял трубку, и его улыбка мгновенно исчезла. — Что случилось? — спросил Чимин, насторожившись. — Чонгук, — Тэхён уже двигался к выходу, его лицо было напряжённым. — Он упал в парке. Кажется, вывихнул лодыжку. Он в панике и плачет. --- Чонгук сидел на земле, прислонившись к скамейке, и тихо рыдал. Боль в голеностопе была острой и пугающей. Вокруг него уже собралось несколько человек, предлагающих помощь, но он лишь качал головой, сжимая в дрожащей руке телефон. В его панике и боли единственным якорем, единственным именем, которое пришло ему на ум, было не Тэхёна, а… — Намджун-сси… — он всхлипнул в трубку, едва связывая слова. — Я упал… Ноге больно… Помогите, пожалуйста… Через пятнадцать минут к скамейке, раздвигая толпу, подошли его парни. Намджун, который был ближе, примчался первым на своей машине, а следом подоспели Тэхён и Чимин. Намджун, не задавая лишних вопросов, сразу же опустился на колени перед плачущим Чонгуком. Его большие, уверенные руки осторожно ощупали распухшую лодыжку. — Всё в порядке, малыш, всё в порядке, — его голос был спокойным и властным, немедленно вселяя в Чонгука долю уверенности. — Простой вывих. Сейчас мы тебя домой доставим. Он легко, как перышко, поднял Чонгука на руки, не дав ему сделать ни шагу. Тэхён в это время уже расчищал им путь к машине, а Чимин, бледный от переживаний за друга, нёс его брошенную куртку и пакет с водой. В машине Чонгук, всё ещё всхлипывая, сидел на заднем сиденье, прижавшись к Намджуну, в то время как Тэхён вёл автомобиль, а Чимин сзади держал его за руку. Дома Намджун уложил Чонгука на диван, зафиксировал ногу, приложил лёд и дал обезболивающее. Всё это время Тэхён стоял рядом, его лицо выражало не ревность, а глубочайшую благодарность. Он видел, как Намджун заботился о его мальчике с той же нежностью и компетентностью, с какой заботился бы о Чимине. А Чимин сидел на полу у дивана, положив голову на подушку рядом с Чонгуком, и тихо рассказывал ему о своём экзамене, пытаясь отвлечь его от боли. В этот момент, глядя на эту картину, все они наконец-то поняли это с кристальной ясностью. Они были не двумя парами, делившими одно пространство. Они не были даже «четверными» отношениями в привычном смысле. Они были одним целым. Четырьмя частями одного организма. Чимин мог искать поддержки у Тэхёна. Чонгук мог в панике звонить Намджуну. Намджун мог заботиться о Чонгуке, как о своём собственном. Тэхён мог гордиться успехами Чимина, как своими. Их любовь и забота перестали быть парными. Они стали общим ресурсом, циркулирующим между ними всеми, не знающим границ и условностей. Тэхён подошёл к дивану и сел рядом с Намджуном, положив руку ему на плечо. — Спасибо, — тихо сказал он. — Что приехал к нему. — Он наш, — просто ответил Намджун, его взгляд скользнул по Чимину, притихшему у ног Чонгука, потом по самому Чонгуку, который, наконец, успокоился и дремал. — Все они наши. Да. Все. Один за всех, и все за одного. Их семья была странной, непохожей на другие, но она была идеальной в своей уникальности. И они наконец осознали это в полной мере. Не через страсть, а через простой, бытовой кризис, который показал им истинную глубину их связи. Вечером того же дня атмосфера в пентхаусе была одновременно праздничной и напряжённой. Пришло официальное письмо — Чимин поступил! Он прыгал на одной ноге по гостиной, размахивая распечаткой, его счастью не было границ. Намджун заказал его любимую пиццу и огромный торт, а Тэхён достал бутылку игристого сидра, чтобы все могли отметить. Чонгук, устроенный на диване с зафиксированной на подушках ногой, изо всех сил старался разделить радость друга. Он улыбался, хлопал в ладоши, когда Чимин кричал «ура!», и даже попробовал кусочек пиццы. Но внутри у него всё сжималось. Он смотрел на сияющего Чимина, который делал огромный шаг вперёд в своей жизни, и чувствовал, как его собственная заветная мечта ускользает. Врач, которого вызвали старшие, пока обрабатывал его лодыжку, сказал, что на полное восстановление уйдёт минимум две-три недели. А тот самый, высчитанный с такой тщательностью, благоприятный для зачатия цикл начинался ровно через неделю. «Я всё испортил», — стучало в его висках. Он был таким глупым! Не мог просто посмотреть под ноги! Из-за своей невнимательности он упускает тот самый шанс, к которому они так готовились. Он подвёл Тэхена. Он подвёл их общую мечту. Слёзы подступили к горлу, но он сглотнул их, заставляя себя улыбаться. Он не хотел омрачать праздник Чимина. Это был его день, его победа. Когда торт был съеден и первые восторги немного поутихли, Чимин устроился на ковре рядом с диваном и с упоением начал рассказывать Чонгуку о своих планах на учёбу. Но он скоро замолчал, приглядевшись к другу. — Чонгук-а, ты плачешь? — тихо спросил он. Все взгляды устремились на кролика. Чонгук отчаянно тряс головой, вытирая ладонью предательские слёзы. — Нет... это просто... нога болит, — пробормотал он, отводя взгляд. Но Тэхён, знавший каждую чёрточку его лица, понял, что дело не в боли. Он подошёл и сел на край дивана, его взгляд был мягким, но настойчивым. — Малыш, что случилось? Правда. Ты можешь нам сказать. Под напором всеобщего внимания и тёплой заботы в голосе Тэхёна, оборона Чонгука рухнула. Он разрыдался, уткнувшись лицом в подушку. — Я в-всё испортил! — всхлипывал он. — Из-за м-меня мы пропустим цикл! Я такой неосторожный... т-так глупо... теперь придётся ждать ещё целый месяц! А вдруг... а вдруг ничего не получится вообще? Его слова повисли в воздухе, и все наконец поняли истинную причину его горя. Это была не просто боль от травмы. Это было крушение надежд, которые он так лелеял, и мучительное чувство вины. Наступила тишина, которую первым нарушил не Тэхён, а Намджун. — Чонгук, — сказал он твёрдо. — Ты слушаешь меня? Зачатие — это не поезд, который отправляется по расписанию раз в месяц. Это путешествие. И да, иногда в путешествии бывают незапланированные остановки. Это нормально. Тэхён обнял его, прижимая к себе. — Он прав, малыш. Месяц — это ничего. Мы ждали тебя всю жизнь, мы можем подождать ещё немного. Твоё здоровье — вот что сейчас важнее всего. Никто не винит тебя. И уж тем более ты не должен винить себя. Чимин забрался на диван с другой стороны и обнял Чонгука за плечи. — Мы всё равно попробуем в следующий раз! Вместе! А пока я буду тебе всё рассказывать про колледж, и время пролетит незаметно! Чонгук, всё ещё плача, смотрел на них — на Тэхёна, который смотрел на него с бесконечной любовью, на Намджуна, чьи слова несли уверенность, и на Чимина, чья поддержка была такой простой и искренней. Его чувство вины начало таять, сменяясь горьким, но облегчающим осознанием: его не осуждают. Его любят. Его мечту не отменяют — её просто откладывают. Он кивнул, снова вытирая слёзы, но на этот раз его улыбка была чуть менее несчастной. — Х-хорошо, — прошептал он. — Я... я подожду. И в тот вечер они праздновали не только поступление Чимина, но и новое, ещё более глубокое понимание внутри их странной семьи. Они учились поддерживать друг друга не только в радости, но и в разочаровании, принимая неудачи как часть их общего пути.—––Недели, проведенные Чонгуком на «больничном», стали временем глубокого переосмысления. Лежа на диване с загипсованной ногой, наблюдая за тем, как Намджун помогает Чимину с домашними заданиями, а Тэхён нежно заботится о нём самом, он видел их семью в новом свете. Грани между «твой» и «мой» окончательно стёрлись. Намджун был его Папочкой не в меньшей степени, чем Тэхён. И эта мысль, сначала пугающая, постепенно стала казаться ему единственно верной. Однажды, оставшись один, он набрал номер их семейного врача-репродуктолога. Сердце его бешено колотилось. — Доктор, это Чонгук, — тихо сказал он. — У меня... гипотетический вопрос. Если... если у гибрида будет два партнёра... оба мужчины... возможно ли... чтобы ребёнок был... от них обоих? Он зажмурился, ожидая услышать что-то о биологической невозможности. Но ответ врача ошеломил его. — Теоретически — да, Чонгук-сси, при определённых условиях и с использованием современных репродуктивных методик, — прозвучал спокойный профессиональный голос. — Если оба партнёра примут участие в процессе зачатия, и их генетический материал будет смешан перед имплантацией, эмбрион может унаследовать черты обоих. Это сложная и редкая процедура, но для вашего случая, с вашим уникальным гибридным статусом, мы могли бы её рассмотреть. Чонгук опустил телефон, его ум пульсировал от услышанного. Это было возможно. Он мог бы подарить свою мечту не только Тэхёну, но и Намджуну. Он мог бы создать ребёнка, который будет плотью от плоти их общей, странной, чудесной семьи. Мысль созревала в нём несколько дней, пока его нога окончательно не зажила. И когда в пятницу вечером они все вчетвером устроили особенный ужин в честь его выздоровления, Чонгук понял, что настало время. Они сидели за столом, уставленным его любимыми блюдами, смеялись, делились планами. И когда наступила небольшая пауза, Чонгук отложил вилку. Его пальцы слегка дрожали. — Я... я хочу кое-что сказать, — начал он, и его тихий, но твёрдый голос привлёк всеобщее внимание. Все взгляды устремились на него. Тэхён с нежностью, Намджун с лёгким любопытством, Чимин с поддержкой. — Я долго думал... о ребёнке, — продолжил Чонгук, глядя на свои руки, а затем подняв глаза сначала на Тэхёна, потом на Намджуна. — И я понял. Я не хочу, чтобы он был только от одного из вас. Я хочу... — он сделал глубокий вдох, собираясь с духом. — Я хочу, чтобы наш ребёнок был... от вас обоих. Чтобы он был частью каждого из нас по-настоящему. Я поговорил с врачом. Он сказал, что это возможно. Он выпалил последнюю фразу и замер, боясь увидеть в их глазах шок, непонимание или отторжение. Тишина, повисшая за столом, была оглушительной. Даже Чимин застыл с открытым ртом. Первым пришёл в себя Тэхён. Он не выглядел шокированным. Он выглядел... тронутым до глубины души. Его взгляд, полный изумления и нежности, перешёл с Чонгука на Намджуна. Намджун медленно отпил воды, его аналитический ум, должно быть, уже обрабатывал медицинские и этические аспекты. Но когда он опустил стакан, в его глазах не было расчета. Было то же самое, глубокое, безмолвное удивление и... зарождающаяся надежда. — Ты уверен в этом, малыш? — тихо спросил Намджун. Его голос был ровным, но в нём слышалось волнение. — Это будет очень ответственный шаг. Для всех нас. — Я никогда не был так уверен ни в чём, — с жаром прошептал Чонгук. — Вы оба... вы оба мои Папочки. Я хочу, чтобы наш ребёнок знал это с самой первой секунды. Не на словах, а в самой своей крови. Чимин, наконец, выдохнул и разрыдался, но это были слёзы счастья. Он вскочил и обнял Чонгука. — Это самая красивая идея на свете! — всхлипывал он. — Наш общий малыш! Тэхён протянул руку через стол и сжал руку Намджуна. Это был не просто жест. Это было соглашение. Принятие. — Значит... — Тэхён улыбнулся, его глаза блестели. — Мы начинаем новую операцию? «Двойной аист»? Намджун рассмеялся, низко и счастливо, и кивнул. — Похоже на то. В тот вечер их семья сделала ещё один, невероятный шаг вперёд. Они решили не просто жить вместе и любить друг друга. Они решили буквально смешать свою кровь, свои гены, чтобы создать новую жизнь, которая станет самым настоящим воплощением их уникальной, всеобъемлющей любви. И в глазах каждого из них горела решимость пройти этот путь до конца. Вместе. Медицинская подготовка оказалась куда более сложной, чем Чонгук мог представить. Два раза в день — утром и вечером — ему делали внутримышечные инъекции специальных гормональных препаратов. Уколы были болезненными, лекарство жглось, оставляя после себя долгое, ноющее ощущение и синяки на его бледных, хрупких бёдрах. Но Чонгук держался. Он стискивал зубы, впивался в простыни и героически терпел, глядя в глаза то Тэхёну, то Намджуну, которые по очереди делали ему эти уколы. Для него это было не просто лечение. Это был его вклад в их общую мечту. После каждого укола он инстинктивно искал утешения. Иногда он прижимался к Тэхёну, зарываясь носом в его шею, и тот носил его на руках по дому, пока боль не утихала. Иногда он шёл к Намджуну, и тот, не отрываясь от работы, одной рукой обнимал его, а другой продолжал печатать, его спокойное, уверенное присутствие действуя лучше любого обезболивающего. Он полностью перестал стесняться своей потребности в ласке. Это стало новой нормой — видеть, как Чонгук, хмурый и понурый, бредёт после укола в кабинет к Намджуну или прижимается к Тэхёну на кухне. Однажды вечером, после особенно болезненной инъекции, которую сделал Тэхён, тому пришлось срочно уехать, чтобы забрать Чимина из колледжа. Чонгук остался один. Боль в бедре пульсировала, а по дому поползли тени одиночества. Ему стало грустно и немного страшно. Он постоял в тишине гостиной, затем, поддавшись порыву, побрёл в кабинет Намджуна. Дверь была приоткрыта. Намджун сидел за компьютером, его профиль был освещён холодным светом монитора. Чонгук постучал костяшками пальцев в дверь, не заходя.— Намджун-сси? — его голос прозвучал тихо и неуверенно. Намджун обернулся, снял очки.— Входи, малыш. Что-то случилось? Чонгук переступил порог, нервно теребя край свитера.— Нет... просто... — он опустил взгляд. — Тэхён-сси уехал, а мне... немного грустно. И нога ноет. Он сделал паузу, собираясь с духом, и выпалил свою просьбу, глядя в пол:— Можно я... я посижу у вас на коленях? Тихо. Я не буду мешать. Просто... посижу. Он ждал, что Намджун, всегда такой собранный и деловой, вежливо откажет или предложит ему просто сесть в кресло рядом. Но Намджун отодвинулся от стола и мягко похлопал себя по бедрам.— Конечно, можно. Иди сюда. Облегчение волной накатило на Чонгука. Он подошёл и осторожно устроился на его коленях, боком, прижимаясь к его тёплой, твердой груди. Намджун обнял его одной рукой, притянул ближе, а другой снова взял мышь. — Устройся поудобнее, — тихо сказал он, и его голос гудел у самого уха Чонгука. Чонгук закрыл глаза. Боль в бедре понемногу отступала, растворяясь в чувстве полной безопасности и покоя. Он слышал ровный стук сердца Намджуна, чувствовал его дыхание. Он сидел, совершенно расслабившись, и наблюдал, как на мониторе двигаются цифры и графики. Он не понимал их, но ему было неважно. Он был там, где ему было нужно. Его Папочка работал, а он был просто рядом, как самая большая и самая важная ценность. Он не знал, сколько времени прошло, когда услышал шаги в прихожей и радостный голос Чимина. Но он не торопился вставать. И Намджун не торопился его отпускать. Тэхён, заглянув в кабинет, застыл на пороге с улыбкой. Он увидел свою вторую половинку — Чонгука — мирно спящего на коленях у Намджуна, который, не прерывая работы, нежно гладил его по спине. Никакой ревности. Только глубокая, безмятежная благодарность. Их семья работала. И в этом простом, тихом моменте — уставшем мальчике на коленях у одного папочки, пока другой был в отъезде, — была её настоящая, неколебимая сила Связь между Тэхёном и Чимином, которая всегда была тёплой и более братской, постепенно начала менять свои очертания. Тэхён, видя, как Чимин с упоением погружается в учёбу, начал испытывать к нему не только отеческую нежность, но и искреннее восхищение. А Чимин, в свою очередь, всё больше ценил в Тэхёне не просто «папочку своего друга», а умного, интересного мужчину, с которым можно было обсудить что угодно — от нового проекта до глупой комедии. Идея пришла Тэхёну спонтанно. Узнав, что у Чимина в колледже выдался свободный день, а Намджун будет занят важными переговорами, он предложил: — А не хочешь сходить куда-нибудь? Только мы вдвоём? В тот новый арт-хаус кинотеатр, что ты хотел посмотреть? Чимин сначала опешил, а затем его лицо озарила сияющая улыбка. Это было свидание. Настоящее свидание с Тэхёном! — Да! — ответил он, почти подпрыгнув от восторга. — Конечно, хочу! Тем временем дома Чонгук, оставшись наедине с Намджуном, чувствовал себя немного потерянным. Тэхён был его главной опорой, его безопасной гаванью. Но с тех пор как он разрешил себе искать утешения у Намджуна, в его душе поселилось новое спокойствие. Сегодня его беспокоило не больное бедро, а кое-что другое. Он подошёл к кабинету, где Намджун, закончив с переговорами, просматривал документы. — Намджун-сси? — тихо позвал он. — Да, малыш? — Намджун отвлёкся от экрана. — У меня... у меня ушки пыльные, — Чонгук потрогал кончики своих длинных, бархатистых ушей. — Я очень не люблю, когда в шерсти есть пыль. Но... — он замялся, его взгляд стал несчастным. — Но я очень боюсь их мыть. Я боюсь, что вода попадёт внутрь, и будет жечь, и будет больно. Он произнёс это с такой детской, уязвимой искренностью, что Намджун тут же отложил все дела. Это была не капризная просьба. Это был крик о помощи, доверенный ему, а не Тэхёну. — Хочешь, я помогу тебе? — мягко предложил Намджун. — Я буду очень-очень осторожен. Никакая вода внутрь не попадёт. Обещаю. На лице Чонгука расцвела робкая надежда. — Правда? Вы не против? Вы же не заняты? — Для тебя я всегда свободен, — Намджун встал и протянул ему руку. — Пойдём в ванную. Сделаем твои ушки самыми чистыми на свете. --- Тем временем Тэхён и Чимин сидели в уютном кафе после кино. Чимин болтал без умолку, разбирая фильм по косточкам, а Тэхён слушал его с улыбкой, думая, как сильно этот мальчик вырос и как он светится изнутри, говоря о том, что ему действительно интересно. Это было их время. Особенное. И оба чувствовали, как между ними протягивается новая, тёплая ниточка понимания и влечения. --- Дома Намджун усадил Чонгука на табурет в ванной, застелив пол полотенцами. Он налил в тазик тёплой воды, взял специальный мягкий шампунь для гибридов и безворсовую салфетку. — Закрой глаза и расслабься, — тихо сказал он, и его голос был таким же надёжным, как его руки. Чонгук зажмурился, вверяя себя в руки Намджуна,он чувствовал, как нежные, но уверенные пальцы Намджуна обрабатывают каждую складочку его ушей, смывая пыль пеной. Он был так сосредоточен, так осторожен, что Чонгук не почувствовал ни капли дискомфорта. Ни одна капля воды не затекла куда не следует. А когда Намджун начал сушить его ушки самым слабым напором тёплого воздуха из фена, это и вовсе напомнило приятный массаж. Чонгук даже начал тихо мурлыкать, совсем как котёнок. — Вот и всё, — Намджун отложил фен и провёл рукой по идеально чистым, пушистым ушкам. — Видишь? Всё обошлось. Чонгук открыл глаза и посмотрел на своё отражение в зеркале, а потом на Намджуна. Его глаза сияли благодарностью. — Спасибо, Папочка, — прошептал он, и в этом слове не было ни капли неуверенности. Оно звучало так же естественно, как когда он обращался к Тэхёну. В этот момент дверь открылась, и вернулись сияющие Тэхён и Чимин. Увидев картину в ванной — Чонгука с чистыми, торчащими ушками и Намджуна с полотенцем через плечо, — они застыли. Чимин рассмеялся:— Вау, Чонгук-а, ты сияешь! Тэхён же подошёл и поцеловал Чонгука в макушку, а затем посмотрел на Намджуна. В его взгляде не было ревности. Была глубокая, безмолвная благодарность. — Спасибо, что позаботился о нём, — сказал он. — Всегда, — просто ответил Намджун. В тот вечер, лёжа в постели, Чонгук прижимался к Тэхёну, а Чимин — к Намджуну. Но это были не две отдельные пары. Это была одна семья. Семья, где каждый мог позаботиться о каждом, где любовь и доверие не знали границ и где даже мытьё ушек могло стать актом глубочайшей близости и принятия. --- Прошло несколько недель с момента той памятной вечеринки, и Чонгук снова начал чувствовать знакомые, едва уловимые сигналы. Сначала это была лишь лёгкая, почти мимолётная усталость по утрам. Затем — обострившееся обоняние, заставлявшее его морщить нос от резких запахов. А потом пришло и оно — то самое, томительное тепло в самом низу живота, едва заметная пульсация, которая с каждым днём становилась всё настойчивее. На этот раз не было страха или паники. Было трепетное, почти благоговейное ожидание. Он знал, что это значит. Его тело готовилось к зачатию. К тому самому, желанному зачатию от двоих его любимых мужчин. Однажды вечером, когда они все вчетвером собрались в гостиной, Чонгук отложил книгу, которую листал, сидя у камина, и обвёл взглядом своих партнёров. — Она скоро, — тихо, но чётко произнёс он. В комнате сразу же воцарилась внимательная тишина. — Течка. Я чувствую. Тэхён и Намджун переглянулись. В их взглядах не было тревоги, лишь сосредоточенная готовность и та самая, знакомая теперь нежность. — Спасибо, что предупредил нас, малыш, — сказал Намджун, его голос был спокоен и обволакивающ. — Пожалуйста... — Чонгук посмотрел на них умоляюще. — не уходите надолго. Никуда. Я... я не хочу оставаться один. Совсем. Он не боялся боли или дискомфорта. Он боялся одиночества в этот важный, интимный момент своей жизни. Ему нужна была их энергия, их присутствие, их двойная защита. — Мы никуда не денемся, — Тэхён тут же подошёл к нему, сел на подлокотник кресла и обнял его за плечи. — Я отменил все встречи на следующую неделю. — И я делегировал все срочные проекты, — добавил Намджун. — Мы полностью в твоём распоряжении. С этого дня жизнь в их доме плавно перетекла в особый, почти ритуальный режим. Чонгук, как раньше, перестал стесняться своей потребности в близости. Но теперь это была не просто потребность в утешении, а глубокая, инстинктивная тяга к своим избранникам. Он стал их тенью. Если Намджун работал в кабинете, Чонгук усаживался на диване у него за спиной, иногда просто сидел, иногда тихо читал, иногда просто дремал, насыщаясь его спокойной, уверенной аурой. Его присутствие было безмолвной просьбой: «Я здесь. Я нуждаюсь в тебе». Если Тэхён занимался на кухне, Чонгук приходил и обнимал его сзади, прижимаясь щекой к его спине, вдыхая его запах. Тэхён не отстранялся, а просто продолжал своё дело, одной рукой помешивая еду, а другой прикрывая руки Чонгука на своём поясе. Даже с Чимином, который был поглощён учёбой, Чонгук искал тактильного контакта. Они могли сидеть рядом на диване, прижавшись плечом к плечу, и этого простого соприкосновения было достаточно, чтобы унять внутреннее беспокойство Чонгука. Он стал живым, дышащим центром их маленькой вселенной. Мужчины интуитивно подстраивались под его ритм, чувствуя, как его внутренний жар нарастает с каждым часом. Они не докучали ему вопросами, не требовали ничего. Они просто были рядом. Готовые в любой момент поймать его, обнять, утешить или удовлетворить его потребности. И Чонгук, купаясь в этой всеобъемлющей заботе, чувствовал, как его страх растворяется, сменяясь твёрдой уверенностью. Он был не просто любим. Он был защищён. Он был частью целого. И в объятиях своих двоих мужчин он был готов встретить всё, что уготовила ему природа, чтобы подарить им самое большое чудо. --- Первая волна накатила внезапно, как и предчувствовал Чонгук. Это была не та всепоглощающая, режущая боль, что бывала раньше, а скорее глубокая, тупая и ноющая тяжесть в самой глубине, в матке. Ощущение было неприятным, изматывающим, заставляющим ёрзать и не находить себе места. Он лежал на диване в гостиной, свернувшись калачиком, и его обычно спокойное лицо было искажено лёгкой гримасой раздражения. Всё было не так. Подушка была слишком мягкой, одеяло — слишком колючим, свет из окна — слишком ярким. Тэхён, читавший рядом, сразу заметил изменение в его состоянии.— Малыш? Начинается? — тихо спросил он, откладывая книгу. Чонгук лишь жалобно хныкнул в ответ и прижал руки к низу живота.— Ноет... — проскулил он. — Там всё тянет и ноет... Неприятно... Он был капризным, как ребёнок, и сам это понимал, но не мог с собой ничего поделать. Его тело требовало внимания и комфорта, и он был намерен это получить. — Грелку... — потребовал он, глядя на Тэхёна влажными, несчастными глазами. — Хочу тёплую грелку. И... и коктейль. Из того сладкого сиропа. С колотым льдом. Много льда. Его тон был не просящим, а почти командным. Гормоны диктовали ему свои условия, и он им подчинялся. Тэхён, вместо того чтобы улыбнуться его капризам, тут же поднялся, его лицо стало серьёзным и собранным.— Сейчас же, кролик. Грелку и коктейль. Пока Тэхён хлопотал на кухне, грея грелку и с грохотом колотя лёд, в гостиную вошёл Намджун. Он одним взглядом оценил ситуацию — свернувшегося на диване Чонгука с несчастным лицом — и без лишних слов подошёл к нему. Он сел рядом и начал медленно, с небольшим нажимом, массировать его поясницу и низ живота через одеяло. Его пальцы знали, куда надавить, чтобы немного ослабить тянущее ощущение. Чонгук издал тихий, облегчённый вздох и прижался лбом к колену Намджуна. Вскоре вернулся Тэхён с тёплой, обёрнутой в полотенце грелкой и высоким стаканом, в котором розовый сироп переливался со сверкающими осколками льда. Он осторожно положил грелку Чонгуку на живот, а затем подал ему стакан. Чонгук сделал большой глоток ледяного напитка, и его лицо наконец-то немного расслабилось. Холод внутри и тепло снаружи создавали странный, но успокаивающий контраст, отвлекая от ноющей боли. — Спасибо... — прошептал он, уже без прежней капризности, а с искренней благодарностью. Он лежал, закутанный в одеяло, с грелкой на животе, попивая коктейль, в то время как Тэхён сидел у его ног, а Намджун продолжал массировать его спину. Капризы прошли так же быстро, как и начались, сменившись чувством глубокой, почти блаженной защищённости. Он ворчал, требовал, капризничал — и его желания были немедленно исполнены. Его боль была услышана и облегчена. В этот неприятный момент он снова убедился, что его мир прочен и надёжен. И это знание было лучшим лекарством от любой боли. Неприятная, ноющая тяжесть внизу живота постепенно начала отступать, сменяясь другим, более знакомым и тревожным ощущением — лёгким, пока ещё едва заметным зудом под кожей и странной, томящей пустотой. Чонгук знал, что это предвестник. Скоро начнётся вторая, куда более интенсивная стадия течки — стадия желания. Пока Тэхён и Намджун были заняты в кабинете, обсуждая детали предстоящего «процесса», Чонгук нашёл Чимина в его комнате. Тот сидел за столом, уткнувшись в планшет с учебными материалами, но увидев Чонгука в дверях, сразу же улыбнулся и отложил его. — Заходи! — он подвинулся, давая место на кровати. Чонгук молча подошёл и прилёг рядом, прижимаясь к его боку. Они лежали так несколько минут в тишине, просто дыша в унисон. Затем Чонгук тихо заговорил, глядя в потолок. — Чимин-а... она скоро начнётся по-настоящему. Та самая... вторая стадия. Чимин повернулся на бок, чтобы лучше видеть его лицо.— Я знаю. Мы все готовы. — Я... — Чонгук замолчал, подбирая слова. Его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Я никогда не спрашивал тебя... Ты точно не против? Что всё... так получилось? Чимин нахмурился, не понимая.— Против чего? — Что я... захотел всё это объединить, — Чонгук с трудом выдавил из себя. Он повернулся, чтобы смотреть Чимину в глаза, его собственные были полны неуверенности. — Раньше... у тебя был твой Папочка, а у меня — мой. А теперь... теперь всё перемешалось. И я захотел ребёнка не только от Тэхёна, но и от Намджуна. Я превратил наши две пары в одну... в одну странную семью. Ты точно не сожалеешь? Ты не хотел, чтобы всё осталось как прежде? Он выложил свои самые глубокие, тайные страхи. Он так боялся, что своей инициативой нарушил чей-то покой, навязал свою волю. Особенно он боялся причинить боль Чимину, своему первому и самому верному другу. Чимин слушал его, и его лицо постепенно озарялось пониманием, а затем — тёплой, солнечной улыбкой. Он протянул руку и сжал ладонь Чонгука. — Дурак, — сказал он нежно, без единой капли упрёка. — Я никогда не был так счастлив, как сейчас. Чонгук смотрел на него широкими глазами. — Раньше, — продолжил Чимин, — я думал, что счастье — это когда у тебя есть один Папочка, который тебя любит. А теперь я знаю, что счастье — это когда у тебя есть семья. Настоящая. Где тебя любят не один, а двое удивительных мужчин. И где у тебя есть лучший друг, который понимает тебя как никто другой, — он сжал его руку сильнее. — Ты не разъединил нас, Чонгук-а. Ты сделал нас... целыми. Сильнее. Я не хочу возвращаться «как прежде». Я хочу, чтобы всё было именно так, как сейчас. Слёзы благодарности и облегчения выступили на глазах у Чонгука. Он не смог ничего сказать, лишь кивнул и прижался лбом к плечу Чимина. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянули Намджун и Тэхён. Они увидели двух их мальчиков, лежащих в обнимку на кровати, и улыбнулись. — Всё в порядке? — спросил Тэхён. Чимин поднял голову и сияюще улыбнулся им.— Всё прекрасно. Мы просто... подтверждаем наш семейный договор. Чонгук, всё ещё прижимаясь к Чимину, посмотрел на своих мужчин и впервые за долгое время почувствовал не просто любовь или желание, а полную, абсолютную уверенность. Он был не разрушителем, а создателем. И его семья, странная и прекрасная, была самым главным его творением. Жар под кожей Чонгука разгорался, превращаясь из тлеющих угольков в настоящий пожар. Томительная пустота внизу живота стала невыносимой, заставляя его бессознательно тереться о простыни. Вторая стадия течки вступала в свои права — стадия всепоглощающего, животного желания. Он лежал в центре их большой кровати, его тело было напряжено, как тетива, а дыхание сбивалось. Его взгляд, мутный от возбуждения, перебегал с одного мужчины на другого. Но сегодня его желание было направлено не только на них. — Чимин... — его голос прозвучал хрипло и влажно. Он протянул дрожащую руку в сторону котика, который сидел на краю кровати, наблюдая за ним с смесью волнения и готовности. — Пожалуйста... можешь... попробовать меня? Языком? Чуть-чуть... Мне нужно... Он не мог объяснить, почему ему это нужно. Возможно, это была потребность в близости с тем, кто понимал его природу как никто другой. Возможно, последняя проверка перед главным действом. Но он знал, что хочет этого. Чимин, не раздумывая, кивнул. Он подполз к Чонгуку и, встретившись с ним взглядом, в котором читалось разрешение и поощрение Намджуна и Тэхёна, наклонился. Его язык, тёплый и шершавый, ласково коснулся воспалённых, влажных складочек Чонгука. Чонгук вздрогнул и издал протяжный, сдавленный стон, его бёдра непроизвольно приподнялись навстречу. Это было инородное, но невероятно приятное ощущение, которое на секунду отвлекло его от навязчивой пустоты. Пока Чимин нежно и преданно ласкал его, Намджун придвинулся с другой стороны. В его руках блестело масло. Его взгляд был сосредоточенным и нежным. — Готовься, малыш, — тихо сказал он, и его пальцы, смазанные маслом, нашли другую, ещё нетронутую дырочку Чонгука. — Мы идём дальше. Чонгук зажмурился, чувствуя, как уверенные пальцы Намджуна начинают осторожно, но настойчиво растягивать его. Было тесно, непривычно, но боль тут же тонула в море удовольствия от языка Чимина и в предвкушении того, что будет дальше. Когда Намджун решил, что подготовка достаточна, он кивнул Тэхёну. Тот, уже готовый, занял положение сзади. Их движения были идеально синхронизированы, как будто они репетировали это много раз. — Сейчас, кролик, — прошептал Тэхён ему на ухо. И они вошли в него почти одновременно. Тэхён — в его влажную, готовую киску, а Намджун — в тугую, разработанную дырочку сзади. Крик, который вырвался из груди Чонгука, был немым от переполнявших его чувств. Его тело взорвалось от ощущений. Его растягивали, заполняли до предела с двух сторон, и кажется, он чувствовал каждый их мускул, каждый нерв. Это было всепоглощающе. Это было именно то, чего он хотел — полное, абсолютное слияние с обоими своими мужчинами. Пока Тэхён и Намджун начинали двигаться в нём в идеальном, сокрушительном ритме, Чонгук, захлёбываясь стонами, потянулся к Чимину. Он притянул его к себе и впился в его губы жарким, отчаянным поцелуем. Его руки, цепкие и требовательные, скользнули вниз, к набухшей, мокрой киске котика. Он начал ласкать его, в такт мощным толчкам, которые раскачивали его собственное тело. Он помогал Чимину, дарил ему удовольствие, пока два его Папочки помогали ему самому достичь небес. Это был круговорот наслаждения, отдачи и принятия, в котором все они были звеньями одной цепи. Чимин, зажатый между телом Чонгука и его умелыми пальцами, кричал в его поцелуй, его собственное тело трепетало в оргазме, спровоцированном другом. Это стало последней каплей для Чонгука. Волна удовольствия, в разы усиленная двойным проникновением, конвульсиями Чимина и его собственным чувством полного единения, накрыла его с головой. Его тело затряслось в немом крике, и он почувствовал, как его изнутри заполняет горячее семя Тэхёна, а затем — Намджуна. Они рухнули вместе — сплетённое, дышащее, единое целое. В комнате стоял тяжёлый, сладкий воздух, и тишину нарушало лишь прерывистое дыхание. Чонгук лежал, всё ещё пронзённый ими обоими, и смотрел в потолок затуманенными глазами. Он чувствовал их. Обоих. Внутри себя. Его мечта стала реальностью. И это было совершенством. Отголоски первого, сокрушительного оргазма ещё не успели стихнуть в теле Чонгука, как гормональный шторм внутри него с новой силой потребовал продолжения. Он лежал, всё ещё чувствуя их внутри себя, и тихий, жалобный стон вырвался из его груди. — Ещё... — прошептал он, его голос был хриплым и разбитым, но в нём горела та же неугасимая потребность. — Пожалуйста... снова... Тэхён и Намджун, чьё собственное возбуждение ещё не успело утихнуть, встретились взглядами. В их глазах читалась не только страсть, но и нечто более глубокое — решимость выполнить эту важную, интимную миссию до конца. Они снова начали двигаться, и на этот раз их ритм был ещё более отточенным, ещё более слаженным. Они будто бы чувствовали малейшие вибрации в теле Чонгука, его сдерживаемые стоны, его внутреннюю дрожь. Они довели его до края, заставляя его тело выгибаться и трепетать, а затем снова отступали, продлевая его мучительное, сладостное ожидание. Когда вторая, ещё более мощная волна экстаза накрыла Чонгука, и его матка снова судорожно сжалась, Тэхён и Намджун с синхронными, низкими стонами излились в него, снова и снова наполняя его тёплым семенем. На этот раз, когда они осторожно вышли из него, Чонгук был полностью опустошён. Он лежал без сил, его сознание плавало в море эндорфинов и усталости. Но его миссия была выполнена. Теперь пришло время Чимина. Пока Чонгук приходил в себя, Тэхён и Намджун с нежностью обратили своё внимание на котика, который наблюдал за всем происходящим с затуманенным, возбуждённым взглядом. Они уложили его рядом с Чонгуком и начали ласкать, их четверо рук скользили по его горячей коже, готовя его к тому, чтобы присоединиться к их общему блаженству. Тем временем Намджун, с практичной нежностью, помог Чонгуку принять нужное положение, аккуратно подложив под его бёдра несколько подушек, чтобы таз был приподнят. — Молодец, малыш, ты был прекрасен, — тихо приговаривал он, смазывая специальную силиконовую пробку. — Сейчас всё будет готово. Нужно просто немного помочь природе. Чонгук, слишком истощённый, чтобы что-то говорить, лишь слабо кивнул, доверяясь ему полностью. Он почувствовал прохладное, гладкое прикосновение, когда пробка осторожно вошла в него, надёжно запирая драгоценное содержимое его матки внутри. Он лежал с приподнятыми бёдрами, чувствуя странную, но приятную тяжесть и наполненность, и с закрытыми глазами слушал, как его мужчины доводят до крика Чимина. В его сердце не было ревности, лишь глубокая, умиротворённая радость и чувство выполненного долга. Он сделал всё, что мог. Теперь оставалось только ждать и надеяться. А пока он мог просто лежать, чувствуя себя колыбелью для их общей мечты, и знать, что его семья рядом. Течка отступила так же внезапно, как и накатила. Огненный шторм в крови Чонгука утих, оставив после себя лишь глубокую, костную усталость и хрупкое, почти болезненное чувство надежды. На следующее утро он проснулся от того, что его тело наконец-то принадлежало только ему. Не было жара, не было навязчивого желания, только приятная тяжесть внизу живота и лёгкая ноющая боль в мышцах. Когда Тэхён, как обычно, нежно потянул его за руку, чтобы вести в душ, Чонгук вдруг отпрянул. Он отполз к изголовью кровати и сжался в комок, его глаза округлились от страха. — Нет! — его голос прозвучал резко и испуганно. — Я не пойду! Тэхён остановился, удивлённый.— Малыш, тебе нужно помыться. Ты весь липкий, — мягко сказал он. — Нельзя! — Чонгук покачал головой, его пальцы впились в простыню. — Всё вытечет! Самое драгоценное... всё, что вы... — он не мог договорить, его губы задрожали. — Если я сдвинусь, если вода попадёт... всё испортится! И ничего не получится! Он смотрел на Тэхёна умоляющим взглядом, полным такого первобытного, животного страха, что тому стало не по себе. Чонгук боялся не воды и не мыла. Он боялся потерять крошечную, хрупкую возможность, которую они все вместе создали. Он видел в каждом своём движении потенциальную угрозу для их мечты. В дверях появился Намджун, привлечённый голосами. Он быстро оценил ситуацию — испуганного Чонгука в кровати и растерянного Тэхёна. — Он боится, что семя вытечет, если он пойдёт в душ, — тихо объяснил Тэхён. Намджун кивнул, его лицо стало понимающим. Он подошёл к кровати и сел на край, не пытаясь дотронуться до Чонгука. — Малыш, послушай меня, — его голос был спокойным и уверенным, как скала. — То, что внутри тебя, уже в безопасности. Оно там, где должно быть. Никакой душ не сможет его вымыть. Это просто не работает так. Ты ничего не испортишь. — Но... но пробка... — прошептал Чонгук, всё ещё не веря. — Пробка — это просто дополнительная страховка, — объяснил Намджун. — Для твоего спокойствия. Но главная работа уже сделана. Твоим телом. Сейчас ему нужен отдых и чистота, чтобы всё прошло хорошо. Поверь мне. Он протянул руку, не настаивая, просто предлагая. Чимин, стоявший в дверях, добавил своим солнечным голосом:— И пахнешь ты, конечно, знатно, друг. Давай, я с тобой схожу, если хочешь. Чонгук смотрел то на твёрдое, уверенное лицо Намджуна, то на обеспокоенное лицо Тэхёна, то на подбадривающую улыбку Чимина. Его иррациональный страх понемногу начал отступать перед их логикой и любовью. Они не смеялись над ним. Они понимали. Он медленно, нерешительно, протянул руку и взял руку Намджуна. — Обещаешь, что всё будет хорошо? — тихо спросил он, его голосок дрожал. — Обещаю, — без тени сомнения ответил Намджун. — Мы на этом этапе прошли всю возможную теорию. Теперь доверься нам и своему телу. И Чонгук, наконец, позволил Тэхёну и Намджуну помочь ему подняться и проводить в ванную. Он шёл медленно, осторожно, как по тонкому льду, всё ещё боясь сделать лишнее движение. Но он шёл. Потому что доверял им больше, чем собственным страхам. И потому что их общая мечта была сильнее любого его беспокойства. Неделя, последовавшая за течкой, стала для Чонгука временем томительного, выматывающего ожидания. Каждое утро он просыпался с одним и тем же вопросом в глазах: «Получилось?» Он прислушивался к малейшим изменениям в своём теле, к любым намёкам, любым сигналам. Но внутри была лишь тишина и та самая, знакомая теперь тяжесть надежды. Он стал невероятно осторожным в движениях. Он избегал резких поворотов, не поднимал ничего тяжелее книги, и даже смех его стал тихим и сдержанным, будто он боялся потревожить хрупкое равновесие внутри себя. Его уши, обычно чутко улавливающие каждый звук, теперь были постоянно прижаты, словно в попытке услышать что-то важное глубоко в себе. Наступил день контрольного визита в клинику. Врач должен был провести первый, самый ранний анализ, чтобы определить, состоялось ли зачатие. Когда Тэхён утром объявил, что пора собираться, Чонгук замер посреди гостиной, его лицо побледнело. — Я... я не могу поехать один, — прошептал он, глядя на пол. — Я же с тобой, малыш, — мягко сказал Тэхён, подходя к нему. — Нет! — Чонгук резко поднял голову —Я не хочу ехать туда... без всех. — Его голос дрожал. — Что, если... что, если они скажут плохие новости? Я не смогу один... Я не хочу узнавать это один. Он боялся не самой процедуры. Он боялся момента истины. И он не представлял, как сможет пережить его без своей целой, нерушимой системы поддержки. Тэхён понял. Он не стал спорить. Он просто взял телефон и отправил два сообщения. Через полчаса к их порогу подъехал автомобиль Намджуна. Из него вышли не только Намджун, но и Чимин, который отпросился с пар в колледже. — Мы едем все вместе, — объявил Намджун, его тон не оставлял места для сомнений. — Это семейное дело. В машине царила напряжённая тишина. Чонгук сидел, зажатый между Тэхёном и Чимином на заднем сиденье, и молча сжимал их руки. Его ладони были холодными и влажными. Намджун, находясь за рулём, периодически ловил его взгляд в зеркале заднего вида и мягко улыбался, пытаясь передать ему свою уверенность. В клинике, в стерильной белой палате, когда врач готовил аппарат для УЗИ, Чонгук не отпускал руку Тэхёна. Чимин стоял с другой стороны, положив руку ему на плечо, а Намджун расположился у изголовья, его присутствие было таким же твёрдым и незыблемым, как стена. Холодный гель на его животе заставил Чонгука вздрогнуть. Он зажмурился, сердце его бешено колотилось. Он чувствовал, как датчик скользит по его коже, и всё его существо было напряжено в ожидании приговора. Врач несколько минут водил датчиком, его лицо было невозмутимым. Затем он улыбнулся. — Ну что ж, Чонгук-сси, — сказал он, и его голос прозвучал как музыка. — Поздравляю. Мы видим одно, но хорошо закрепившееся плодное яйцо. Всё идёт по плану. Вы беременны. Тишина в палате взорвалась. Чимин вскрикнул от восторга и разрыдался, обнимая Чонгука. Тэхён, не выпуская руки Чонгука, прижался лбом к его виску, и его плечи задрожали от сдерживаемых эмоций. Даже Намджун, всегда сдержанный, не смог сдержать счастливой улыбки и сжал плечо Чонгука. А Чонгук... Чонгук просто лежал и плакал. Тихо, беззвучно, от огромного, давящего груза облегчения и счастья. Он не был один. В самый важный момент своей жизни он был окружён своей семьёй. И их общая мечта, наконец, стала реальностью. --- Первые дни после подтверждения беременности были похожи на сказку. Чонгук парил на крыльях счастья, бережно нося в себе их общее чудо. Но сказка быстро закончилась, уступив место суровой реальности. Примерно на пятой неделе его начало мутить. Сначала лёгкая тошнота по утрам, которую списывали на обычный токсикоз. Но с каждым днём приступы становились всё сильнее и продолжительнее. Вскоре его уже рвало по несколько раз в день, он не мог удерживать в себе даже глоток воды. Любой запах — еды, духов, даже свежего воздуха — вызывал новый приступ мучительной рвоты. Это был не обычный токсикоз. Это была гиперемезис — неукротимая, изматывающая рвота беременных, которая оказалась слишком сильной для его хрупкого, гибридного организма, рассчитанного на вынашивание одного детёныша. Он лежал в постели, бледный, как простыня, с тёмными кругами под глазами. Его тело, и без того нежное, стало почти прозрачным, он стремительно терял вес. Каждый приступ рвоты был пыткой, заставлявшей его слабо всхлипывать и цепляться за Тэхёна или Намджуна, которые дежурили рядом. — Не могу... — стонал он после очередного приступа, без сил падая на подушки. Его голос был слабым, хриплым от слёз и обезвоживания. — Так больно... Всё болит... Они вызывали врачей на дом. Те прописывали капельницы с питательными растворами и противорвотные, но эффект был временным. Организм Чонгука, перегруженный гормональной бурей и неестественной для него многоплодной беременностью (пусть и одним эмбрионом, но зачатого от двух отцов), отчаянно бунтовал. В доме воцарилась тревожная, гнетущая атмосфера. Смех и шутки сменились шёпотом и звуками капельницы. Чимин, видя страдания друга, тихо плакал в своей комнате, чувствуя себя беспомощным. Тэхён почти не отходил от кровати Чонгука, его лицо осунулось от бессонных ночей и беспокойства. Он постоянно смачивал его губы кусочком льда, менял прохладные компрессы на лоб, массировал его спазмированный живот. Намджун взял на себя все организационные вопросы. Он связывался с лучшими специалистами, изучал исследования, искал любые способы облегчить его состояние. Его обычно невозмутимое лицо теперь часто было напряжённым, а в глазах читалась та же глубокая тревога, что и у Тэхёна. Как-то раз, после особенно тяжёлого приступа, Чонгук, весь дрожа и обливаясь холодным потом, посмотрел на Тэхёна мутными, полными страдания глазами. — Мы... мы правильно поступили? — прошептал он, едва шевеля побелевшими губами. — Может... может, мой организм не для этого... создан? В его голосе звучало такое отчаяние и сомнение, что у Тэхёна сжалось сердце. — Ты создан для счастья, малыш, — твёрдо сказал Тэхён, сжимая его холодную руку в своих. — И мы пройдём через это. Вместе. Мы найдём способ. Я обещаю тебе. Но глядя на его измученное, исхудавшее лицо, он и сам начинал сомневаться. Цена за их общую мечту оказалась слишком высока. И они боялись, что Чонгук может быть той валютой, которой придётся заплатить. --- Недели шли, а состояние Чонгука не улучшалось. Он был прикован к постели, живущий от капельницы до капельницы. Его мир сузился до четырёх стен, мучительной тошноты и обеспокоенных лиц его любимых. Он чувствовал себя разбитым сосудом, который не способен удержать самое драгоценное. Однажды утром, когда Тэхён на несколько минут вышел, чтобы поговорить с врачом по телефону, а Намджун и Чимин были заняты на кухне, в Чонгуке что-то надломилось. Тихий, отчаянный шёпот в его голове стал криком: «Хватит. Положи этому конец. Ты не справляешься». Он собрал последние силы, нашёл в себе остаток воли и, не сказав ни слова, оделся. Он был так слаб, что его шаги были неуверенными, а в глазах стоял туман. Он вызвал такси и поехал в другую, незнакомую клинику. Он не мог пойти к их врачу — тот бы сразу связался с Тэхёном. В холодном, безликом кабинете он сидел, сгорбившись, и слушал, как незнакомый врач говорит о процедуре прерывания беременности. Он почти не слышал слов, лишь кивал, чувствуя, как внутри него умирает всё живое. Он был готов на всё, лишь бы прекратить эти мучения, которые, как ему казалось, он причинял всем вокруг. — Хорошо, — прошептал он, когда врач закончил. — Давайте... сделаем это. — Сначала нам нужно уточняющее УЗИ, — сказал врач, указывая на кушетку. — Чтобы определить точный срок. Чонгук покорно лёг. Он закрыл глаза, ожидая, что вот-вот услышит подтверждение своей несостоятельности. Но лицо врача, водившего датчиком по его животу, вдруг изменилось. Оно выразило не недоумение, а скорее... досаду. — Вот в чём дело, — проговорил он, глядя на монитор. — У вас дихориальная диамниотическая двойня. Два плодных яйца. Изначальное УЗИ, судя по всему, было проведено недостаточно тщательно и зафиксировало только одного, более крупного эмбриона, заслонившего второго. Чонгук замер, не понимая. — Двойня? — переспросил он бессмысленно. — Да. Два ребёнка, — врач покачал головой. — И вам назначили стандартную дозировку препаратов от токсикоза, рассчитанную на одноплодную беременность. Для двойни этого катастрофически мало! Ваш организм просто не справлялся с такой гормональной нагрузкой. Вам требовалась совершенно другая, более интенсивная терапия. Слова врача обрушились на Чонгука, как удар обухом. Не он был слабым. Не его тело подвело. Им просто... ошиблись. Его лечили не от той болезни. Он вышел из кабинета, не помня себя. Он не сел в такси, а побрёл по улице, не видя ничего перед собой. В ушах стоял оглушительный гул. «Два... Две жемчужинки... А я... а я хотел их убить». Волна такого всепоглощающего, животного стыда и ненависти к себе накрыла его с головой. Он рухнул на ближайшую скамейку, его тело затряслось от беззвучных, удушающих рыданий. Он не просто был слаб. Он был чудовищем. Он, который так хотел этого, готов был избавиться от своих детей, от их общих с Тэхёном и Намджуном жемчужинок, из-за временных трудностей. «Я недостоин... Я недостоин быть их отцом... Я не заслуживаю их...» Он сидел на скамейке, одинокий и разбитый, и плакал до тех пор, пока у него не кончились слёзы, оставив после лишь ледяную, беспросветную пустоту и уверенность в собственной никчёмности. Он нашёл ответ на свою боль, и этот ответ был ужасен. Прошло несколько часов. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая город в золотые и багровые тона, но Чонгук не видел этой красоты. Он всё так же сидел на скамейке, окоченевший от холода и внутреннего оцепенения. Его телефон разрывался от пропущенных вызовов — Тэхён, Намджун, Чимин... Он не смел ответить. Как он может посмотреть им в глаза после того, что чуть не совершил? Тем временем в доме царила паника. Тэхён метался по квартире, его лицо было искажено ужасом. Намджун, собрав всё своё самообладание, связывался со службами безопасности, с больницами, с каждым, кто мог помочь. Чимин рыдал, прижимая к груди телефон, и безрезультатно набирал номер Чонгука снова и снова. — Он не мог просто уйти! Он еле ходит! — Тэхён с отчаянием провёл рукой по лицу. — Что, если с ним что-то случилось? Что, если ему плохо и он один? Намджун положил трубку, его лицо было мрачным.— Камеры видели, как он садился в такси. Мы вычислили район, но... это как искать иголку в стоге сена. Он вышел из машины и пропал. Их мир, такой прочный и безопасный ещё утром, рухнул за несколько часов. Они потеряли не просто Чонгука. Они потеряли того, кто был сердцем их семьи. --- Чонгук сидел, уставившись в одну точку. Его мысли крутились вокруг одного и того же: «Две жемчужинки... Я чуть не... Я недостоин». Вдруг его взгляд упал на экран телефона, который снова загорелся. Это был Чимин. В сотый раз. Что-то дрогнуло в ледяной пустоте Чонгука. Чимин. Его друг. Единственный, кто мог понять его природу, его страхи. Тот, кто всегда смотрел на него без осуждения. С дрожащими пальцами, с трудом переводя дыхание, он нажал на кнопку ответа и поднёс трубку к уху. — Алло? — его голос был беззвучным шёпотом, полным слёз. На том конце провода на секунду воцарилась тишина, а затем раздался оглушительный, прерывающийся от рыданий крик Чимина:— ЧОНГУК-А?! ГДЕ ТЫ?! МЫ ВСЕ С УМА СОШЛИ! ПАПОЧКИ ВЕЗДЕ ТЕБЯ ИЩУТ! — Чимин... — Чонгук сглотнул ком в горле. — Пр-прости... — Где ты?! Скажи мне, где ты, я сейчас же приеду! — умолял Чимин, его голос дрожал. — Я... я в парке... том самом, где мы с Тэхёном... — он с трудом выдавил из себя название. — На скамейке у большого дуба... — Не двигайся! Никуда не уходи! Я сейчас же! — послышались приглушённые крики Чимина в сторону: «Я знаю, где он! Я еду!» и звук захлопывающейся двери. Чонгук опустил телефон. Он сидел и ждал, всё так же ненавидя себя, но уже с крошечной искоркой надежды в глубине души. Искрой, которую зажёг голос его друга. Может быть, не всё ещё потеряно. Может быть, он ещё заслуживает шанса объясниться. --- Машина Намджуна с визгом шин подлетела к входу в парк. Ещё не заглушив двигатель, Тэхён уже рванулся к двери, но Намджун резко схватил его за руку. — Стой, — его голос был тихим, но властным. — Если мы все трое кинемся к нему, он может испугаться и снова убежать. Он позвонил Чимину. Пусть Чимин пойдёт первый. Тэхён, вся его натура требовавшая немедленно броситься к своему кролику, с трудом сдержался. Он видел правоту в словах Намджуна. Его пальцы сжались в бессильные кулаки, когда он наблюдал, как Чимин выскакивает из машины и бежит вглубь парка. --- Чимин бежал, не разбирая дороги, его сердце колотилось где-то в горле. Он увидел одинокую фигурку, сгорбленную на скамейке под старым раскидистым дубом. Он подошёл медленнее, стараясь не напугать. — Чонгук-а... — тихо позвал он. Чонгук поднял голову. Его лицо было размыто от слёз, глаза пустыми и бездонными. Увидев Чимина, он снова разрыдался. Чимин не стал ничего говорить. Он просто сел рядом, обнял его за плечи и прижал к себе, позволяя тому выплакать всё горе. Когда рыдания поутихли, перейдя в тихие всхлипы, Чимин мягко спросил:— Что случилось, друг? Ты же знаешь, мы все за тебя волнуемся. И тогда Чонгук, уткнувшись лицом в его плечо, начал говорить. Тихо, сбивчиво, прорываясь сквозь новые слёзы. Он рассказал всё. О своём отчаянии. О том, как поехал в другую клинику. О страшном слове «аборт», которое он чуть не подписал. И о самом ужасном — о том, что врач обнаружил двойню, и что всё это время ему просто назначали неправильное, слишком слабое лечение. — Я... я хотел от них избавиться, Чимин... — он задыхался от стыда. — Я чуть не убил наших жемчужинок... Я... я недостоин их. Я недостоин быть отцом. Я недостоин любви Тэхёна и Намджуна... Я чудовище... Он снова замолк, его тело сотрясала мелкая дрожь. Чимин слушал, и его сердце разрывалось от боли за друга. Он не осуждал его. Он понимал. Он понимал, каково это — быть загнанным в угол болью и страхом. — Ты слушай меня, — Чимин сказал твёрдо, заставляя Чонгука поднять на него взгляд. — Ты не чудовище. Ты был в агонии. Ты думал, что твоё тело убивает тебя и мечту всех нас. Ты хотел остановить боль. Любой на твоём месте мог сломаться. Он вытер его слёзы своим рукавом. — А знаешь, что сейчас самое главное? — Чимин улыбнулся сквозь собственные слёзы. — У тебя двойня! Две жемчужинки! Это же так здорово! И теперь врачи знают, что делать! Всё наладится, ты увидишь. — Но... но я... — Никаких «но», — перебил его Чимин. — Ты сильный. Ты прошёл через ад и не сдался. Ты позвонил мне. Ты не сбежал окончательно. Это поступок сильного человека. А Папочки... они не будут тебя винить. Они любят тебя. Они сейчас там, — он кивнул в сторону входа в парк, — и сходят с ума от волнения. Пойдём к ним. Всё им расскажи. Они поймут. Чонгук смотрел на него, и в его глазах медленно начинала таять стена отчаяния. Слова Чимина, такие простые и искренние, доходили до самого сердца. Может быть... может быть, он всё ещё заслуживает прощения? Он кивнул, всё ещё не в силах говорить, и позволил Чимину помочь себе встать. Двое гибридов, поддерживая друг друга, медленно пошли навстречу своим папочкам, которые ждали их, затаив дыхание, у края парка. Дорога от скамейки до края парка казалась Чонгуку бесконечной. Он шёл, почти не чувствуя ног под собой, крепко держась за руку Чимина. Когда они вышли из-за деревьев, он увидел их. Тэхён и Намджун стояли у машины, их позы были напряжёнными, а лица — бледными от пережитого ужаса. Увидев Чонгука, Тэхён сделал шаг вперёд, но снова остановился, сжав кулаки, давая ему пространство. Чонгук остановился в нескольких шагах от них, не в силах поднять глаза. Слёзы снова потекли по его щекам. — Простите... — его голос был едва слышен. — Я... я вас всех обманул... и чуть не совершил... ужасное... Он начал говорить. Так же, как и Чимину, он рассказал всё. О своём отчаянии, о клинике, о страшном решении, о котором он теперь жалел больше всего на свете. И наконец, о том, что узнал — о двух жемчужинках и о врачебной ошибке. Когда он закончил, в воздухе повисла тяжёлая тишина. Чонгук ждал. Ждал криков, упрёков, отвращения. Но вместо этого Тэхён закрыл расстояние между ними за два шага и, не говоря ни слова, просто схватил его в охапку, прижав к себе так крепко, что тому стало трудно дышать. — Дурак... — прошептал Тэхён, его голос срывался, а плечи дрожали. — Мой глупый, отчаянный кролик... Ты должен был сказать нам! Мы бы всё поняли! Чонгук почувствовал, как по его шее скатываются горячие капли — это плакал Тэхён. Намджун подошёл ближе и положил руку на голову Чонгука, его прикосновение было твёрдым и безмерно нежным. — Ты прошёл через ад в одиночку, потому что думал, что должен, — тихо сказал Намджун. — Но ты не должен. Больше никогда. Мы команда. Мы несём это бремя вместе. И никакая ошибка, никакая слабость не заставит нас разлюбить тебя. Никогда. Эти слова стали тем разрешением, в котором так нуждался Чонгук. Он разрыдался снова, но на этот раз слёзы были от облегчения и прощения. Они не отвергли его. Они поняли. В тот же вечер Намджун связался с их лечащим врачом. Узнав о двойне и о том, что произошло, врач был в ярости от собственной оплошности. Он немедленно назначил Чонгуку новую, интенсивную терапию — другие, более сильные противорвотные, капельницы с витаминами и питательными веществами, разработанные specifically для многоплодной беременности, и строгий режим. Первые дни новой терапии были нелегкими. Организму нужно было время, чтобы перестроиться. Но через неделю случилось чудо. Приступы рвоты стали реже и слабее. Чонгук впервые за долгое время смог удержать в себе лёгкий куриный бульон, а затем и несколько ложек протёртой каши. Токсикоз не исчез полностью. Иногда по утрам его всё ещё тошнило, некоторые запахи заставляли морщиться, а усталость была его постоянной спутницей. Но это было уже не то изматывающее, безысходное состояние. Это была управляемая, терпимая борьба. Он снова начал понемногу набирать вес. На его бледных щеках появился румянец. И самое главное — в его глазах снова появился свет. Свет надежды и тихого, спокойного счастья. Он всё так же проводил много времени в постели, но теперь это было время отдыха, а не выживания. Он мог читать, разговаривать с Чимином, который теперь занимался рядом с его кроватью, или просто лежать, положив руки на свой ещё плоский, но уже такой драгоценный живот, и шептать что-то двум своим жемчужинкам. Он больше не чувствовал себя недостойным. Он чувствовал себя воином, который прошёл через самое страшное и вышел победителем. А его семья была его щитом и его наградой. Они доказали ему, что их любовь сильнее любой ошибки, любого страха и любой болезни. С каждым днём Чонгук крепчал. Новая терапия творила чудеса, и хотя лёгкая тошнота и капризы из-за гормонов всё ещё были частью его жизни, это не шло ни в какое сравнение с прежним адом. Он даже начал понемногу выбираться из спальни — сначала в гостиную, а потом и на уютный балкон, где Намджун устроил для него мягкое гнездо из подушек и пледов. Именно там, на балконе, залитом мягким весенним солнцем, они и собрались все вчетвером в один из таких спокойных дней. Чонгук полулежал в шезлонге, укутанный в плед, а Тэхён сидел на полу рядом, положив голову ему на колени. Намджун расположился в кресле напротив, а Чимин устроился на коврике, прислонившись спиной к его ногам. Была тишина, но не неловкая, а мирная, наполненная лишь щебетом птиц и ровным дыханием друг друга. И в этой тишине Чонгук заговорил, глядя на свои руки, лежавшие на животе. — Я... я хочу дать им имена, — тихо сказал он. Все взгляды обратились к нему. В его голосе не было прежней неуверенности, лишь спокойная, зрелая нежность. — Не полные имена, а... ласковые. Пока что. Пока они здесь, — он мягко провёл ладонью по своему животу. Тэхён улыбнулся, его глаза блестели.— Конечно, малыш. Какие же? Чонгук на секунду задумался, а потом произнёс:— Хануль... и Бомуль.* Он посмотрел на Намджуна, потом на Тэхёна.— Потому что одна — твоё небо, — он кивнул на Тэхёна. — А вторая — твой весенний дождь, — его взгляд перешёл на Намджуна. — Без вас обоих их бы не было. Как не бывает неба без дождя и дождя без неба. В воздухе повисла тихая, потрясённая пауза. Эта простая, но глубокая метафора тронула их до слёз. Чимин тихо всхлипнул, вытирая глаза. Намджун медленно поднялся, подошёл к Чонгуку и, опустившись на одно колено, взял его руку и поднёс к своим губам.— Это самые прекрасные имена на свете, — его голос был густым от сдерживаемых эмоций. Тэхён не мог вымолвить ни слова. Он лишь прижался щекой к коленям Чонгука, и его плечи снова слегка задрожали, но на этот раз — от переполнявшего его счастья и благодарности. С этого дня в доме поселились два новых имени. «Как там наши Хануль и Бомуль сегодня?» — спрашивал Тэхён за завтраком. «Нужно купить ещё подушек для гнезда Хануль и Бомуль», — говорил Намджун, составляя список. «Я нарисую для них картину!» — восклицал Чимин. Эти имена стали символом их исцеления, их прощения и их неразрывной связи. И когда Чонгук ложился спать, положив руки на живот, он шептал: «Спокойной ночи, мои небо и дождик. Ваши папочки вас очень любят». И он знал, что это была самая чистая правда на свете. Их странная, чудесная семья не просто выжила. Она расцвела, готовая принять два новых, долгожданных чуда. С наступлением второго триместра беременность Чонгука вошла в новую фазу. Острые приступы токсикоза остались в прошлом, но их место заняли капризные и непредсказуемые гормоны. Они бушевали в его крови, превращая обычно покладистого и тихого кролика в маленького, вздорного деспота. Однажды утром Тэхён, как обычно, принёс ему завтрак в постель — тарелку с мягко сваренными яйцами и тостами. Чонгук, только что проснувшийся, приподнялся, посмотрел на еду, и его нос сморщился от брезгливости. — Я не буду это есть, — заявил он, отодвигая поднос. — От яиц пахнет серой. Меня тошнит. — Но малыш, тебе нужен белок, — мягко возразил Тэхён. — Давай я принесу тебе что-то другое? Йогурт? — Нет! Йогурт слишком холодный! — Чонгук надул губы и закутался в одеяло с головой. — И вообще, я хочу овсянку. Но не ту, что была вчера. Другую. С мёдом и... и с малиной. Свежей! Не замороженной! Тэхён, привыкший к его новым причудам, лишь вздохнул и пошёл исполнять каприз. Пока он стоял у плиты, Чонгук позвал его снова. — Тэхён-сси! Окно открыто! Мне дует! Тэхён закрыл окно. Через пять минут раздался новый жалобный крик: — Теперь слишком душно! Я не могу дышать! Намджун, работавший в кабинете, вышел на шум. Он попытался включить кондиционер на слабый режим, но это вызвало новую волну негодования. — Этот гул мне мешает! Он сверлит мне мозг! В итоге Чонгук улёгся на диване в гостиной, закутанный в один плед, с ногами, укрытыми другим пледом, с приоткрытой форточкой и веером в руке на случай, если снова станет душно. Он был бледен, раздражён и абсолютно несчастен. Чимин, наблюдая за этой сценой, тихо подкрался к нему с новой книжкой-раскраской и коробкой ароматных карандашей. — Может, порисуем? — робко предложил он. Чонгук взглянул на карандаши, и его глаза наполнились слезами. — Они все неправильные! — всхлипнул он. — Этот красный — не алый, а карминный! А этот синий... он ультрамариновый, а мне нужен лазурный! Он оттолкнул коробку, и карандаши рассыпались по полу. Чимин не расстроился. Он знал, что это не его друг, а гормоны говорят его устами. Он просто собрал карандаши и сел рядом, молча предлагая свою поддержку. К вечеру буря немного утихла. Чонгук, измученный собственными капризами, лежал с головой на коленях у Намджуна, в то время как Тэхён нежно массировал его отекшие лодыжки. — Простите... — тихо прошептал Чонгук, его голос был слабым и уставшим. — Я... я не знаю, что на меня нашло. Я веду себя ужасно. Намджун провёл рукой по его волосам.— Ты не ведёшь себя ужасно. Ты вынашиваешь двоих наших детей. Ты имеешь право на любые капризы. Мы понимаем. — Совершенно верно, — поддержал Тэхён, нанося на его кожу успокаивающий лосьон. — Ругайся, требуй, капризничай сколько угодно. Мы выдержим. Мы твоя стена. Чимин, сидя рядом, добавил:— А я буду твоим поставщиком карандашей всех оттенков радуги. Чонгук слабо улыбнулся, и в его глазах наконец-то появилось что-то, кроме раздражения. Да, гормоны бушевали. Да, он мог в слезах потребовать на ужин суп, а через пять минут отказаться от него, потому что ему «попалась не та картофелина». Но его семья была рядом. Они не спорили, не злились, а просто подставляли плечи, становясь тихой гаванью в бушующем море его эмоций. И это знание было самым лучшим успокоительным. Тихая идиллия длилась недолго. Однажды утром Чимин проснулся с сухим ртом и знакомым беспокойством под кожей. Он не сказал ни слова, но Намджун, знавший каждую его эмоцию, сразу почувствовал изменение. Взгляд котика стал более томным, движения — более плавными и соблазнительными. Он чаще прикасался к Намджуну, искал его взгляд, а по вечерам прижимался к нему так плотно, будто хотел раствориться. — Скоро, да? — тихо спросил Намджун вечером, обнимая его за талию. Чимин кивнул, уткнувшись носом в его шею.— Чувствую... через пару дней, наверное. Он не боялся. Течка была для него теперь не пыткой, а временем страсти и глубокой близости с его Папочкой. Но в его глазах читалась и лёгкая грусть — он знал, что в этот раз Намджун будет делить своё внимание между ним и Чонгуком, чьё состояние требовало постоянной заботы. Тем временем Чонгук отправился на плановое УЗИ. Тэхён, как всегда, был рядом, держа его за руку, в то время как Намджун остался с Чимином. Врач водил датчиком по его округлившемуся животу, комментируя размеры и развитие малышей. Всё было в норме. И тогда врач улыбнулся. — А вот и интересная деталь, — сказал он, увеличивая изображение одного из плодов. — Если присмотреться... да, вот они. Маленькие зачатки. Кажется, ваш маленький Бомуль решил пойти по стопам одного из пап. Чонгук замер, всматриваясь в экран. Среди размытых очертаний он увидел то, чего не было у второго малыша — крошечные, едва заметные бугорки в верхней части головы. Зачатки ушей. Не человеческих. А характерной треугольной, чуть заострённой формы. — Ушки?.. — прошептал он. — Да, — подтвердил врач. — Пока рано говорить наверняка, но признаки гибридности у этого эмбриона налицо. Второй малыш, Хануль, развивается как полностью человеческий ребёнок. Дорога домой прошла в тишине. Чонгук смотрел в окно, его разум бурлил. Один ребёнок будет похож на Тэхёна или Намджуна. А второй... второй будет таким же, как он. Гибридом. Со всеми вытекающими — с ушками, хвостиком, течками... Со всей уязвимостью и сложностями, которые он сам прошел. Он чувствовал странную смесь восторга и страха. Восторг от того, что одна из его жемчужинок будет ему подобна. И страх — сможет ли он защитить её в мире, который не всегда добр к таким, как они? Тэхён, чувствуя его напряжение, сжал его руку.— Всё хорошо, малыш? Что-то не так? — Нет! — Чонгук заставил себя улыбнуться. — Всё прекрасно. Просто устал. Он решил ничего не говорить. Не сейчас. Он хотел сохранить эту тайну внутри себя, как самое сокровенное знание. Он хотел понаблюдать, подумать. Узнать, что один из их детей будет гибридом, было и радостной новостью, и огромной ответственностью. И ему нужно было время, чтобы принять это самому, прежде чем делиться с другими. Вернувшись домой, он прижался к Тэхёну, почувствовав знакомое тепло и запах, и шепнул своим жемчужинкам: «Не волнуйтесь, мои небо и сокровище. Ваш папочка вас очень любит. И я сделаю всё, чтобы ваш путь был легче моего». Он хранил их общую тайну, чувствуя себя хранителем не только их жизней, но и их будущей судьбы. Тайна, которую носил в себе Чонгук, стала тяжким грузом. Каждый раз, глядя на Тэхёна и Намджуна, он чувствовал укол вины. Он видел, как они строят планы, как с нежностью обсуждают, на кого будут похожи дети, и ему хотелось крикнуть правду. Но страх был сильнее. А вдруг они разочаруются? Вдруг один из них не захочет гибридного ребёнка? Эта мысль была такой чудовищной, что он гнал её прочь, замыкаясь в себе ещё больше. Его переживания не остались незамеченными. Он стал тише, задумчивее, часто надолго замирал, положив руки на живот, с отсутствующим взглядом. — С тобой всё в порядке, малыш? — с тревогой спрашивал Тэхён, чувствуя его отстранённость. — Просто устаю, — отмахивался Чонгук, заставляя себя улыбаться. — Двое же. Это нормально. Ситуация усугубилась, когда у Чимина началась течка. Котин стал нуждающимся, капризным и требовал постоянного внимания Намджуна. А тут ещё и Чонгук со своим сложным состоянием... Намджун и Тэхён разрывались между ними, и Чонгук видел, как они устают. И тогда в нём созрело решение. Одно из тех, что принимаются от безысходности и желания защитить других, даже ценой собственного комфорта. Однажды вечером, когда Чимин уже изнывал от начинающегося жара, а Тэхён и Намджун в очередной раз пытались разделить заботу между двумя «пациентами», Чонгук подозвал их к себе. — Слушайте, — сказал он, стараясь говорить максимально твёрдо. — Со мной всё в полном порядке. Я просто беременна, а не больна. А Чимину... — он кивнул в сторону котика, который беспокойно ёрзал на диване, — ему сейчас действительно нужна ваша забота. Вся. Тэхён нахмурился.— Но малыш, ты тоже нуждаешься... — Я нуждаюсь в покое и сне, — перебил его Чонгук, делая вид, что зевает. — А с вашей беготней и суетой мне не уснуть. Так что идите. Позаботьтесь о нём. — Он посмотрел на них умоляюще. — Пожалуйста. Для моего же спокойствия. Я буду просто лежать и отдыхать. Если что-то понадобится, я позвоню. Я обещаю. Он видел сомнение в их глазах, но также видел и облегчение. Они действительно были на пределе. — Ты уверен? — переспросил Намджун, его аналитический взгляд изучал Чонгука, пытаясь найти подвох. — Абсолютно, — Чонгук улыбнулся самой беззаботной улыбкой, какую только мог изобразить. — Идите. Сделайте так, чтобы наш котёнок почувствовал себя любимым. Они нехотя, но согласились. Тэхён задержался на секунду, чтобы поцеловать его в лоб.— Ты самый сильный мальчик на свете. Я тебя люблю. — Я тоже, — прошептал Чонгук, и на этот раз его улыбка была чуть более искренней. Когда дверь в спальню закрылась, и он остался один, фальшивая улыбка спала с его лица. Он медленно опустился на подушки и прижал руки к животу, где бушевали не только его дети, но и его страхи. — Простите, — тихо прошептал он своим жемчужинкам. — Просто... пока что это наш с вами секрет. Я должен быть уверен, что всё будет хорошо. Я должен защитить вас. Он лежал в тишине, слушая приглушённые звуки из гостиной — ободряющий голос Намджуна, счастливое мурлыканье Чимина, низкий смех Тэхёна. Он принёс эту маленькую жертву — своё спокойствие и комфорт — ради благополучия своего друга и разгрузки своих мужчин. И в глубине души он надеялся, что эта жертва будет замечена и что однажды он найдёт в себе смелость рассказать им всю правду. Как только дверь спальни закрылась за Тэхёном и Намджуном, атмосфера в гостиной мгновенно накалилась. Гормональная буря, дремавшая в Чимине последние дни, вырвалась на свободу. Воздух стал густым и сладковатым, наполненным мускусным, притягательным ароматом его возбуждения. Он уже не просто ёрзал на диване. Он извивался, его тело выгибалось, а в глазах пылал знакомый Намджуну огонь — смесь томления, нужды и полного доверия. Тихие, похожие на мяуканье стоны вырывались из его груди. — Папочка... — его голос был хриплым и влажным. — Уже... начинается... Так сильно... Намджун присел рядом, и его большая ладонь легла на горячий лоб Чимина. Он чувствовал исходящий от него жар. — Я знаю, котёнок, — его собственный голус стал низким и бархатистым. — Я здесь. Тэхён, наблюдая со стороны, видел, как меняется Чимин. Из игривого, иногда капризного мальчика он превращался в воплощение чувственности. Его движения стали плавными, хищными, а взгляд, который он бросал на Намджуна, был полным обожания и животной потребности. Чимин потянулся к Намджуну, обвив руками его шею, и притянул к себе для голодного, нетерпеливого поцелуя. Он терся о его ногу, его бёдра двигались в томном, знакомом ритме. — Пожалуйста... — он задыхался, его пальцы впивались в плечи Намджуна. — Сейчас же... мне нужно... Мне нужно тебя чувствовать... Он был откровенен и требователен, как и подобает существу, захваченному инстинктом. Стыд и смущение остались в прошлом. Течка была временем, когда его тело и душа полностью принадлежали его Папочке, и он не собирался этого скрывать. Намджун легко поднял его на руки — Чимин обвился вокруг него, как лиана, — и отнёс в их спальню. Тэхён последовал за ними, его роль сейчас была ролью поддержки, тихого наблюдателя и, если понадобится, помощника. В спальне Чимин стал ещё более настойчивым. Он срывал с Намджуна одежду с животной нетерпеливостью, его губы и язык не знали пощады, оставляя влажные следы на его коже. Он прижимался к нему всем телом, мурлыча и поскуливая, его собственная одежда уже давно стала для него невыносимой помехой. — Папочка... трахни меня... — он рычал ему прямо в ухо, его голос вибрировал от возбуждения. — Сильнее... Я вся твоя... Вся... Когда Намджун, наконец, вошёл в него, Чимин вскрикнул — громко, пронзительно, по-кошачьи. Его тело, гибкое и отзывчивое, тут же приняло его, подстраиваясь под каждый толчок. Он был активным участником, встречая его движения, умоляя о большем, требуя глубже, быстрее. Тэхён, сидя в кресле, не мог оторвать глаз от этой картины. В этом не было ничего постыдного. Это было красиво, дико и невероятно интимно. Видеть, как Чимин так полностью отдаётся своему Папочке, как он доверяет ему каждую клеточку своего существа, было проявлением самой чистой и страстной формы любви. Течка Чимина была не просто физиологическим процессом. Это был священный ритуал, танец двух душ, где один полностью растворялся в другом, находя в этой боли и удовольствии своё высшее предназначение. И Намджун, как всегда, был для него и палачом, и спасителем, доводя его до исступления, чтобы затем собрать в своих объятиях, шепча слова любви, пока тот дрожал в послеклимактерических конвульсиях. Страсть, бушевавшая в комнате, была заразительной. Тэхён, наблюдавший за тем, как Намджун полностью владеет Чимином, чувствовал, как по его собственному телу разливается волна горячего возбуждения. Он видел не просто секс. Он видел глубокую, почти мистическую связь, и его собственное сердце откликалось на это. Но сейчас его роль была иной. Когда первая, самая острая волна желания Чимина немного утихла, и он лежал, тяжело дыша и прижимаясь к Намджуну, Тэхён подошёл к кровати. Он сел рядом и начал ласкать горячее, влажное тело котика, помогая Намджуну поддерживать в нём огонь. Его пальцы скользили по спине Чимина, его губы касались его плеча, и Чимин благодарно выгибался навстречу этим новым прикосновениям. Именно в этот момент, когда их руки случайно встретились на теле Чимина, Тэхён и Намджун подняли взгляды и встретились глазами. До этого они были партнёрами, союзниками, «коллегами» по этой странной семье. Но сейчас, в полумраке комнаты, наполненной стонами и жаром, между ними пробежала искра чего-то нового. Не просто уважения или дружеской привязанности. Нечто более острое, более примитивное. Их взгляды скользнули с довольного, мурлыкающего Чимина друг на друга. Воздух сгустился, стал тяжёлым и звенящим. Это было неизбежно. Они были двумя альфа-самцами, двумя опорами этого хрупкого мира, и та энергия, что они оба вкладывали в заботу о своих мальчиках, неожиданно нашла новый выход — друг в друге. Тэхён медленно, не отрывая взгляда, наклонился. Намджун не отстранился. Его тёмные, всегда аналитичные глаза, сейчас были такими же тёмными и голодными, как у Тэхёна. Расстояние между ними сократилось до нуля. Первый поцелуй был не нежным и не робким. Он был жарким, влажным и полным немого вопроса. Это было столкновение, исследование, признание той силы, что они всегда видели друг в друге, но никогда не позволяли себе ощутить. Он длился недолго, но за эти несколько секунд в комнате что-то безвозвратно изменилось. Когда они разомкнули губы, дыхание их было сбившимся. Чимин, лежавший между ними, сладко вздохнул и прошептал:— Наконец-то... Он не был удивлён. Кажется, он всегда знал, что это произойдёт. Этот поцелуй стал разрешением. С этого момента Тэхён перестал быть просто наблюдателем. Он стал полноправным участником. Пока Намджун продолжал нежно трахать Чимина, Тэхён наклонился и взял в рот его набухший клитор, заставляя котика кричать уже от двойного переполнявшего его удовольствия. Они двигались в идеальном, интуитивном ритме. Намджун и Тэхён, как два опытных капитана, вели их общий корабль сквозь волны страсти. Они обменивались взглядами, короткими, понимающими кивками, их руки касались не только Чимина, но и друг друга — плеча, предплечья, спины. Это была уже не забота о мальчике в течке. Это было празднование их новой, более глубокой связи. Семья из четырёх человек обрела своё окончательное, прочное ядро. И когда Чимин взорвался в финальном, оглушительном оргазме, за ним последовали и они оба, найдя своё завершение в этом тройном союзе, скреплённом теперь не только общей любовью к их «крошкам», но и новой, внезапно вспыхнувшей страстью между собой. Неделя течки Чимина подошла к концу, оставив после себя приятную истому и глубокое чувство удовлетворения. Но главным её итогом стало не это. Воспоминание о том поцелуе и последующей близости витало в воздухе, меняя динамику между Намджуном и Тэхёном. Взгляды стали более томными, прикосновения — более осознанными и смелыми. Однажды вечером, когда они все вчетвером ужинали, Намджун отложил вилку и посмотрел на Тэхёна. — Я думаю, нам стоит это узаконить, — сказал он спокойно. Все поняли, о чём он. Тэхён улыбнулся, его глаза блестели. Между ними больше не было неловкости, лишь тёплое, взрослое понимание.— Я как раз собирался предложить то же самое. Официальное партнёрство. Чтобы всё было по-честному. Чимин всплеснул ладонями, его лицо сияло от восторга.— Да! Наконец-то! Это же так романтично! Все взгляды переметнулись на Чонгука. Он сидел, улыбаясь, его руки лежали на округлившемся животе. — Я очень рад за вас, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли фальши. Он искренне радовался, что его мужчины нашли друг в друге не только союзников, но и любовь. Но за этой внешней радостью скрывалась тень его тайны. Мысль о том, что один из его сыновей будет гибридом, не давала ему покоя. Что, если, несмотря на всю их любовь, в мире ему будет трудно? Что, если... он окажется нежеланным? И тогда Чонгук, движимой тихой, отчаянной решимостью, начал действовать. Используя свои скромные сбережения и осторожность, он нашёл удалённую подработку — оцифровку архивов для небольшой библиотеки. Это было скучно, кропотливо и плохо оплачивалось, но это давало ему хоть какую-то финансовую независимость. Он работал по ночам, когда все спали, тайком надеясь, что если худшее случится, он сможет сам позаботиться о своём маленьком «сокровище». Тем временем Чимин с блеском сдал летнюю сессию, получив высшие баллы по всем предметам. В честь его успеха семья устроила маленький праздник. — Для нашего умницы, — Намджун вручил ему новый, профессиональный планшет для рисования. — Чтобы ты мог творить в своё удовольствие, — добавил Тэхён, протягивая подарочный сертификат в его любимый художественный магазин. Чонгук подарил ему красивую кожаную записную книжку.— Для новых блестящих идей, — сказал он, улыбаясь. Но главный подарок ждал их всех впереди. На очередном плановом УЗИ, куда они поехали все вместе, врач, водя датчиком по животу Чонгука, улыбнулся. — Ну что, готовы узнать? — спросил он. После их дружного кивка, он объявил: — Поздравляю! У вас будут два замечательных мальчика! Радостный вздох пронёсся по кабинету. Тэхён крепче сжал руку Чонгука, а Намджун положил руку ему на плечо. Чимин прыгал от счастья. Чонгук смотрел на экран, где виднелись очертания его сыновей, и его сердце сжималось от любви и страха. Два мальчика. Хануль и Бомуль. Его небо и его сокровище. И он поклялся про себя, что сделает всё возможное и невозможное, чтобы они оба были счастливы и любимы, какими бы они ни родились. Даже если для этого ему придётся хранить свои тайны и работать в тишине ночи. Летние каникулы Чимина совпали с началом третьего, финального триместра беременности Чонгука. Чтобы отметить оба этих события, Чимин, сияя от восторга, предложил: «А не поехать ли нам всем в аквапарк?». Идея была безумной, но именно это сделало её идеальной. И вот, спустя несколько дней, они стояли у входа в огромный развлекательный комплекс под палящим солнцем. Чонгук, в своём просторном плавательном костюме, с трудом скрывавшем большой, округлый живот, чувствовал себя немного неуклюжим, но невероятно счастливым. Тэхён и Намджун, как два телохранителя, шли по бокам от него, а Чимин прыгал впереди, не в силах сдержать нетерпение. Они начали с ленивой реки. Чонгук устроился в большом надувном кольце, а Тэхён и Намджун, словно буксиры, плавали рядом, подталкивая его и следя, чтобы ни одна брызга не потревожила его. Чимин то присоединялся к ним, то с визгом нырял с горок, а затем возвращался, чтобы рассказать обо всём Чонгуку. Затем они нашли бассейн с тёплой, почти парной водой. Для Чонгука это стало настоящим блаженством. Тяжесть в спине и отёкшие ноги мгновенно расслабились в тёплой воде. Он стоял по грудь в воде, прислонившись спиной к бортику, а Тэхён и Намджун сидели рядом, их ноги касались его под водой. Это простое прикосновение было наполнено такой нежностью и заботой, что у Чонгука навернулись слёзы. Он быстро смахнул их, надеясь, что их примут за капли воды. Чимин, заметив это, подплыл и, не говоря ни слова, просто обнял его за плечи, прижавшись щекой к его мокрой спине. Они провели целый день, плескаясь в воде, смеясь над неуклюжими падениями Чимина с ватрушки и наслаждаясь прохладой под водопадами. Даже Намджун, обычно сдержанный, позволил себе расслабиться и с улыбкой наблюдал за своими мальчиками. Вечером, измученные, загорелые и невероятно довольные, они устроились в уютном кафе на территории аквапарка. Заказали гигантские порции мороженого и фруктовые коктейли. Чимин без умолку болтал о своих впечатлениях, а Чонгук сидел, положив руки на живот, и чувствовал, как его сыновья будто разделяют его радость, слегка постукивая изнутри. В этот момент, глядя на смеющиеся лица Тэхёна и Намджуна, на сияющего Чимина, Чонгук почувствовал, как его страх и тревога отступают. Его тайна всё ещё тяготила его, но сейчас, в лучах заходящего солнца, он позволил себе просто быть счастливым. Он был частью этой семьи. Его любили. Его сыновей будут любить. А всё остальное... они смогут преодолеть вместе. Эти выходные в аквапарке стали для них не просто развлечением. Они стали ярким, солнечным символом их единства, любви и надежды на счастливое будущее, которое ждало их всего через несколько недель. И для Чонгука это было самым лучшим началом последнего, самого важного отрезка пути. Идиллия солнечных выходных быстро сменилась буднями. Чонгук внешне казался спокойным и умиротворённым, но внутри него бушевала буря. Тайна о Бомуле и страх за его будущее грызли его изнутра. Его тихая подработка, которую он вёл по ночам, стала для него не просто способом заработать, а навязчивой идеей, единственным островком контроля в море неуверенности. Он стал мастером конспирации. Как только в доме воцарялась тишина, а Тэхён и Намджун засыпали, он крался в гостевую комнату, где притаился старый ноутбук. Он работал при тусклом свете настольной лампы, его пальцы быстро стучали по клавиатуре, оцифровывая бесконечные строки текста. Каждый скрип половицы заставлял его замирать, каждый шорох за дверью отзывался в сердце ледяным уколом. Недосып, постоянный стресс и поздние сроки беременности делали своё дело. Он стал ещё бледнее, под глазами залегли тёмные тени. Он списывал всё на «тяжёлый третий триместр», и ему верили, прописывая витамины и усиленное питание. Но однажды ночью его организм не выдержал. Он сидел, склонившись над ноутбуком, как вдруг комната поплыла перед глазами. Резкая, тошнотворная слабость охватила его, а в ушах зазвенело. Он попытался встать, чтобы дойти до кухни и попить воды, но его ноги подкосились. Он тяжело рухнул на колени, одной рукой успев схватиться за край стола, чтобы не упасть лицом вперёд. Стол с грохотом сдвинулся, ноутбук слетел на пол. В глазах потемнело, а внизу живота он почувствовал тревожную, тянущую боль. — Ой... — слабый стон вырвался из его губ. Он лежал на прохладном паркете, не в силах пошевелиться, чувствуя, как холодный пот покрывает его лоб. — Помогите... Его слабый голос едва ли был слышен за дверью. Но в абсолютной ночной тишине его уловил чуткий слух Намджуна, который спал не так крепко, как Тэхён. Намджун проснулся мгновенно. Он не раздумывая вскочил с кровати и бросился в гостиную, откуда донёсся подозрительный звук. Он распахнул дверь и замер на пороге, его сердце упало. В тусклом свете лампы он увидел Чонгука, лежащего в неестественной позе на полу, среди обломков кружки и валявшегося рядом ноутбука. Его лицо было пепельно-серым, глаза закрыты. — Чонгук! — имя вырвалось у Намджуна с такой силой, что оно разбудило Тэхёна в соседней комнате. Следующие секунды слились в хаос. Тэхён, ворвавшись в комнату, с криком опустился рядом с Чонгуком. Намджун уже набирал номер скорой, его голос, вопреки внутренней панике, был чётким и властным, он диктовал адрес и симптомы. Пока они ждали врачей, Тэхён на руках перенёс Чонгука на диван, укрыл его и трясущимися руками гладил его по щеке, умоляя открыть глаза. Чонгук пришёл в себя от их голосов. Он увидел над собой два перекошенных от ужаса лица и всё понял. Его тайна раскрыта самым ужасным образом. Слёзы покатились по его вискам. — Прости... — прошептал он. — Я... я просто хотел... быть готовым... на всякий случай... Он не успел объяснить, что имел в виду, потому что его снова скрутила волна тошноты и слабости. Но в его глазах Тэхён и Намджун прочитали не просто физическую боль, а глубокое, выстраданное отчаяние. Они поняли, что за его внезапным недугом скрывается что-то гораздо более серьёзное. И им предстояло это выяснить. В больнице, куда с мигалками доставили Чонгука, врачи быстро поставили диагноз: тяжёлая анемия, вызванная сочетанием многоплодной беременности, хронического недосыпа и стресса. Ему тут же сделали переливание крови, прописали железосодержащие препараты и строгий постельный режим. — Вы должны понимать, — строго сказал врач, обращаясь к Намджуну и Тэхёну, пока Чонгук дремал под капельницей, — в его состоянии он не может оставаться один ни на минуту. Необходимо постоянно контролировать его состояние, регулярно измерять уровень сахара в крови и строго следить за диетой. Любой стресс или перенапряжение — прямая угроза для него и детей. Намджун кивал, его лицо было каменной маской, скрывающей бурю вины и беспокойства. Они забрали Чонгука домой, когда его состояние стабилизировалось. Он был бледен и слаб, но уже пришёл в себя. Дома их ждала тревожная атмосфера. Тэхён, оставшийся с Чимином, сумел успокоить перепуганного котика. Пока Тэхён собирал осколки разбитой кружки и готовил успокаивающий чай с ромашкой, Чимин, дрожащими руками, поднял упавший ноутбук Чонгука. Машинально нажав на кнопку, он увидел открытый файл — бесконечные столбцы оцифрованного текста и несколько вкладок с вакансиями для удалённых работников. У Чимина перехватило дыхание. Он ничего не сказал, просто закрыл ноутбук и поставил его на стол, его ум лихорадочно работал. Зачем Чонгуку понадобились деньги? И почему он скрывал это ото всех? Когда Намджун внёс Чонгука в спальню и уложил его, а Тэхён последовал за ними с чаем, в комнате повисло тяжёлое молчание. Все трое — Намджун, Тэхён и Чимин — стояли вокруг кровати, глядя на Чонгука, который пытался отвести взгляд. Первым заговорил Тэхён, его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель:— Малыш... Зачем? Зачем ты это делал? — Он кивнул в сторону гостиной, где остался ноутбук. — Зачем тебе понадобилось работать по ночам? Разве мы не обеспечиваем тебя всем? Разве ты нам не доверяешь? Чимин, не в силах сдержаться, добавил, и в его голосе дрожали слёзы:— Мы же семья! Почему ты ничего не сказал? Мы бы помогли! Чонгук закрыл глаза, по его лицу снова потекли слёзы. Под пристальными, полными боли и вопроса взглядами трёх самых дорогих ему людей, его стена молчания дала трещину. Пришло время признаний. Тишина в спальне была оглушительной. Под тяжестью трёх пар глаз, полных боли, недоумения и любви, оборона Чонгука окончательно рухнула. Он не мог больше молчать. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, всё ещё не в силах смотреть на них. — Я... я знаю, что один из мальчиков... — его голос сорвался на шёпот, — ...гибрид. Как я. Он рискнул поднять взгляд. Он ожидал увидеть шок, разочарование. Но увидел лишь... понимание. Глубокую, бездонную печаль, но не удивление. — Мы знаем, — тихо сказал Намджун. — Врач сообщил нам после того, как ты потерял сознание. Он показал нам снимки УЗИ. Тэхён сел на край кровати и взял его руку, сжимая её так крепко, что косточки затрещали.— И что с того? — его голос дрожал. — Разве это что-то меняет? Он наш сын! — Но я... я боялся! — вырвалось у Чонгука, и слова полились рекой, сметая все преграды. — Я боялся, что мир будет жесток к нему! Что ему будет трудно, как было трудно мне! А я... я ничего не смогу сделать! Я боялся, что если... если даже вы... — он не мог договорить, но они поняли. Он боялся, что они не примут гибридного ребёнка. — О, малыш... — Тэхён прижал его ладонь к своей щеке. — Как ты мог так думать? Мы любим тебя. Будем любить его. Всякого. Любого. — Мы семья, Чонгук, — твёрдо сказал Намджун. — Мы защищаем своих. Всех. Всегда. Мы не позволим никому и ничему причинить вред нашим детям. Никогда. Чимин, плача, обнял его с другой стороны.— И я буду лучшим другом и защитником для них! Обоих! Я обещаю! В этот момент с Чонгука будто свалилась гиря, которую он тащил все эти недели. Они знали. И они не отвергли. Они не испугались. Они... приняли. — Я так устал бояться, — прошептал он, обнимая их всех троих как мог крепко. — Я так устал скрывать... — Больше не нужно, — Тэхён поцеловал его в волосы. — Никогда. Все проблемы мы решаем вместе. Все страхи делим пополам. Ты понял? Чонгук кивнул, свесив уши, и впервые за долгое время его улыбка была по-настоящему лёгкой и счастливой. — А теперь, — Намджун приобрёл свой деловой тон, но в глазах у него теплилась улыбка, — первым делом мы уничтожаем этот проклятый ноутбук. А вторым — нанимаем тебе настоящего, профессионального тьютора по финансовой грамотности, если уж тебя так тянет к самостоятельности. Но только после того, как ты родишь и окрепнешь. Договорились? Чонгук рассмеялся сквозь слёзы и снова кивнул. В тот вечер их семья залечила ещё одну рану. Они не просто узнали правду о будущем сыне. Они подтвердили свою главную заповедь: что бы ни случилось, они — одно целое. И ни одна тайна, ни один страх не были достаточно сильны, чтобы разрушить эту связь. С наступлением последних недель беременности гормоны снова начали бушевать в крови Чонгука, но на этот раз их проявления были более эмоциональными, чем физическими. Он превратился в ходячий комок нервов, чьё настроение могло меняться от безудержного смеха до горьких слёз за считанные секунды. Он плакал, когда его любимый йогурт оказался не того вкуса. Он плакал, когда в его любимом сериале погиб второстепенный персонаж. Он разрыдался, увидев на улице бездомного котёнка, и Тэхёну пришлось срочно организовывать его пристройство, чтобы успокоить рыдающего кролика. Но самый сильный приступ случился в то утро, когда Намджун, после недели работы из дома, собрался в офис на важное совещание. Чонгук сидел за завтраком, и его лицо помрачнело, когда он увидел, что Намджун надевает пиджак. — Ты... ты куда? — его голос дрогнул. — В офис, малыш, — мягко ответил Намджун, завязывая галстук. — Всего на несколько часов. Нижняя губа Чонгука задрожала, а глаза наполнились крупными, предательскими слезами. — Нет... — прошептал он. — Не уходи... Пожалуйста... — Кролик, мне правда нужно, — Намджун присел перед ним, стараясь поймать его взгляд. — Я вернусь к обеду. — Но я буду скучать! — Чонгук разрыдался, его плечи тряслись. — А вдруг... вдруг ты опоздаешь? А вдруг у меня начнутся схватки, а тебя не будет? А вдруг... а вдруг я упаду, и меня никто не поднимет? Его страхи были иррациональны и преувеличены, но в его теперешнем состоянии они казались ему абсолютно реальными. Он ухватился за рукав пиджака Намджуна и прижался к нему мокрым от слёз лицом. — Возьми меня с собой... — умолял он, всхлипывая. — Пожалуйста... Я буду сидеть тихо-тихо, я не буду мешать... Я просто хочу быть рядом с тобой... Намджун смотрел на него — огромный, округлый живот, дрожащие уши, заплаканное лицо — и его сердце растаяло. Все доводы о профессиональной этике и неудобствах показались ничтожными по сравнению с этой абсолютной, детской потребностью в безопасности, которую он олицетворял для Чонгука. Он вздохнул, снял уже надетый пиджак и достал телефон. — Хорошо, — сказал он, набирая номер секретаря. — Совещание будет перенесено на видео-конференцсвязь. Из дома. Слёзы Чонгука мгновенно иссякли, сменившись сияющей, благодарной улыбкой. Он прижался к Намджуну, словно котёнок, нашёдший тёплое убежище. — Спасибо, Папочка... — прошептал он. И Намджун понял, что никакое, даже самое важное совещание, не стоит слёз его беременного кролика. В конце концов, какие деловые проекты могли сравниться с проектом под кодовым названием «Счастье Чонгука»? Однажды после обеда в доме воцарилась ленивая, сонная атмосфера. Намджун работал в кабинете, Тэхён читал на балконе, а Чимин, вдохновлённый учёбой, разложил на столе в гостиной свои альбомы и краски. Чонгук сидел в мягком кресле, наблюдая за ним, его настроение было капризным и переменчивым. — Можно мне тоже попробовать? — вдруг попросил Чонигук, указывая на кисточку. — Конечно! — Чимин, всегда радшийся разделить своё увлечение, протянул ему чистый лист и коробку с акварелью. Но с самого начала всё пошло не так. Вода в стаканчике Чонгука показалась ему слишком холодной. Бумага — слишком шершавой. А краски... краски были совсем не теми. — Этот красный... он совсем не алый! — надул губы Чонгук, отодвигая лист. — А зелёный... он похож на болотную тину! У тебя что, нет нормальных цветов? Чимин, стараясь быть терпеливым, вздохнул.— Чонгук-а, это хорошие краски. Просто попробуй смешать цвета... — Я не хочу смешивать! — капризно перебил его Чонгук, и его глаза наполнились слезами. — Я хочу сразу идеальный цвет! Как у тебя! А у тебя всё получается, а у меня нет! Ты специально дал мне плохие краски! Это было несправедливо и глупо, и Чимин, уставший после долгого дня, не выдержал. — А ты ведёшь себя как маленький, вредный ребёнок! — вспылил он, хлопнув рукой по столу. — Всё время ноешь и капризничаешь! Неудивительно, что Папочки тебя носят на руках, иначе ты бы просто расплылся в луже из слёз! Слова повисли в воздухе, острые и обидные. Чонгук замер, его лицо исказилось от шока и боли, а затем он разрыдался по-настоящему — не капризными, а горькими, обиженными рыданиями. — Я... я же просто... — он задыхался от слёз. — Мне трудно... а ты... ты злой! Чимин, увидев его настоящие слёзы, тут же остыл. Его собственные глаза наполнились remorse. Он подошёл и опустился перед креслом Чонгука. — Прости, — прошептал он, обнимая его за колени. — Я не хотел. Это я дурак. Ты не вредный. Ты просто... очень беременный. И я тебя люблю. Чонгук, всхлипывая, посмотрел на него.— Правда? — Правда, — Чимин улыбнулся своей самой солнечной улыбкой. — И знаешь что? Давай я нарисую тебе самую рыжую лисичку на свете. Такую рыжую, что все остальные красные позавидуют. Хочешь? Чонгук кивнул, вытирая лицо рукавом. Он наблюдал, как ловкие пальцы Чимина смешивали краски, и через несколько минут перед ним лежал лист с яркой, весёлой лисичкой. — Вот, — Чимин протянул ему рисунок. — Держи. В знак примирения. Чонгук взял рисунок, и его лицо озарила улыбка.— Красивая... Спасибо, Чимин-а. — Да ладно, — Чимин махнул рукой, но был явно доволен. — Хочешь, я научу тебя рисовать облака? Они всегда получаются, с ними невозможно ошибиться. И они снова стали друзьями, как ни в чём не бывало. Два больших ребёнка, чья ссора длилась ровно пять минут и закончилась рисунком лисички. Гормоны бушевали, нервы сдавали, но их дружба оказалась сильнее. Они были друг для друга не просто частью одной семьи, а самыми настоящими братьями, которые могли и поссориться, и помириться, не тая обиды. --- Тишину их общего утра нарушил тихий, но отчётливый стон. Не тот, к которому они все привыкли за последние месяцы — от дискомфорта, от усталости, от шевелений. Этот звук был другим — низким, вырывающимся из самой глубины, полным неподдельной, животной боли. Чонгук сидел на краю кровати, его тело скрючилось от внезапной судороги, сжимавшей низ живота стальным обручем. Его пальцы впились в матрас, костяшки побелели. — Тэхён... — его голос прозвучал хрипло и испуганно. — Начинается. Словно по щелчку, в спальне повисла напряжённая тишина, а затем взорвалась движением. Тэхён, уже полностью проснувшийся, в два шага оказался рядом, его лицо было сосредоточенным, но спокойным. — Всё в порядке, малыш. Всё в порядке. Я здесь. Он уже набирал номер врача, в то время как Намджун, услышав шум из соседней комнаты, появился в дверях. Его взгляд мгновенно оценил ситуацию. Он кивнул Тэхёну и тут же направился будить Чимина. Дорога до специализированной клиники для гибридов прошла в напряжённом молчании, прерываемом лишь сдавленными стонами Чонгука, который изо всех сил старался сдерживаться, впиваясь пальцами в руку Тэхёна. Чимин, сидя на заднем сиденье рядом с Намджуном, смотрел на него широкими, полными трепета и страха глазами. Их уже ждали. Команда врачей, заранее предупреждённая о сложной беременности и возможности двойни, быстро и профессионально окружила Чонгука, переложила его на каталку. Тэхён не отходил ни на шаг, держа его за руку, пока их не остановили у дверей родильного зала. — Я буду ждать прямо здесь, — твёрдо пообещал он, глядя в полные паники глаза Чонгука. — Я никуда не уйду. Ты слышишь меня? Ты сильный. У тебя всё получится. Дверь закрылась. Самые долгие часы в их жизни начались. Тэхён метался по коридору, не в силах усидеть на месте. Намджун стоял у стены, его лицо было каменной маской, но в глазах читалось глубокое беспокойство. Чимин прижимался к нему, дрожа. Он слышал сквозь дверь приглушённые крики Чонгука — сначала тихие и сдавленные, потом всё более отчаянные, полные боли и усилия. — Он плачет, Папочка, — шёпотом сказал Чимин, и его собственные глаза наполнились слезами. — Ему так больно. — Так бывает, котёнок, — тихо ответил Намджун, обнимая его. — Роды — это труд. Самый тяжёлый труд. Но он справится. Схватки не стихали, а лишь нарастали, волна за волной, каждая сильнее предыдущей. Чонгук уже почти не кричал, силы покидали его, он лишь тихо стонал, его тело было измотано до предела. Прошло несколько часов с тех пор, как начались роды, а потуги всё не наступали. — Что-то не так, — тревожно прошептал Тэхён, обращаясь к врачу. — Почему так долго? Врач, женщина с усталым, но внимательным лицом, снова провела осмотр. Её брови поползли вверх. — Здесь… ещё один, — наконец произнесла она, и в голосе её слышалось изумление. — Близнецы. Второй ребёнок идёт попкой. Это объясняет задержку и неестественную боль. Нужно срочно ехать в больницу, требуется операционная готовность на случай экстренного кесарева. Холодный ужас сковал Тэхёна. Слова «операционная», «кесарево» прозвучали как приговор. Он видел, как побледнел Намджун, а Чимин прикусил губу, чтобы не расплакаться. В считанные минуты были собраны вещи, и машина с мигалками, вызванная Намджуном, мчала их в ближайшую специализированную клинику. Чонгука, завёрнутого в одеяло, Тэхён нёс на руках, чувствуя, как то маленькое тело содрогается в его объятиях от новых схваток. В больнице их встретила суета. Чонгука быстро переложили на каталку и повезли по белым, бесконечным коридорам в родильное отделение. Тэхёну, Намджуну и Чимину позволили пройти только до предродовой. — Подождите здесь, — строго сказала медсестра, и дверь закрылась перед их носом. Три человека замерли в тишине стерильного коридора. Самые долгие часы в их жизни тянулись мучительно медленно. Из-за двери доносились приглушённые крики Чонгука, сменяющиеся тишиной, и от этого было ещё страшнее. Через несколько часов дверь открылась. Врач, та самая, снимала перчатки. Её лицо было усталым, но довольным. — Всё хорошо. Всё позади. — Он… — Тэхён не мог выговорить слово. — Чонгук в порядке. Он молодчина. Очень храбрый мальчик. Обезболивание подействовало, и второго ребёнка нам удалось аккуратно развернуть. Роды были естественными, обошлось без операции. Тэхён, Намджун и Чимин выдохли одновременно, словно давившая их гора внезапно исчезла. — А дети? — спросил Намджун, первым найдя в себе силы. На лице врача появилась странная, мягкая улыбка. — Дети… У вас два мальчика. И они… разные. Вы можете пройти. Внутри палаты Чонгук терял связь со временем. Боль приходила волнами, каждая следующая сильнее предыдущей, выжигая всё вокруг, оставляя только одно — необходимость вытолкнуть, изгнать эту всепоглощающую тяжесть. Он кричал, он плакал, он умолял, чтобы это прекратилось. Рука акушерки была влажной и прохладной в его, а слова врача — далёкими и неясными. — Тужься, Чонгук, — говорил кто-то. — Ещё немного. Мы видим головку. Он собрал все свои силы, все остатки воли, которые не съела боль, и напрягся, чувствуя, как его тело разрывается на части. Один последний, нечеловеческий рык, и мучительное давление внезапно исчезло, сменившись странной пустотой. Тишину на секунду разорвал первый, чистый и ясный крик. Звонкий, полный жизни. — Мальчик, — объявил врач, и акушерка быстро перенесла крошечное, покрытое кровью и слизью существо на столик для обработки. Чонгук, обессиленный, уронил голову на подушку, не в силах даже поднять руку. Облегчение было таким огромным, что он почти не чувствовал новой схватки, пока врач не сказал: — Второй ребёнок. Готовься, Чонгук, ещё раз. Вторая волна боли накатила почти сразу, но теперь он знал, что делает. Один мощный, отчаянный толчок — и мир снова замер, чтобы услышать второй крик. Этот был чуть тише, более жалобный. Наступила тишина, нарушаемая только кряхтением и плачем младенцев. Чонгук лежал с закрытыми глазами, его тело было разбитой, пустой оболочкой. Он слышал суету вокруг, щелчки, голоса, но всё это было где-то далеко. И тогда он почувствовал, как к его щеке прикоснулось что-то маленькое и тёплое. Он заставил себя открыть глаза. Над ним склонилась акушерка. В одной руке она держала завёрнутого в стерильную пелёнку младенца — с идеальной розовой кожей и тёмным пушком на голове. Человеческого мальчика. А к его щеке акушерка прикладывала другой, крошечный свёрточек. Там, прижатый к его коже, лежал второй сын. Его маленькое личико было бледным, а на макушке, среди тёмных волос, торчали два крошечных, мягких, белых кроличьих ушка. Они нервно подрагивали, чувствуя тепло отца. Слёзы, которых он не мог сдержать, хлынули из глаз Чонгука. Он был слишком слаб, чтобы пошевелиться, но его сердце, разорванное и собранное заново, переполняла такая всеобъемлющая, безусловная любовь, перед которой меркла вся боль. — Твой сын, — тихо сказала акушерка, кладя первого, человеческого малыша, ему на грудь. — И твой сын, — добавила она, осторожно укладывая рядом гибрида. Он лежал, прижимая к груди двух своих мальчиков, двух половинок своей души — одну, понятную и привычную, и другую, такую же родную, но хрупкую и необычную. И в этот момент дверь в палату приоткрылась. На пороге стояли парни, их лица были бледным, глаза — огромными от страха и ожидания. Взгляд Намджуна скользнул по Чонгуку, по его измождённому, заплаканному, но сияющему лицу, а затем опустился на два маленьких свёртка на его груди. — Вы..Я…, — прошептал Чонгук, и его голос дрогнул. — Встречайте наших сыновей. Тэхён медленно, словно боясь спугнуть видение, подошёл ближе. Он опустился на колени у кровати, его пальцы дрожали, когда он коснулся сначала головки человеческого младенца, а затем, с затаённым дыханием, осторожно провёл пальцем по бархатистому кроличьему ушку второго сына. Слёзы текли по его лицу, но он даже не пытался их смахнуть. — Они идеальны, — хрипло выдохнул он, поднимая взгляд на Чонгука. — Ты идеален. Я так тебя люблю. Он наклонился и поцеловал Чонгука в лоб, в губы, а затем нежно коснулся губами лба каждого из своих сыновей. Чимин, не в силах сдержать эмоций, тихо ахнул, увидев крошечные ушки. — Они... они настоящие, — прошептал он, полный благоговения. Намджун обнял его за плечи, его обычно строгое лицо смягчилось самой тёплой улыбкой. И они стояли втроём у кровати, глядя на их новую, хрупкую и такую прекрасную семью. Чонгук лежал на кровати, бледный, исстрадавшийся, но сияющий. Его глаза были закрыты, а на его груди, под прикрытием одеяла, лежали два завёрнутых комочка. Намджун на цыпочках подошёл к кровати и опустился на колени, беря его руку. — Малыш… — его голос сорвался. Чонгук вновь открыл глаза. В них не было боли, только бесконечная, всепоглощающая любовь и усталость. — Посмотри, — прошептал он, слегка отодвигая уголок одеяла. Тэхён замер. Рядом лежали два младенца. Один — с тонкими тёмными волосиками и двумя крошечными, бархатистыми кроличьими ушками, которые он уже видел мысленно. Второй… Второй был абсолютно человеческим. Совершенный маленький носик, пухлые щёчки, и ни намёка на гибридные черты. — Два мальчика, — тихо сказал Чонгук, и его голос дрожал от переполнявших его чувств. — Наш… наш маленький кролик и наш маленький человечек. Чимин тоже решился подойти ближе, затаив дыхание. Они смотрели на двух новорождённых — на живое доказательство невозможного, на чудо, рождённое любовью их странной и прекрасной семьи. Чимин тихо ахнул, протянув палец, и крошечная ручка человеческого малыша рефлекторно сжалась вокруг него. — Они прекрасны, — выдохнул Намджун, его твердая рука легла на плечо Тэхёна. — Абсолютно прекрасны. Тэхён не мог оторвать взгляда от своих сыновей. От гибрида, продолжателя уникальной сущности Чонгука, и от человека — символа их с Чонгуком связи, доказательства того, что любовь способна стереть любые границы. Он поднял взгляд на Чонгука, на его усталое, сияющее лицо, и поцеловал его в лоб. — Спасибо тебе, — прошептал он, и в этом слове была вся его вселенная. — За наших сыновей. За нашу семью. Они стояли вчетвером вокруг кровати, в тихой больничной палате, и смотрели на двух спящих младенцев. Боль, страх и ожидание остались позади. Впереди их ждала новая, невероятная жизнь, полная двойных хлопот, двойной радости и двойной любви. И они были готовы к этому. Все вместе. Прошло несколько недель с того дня, когда в их жизни появилось двое новых членов семьи. Дом, который раньше был убежищем тишины и спокойствия, теперь наполнился новыми звуками — двойным писком и счастливым смехом. Старшего, гибрида, назвали Ханами — в честь цветущей весны, которая пришла в их жизнь вместе с ним. Младшего, человеческого малыша, назвали Соханом, что означало «маленькая и редкая радость». Имена подобрал Намджун, и все сразу с ними согласились. Первые дни были временем всеобщей адаптации. Чонгук, несмотря на усталость, расцвел с новой силой. Материнский инстинкт в нем был настолько сильным и естественным, что казалось, он всегда знал, что делать. Он мог часами сидеть, кормя обоих младенцев, напевая им тихую колыбельную, его длинные уши мягко шевелились в такт мелодии. Тэхён стал его тенью. Он помогал во всем — смена подгузников, ночные укачивания, приготовление бесчисленных бутылочек. Его некогда безупречный пентхаус теперь был заставлен стерилизаторами, пачками подгузников двух разных размеров (для Ханыма требовались специальные, с прорезями для ушей) и разбросанными погремушками. Намджун и Чимин стали постоянными гостями. Чимин, к удивлению всех, оказался прекрасной няней. Он мог часами играть с Ханымом, осторожно поглаживая его бархатистые ушки, или качать на руках Сонана, рассказывая ему бессвязные истории о своих игрушках. Намджун взял на себя все организационные вопросы — от найма дополнительной помощи до общения с немного ошарашенными педиатрами. Однажды вечером, когда малыши наконец уснули, а взрослые собрались в гостиной с чашкой чая, воцарилась редкая тишина. — Они такие разные, — тихо сказал Чонгук, глядя на два соседних манежа. — Ханым уже пытается ползать, а Сохан только начинает переворачиваться. И смотрят они по-разному. — Ханым смотрит как ты, — улыбнулся Тэхён, обнимая его за плечи. — Задумчиво и немного грустно. А Сохан — настоящий буян. Я уверен, он пойдет раньше, чем говорить. — Они дополняют друг друга, — добавил Намджун. — Как и все мы. Чимин, устроившись у его ног на ковре, согласно кивнул. Он был счастлив. Его собственная жизнь с Папочкой была идеальной, но теперь, с появлением малышей, в ней появился новый, теплый смысл. Он чувствовал себя старшим братом, защитником. Прошло еще несколько месяцев. Ханым и Сохан росли не по дням, а по часам. Ханым, гибрид, был более осторожным и чутким. Он первым начал реагировать на настроение взрослых, его ушки всегда были настороже. Он обожал сидеть на руках у Чимина и играть с его хвостиком. Сохан же был ураганом. Крикливым, любопытным и невероятно активным. Его первое слово было «Па», обращенное к Тэхёну, что привело того в неописуемый восторг. Однажды солнечным днем они все были в парке. Чонгук и Тэхён сидели на пледе, наблюдая, как Сохан неуверенно топает по траве, а Ханым ползает рядом, с интересом изучая каждую травинку. Чимин и Намджун сидели рядом, держась за руки. Сохан пошатнулся и упал прямо на Ханыма. Оба на секунду замерли, а затем Ханым, вместо того чтобы заплакать, обнял брата своими маленькими ручками и что-то тихо прошептал ему на своем, детском языке. Сохан перестал хныкать и рассмеялся. Чонгук прижался к Тэхёну, и его глаза наполнились слезами счастья. — Смотри, — прошептал он. — Они друзья. Тэхён обнял его крепче и поцеловал в висок. — Они семья. Как и мы. Все мы. И в тот момент, глядя на своих сыновей, на Чимина и Намджуна, Чонгук понял, что его жизнь, которая когда-то была полна боли и одиночества, теперь была переполнена любовью. У него был муж, который его обожал, два прекрасных, здоровых сына, и семья, которая приняла его со всеми его особенностями. И это было самое большое чудо из всех. --- Прошло два года с тех пор, как в их жизни появились Ханым и Сохан. Дом Намджуна, некогда бывший образцом строгого минимализма, теперь утопал в игрушках, детском смехе и уютном, лёгком хаосе, который бывает только в больших, счастливых семьях. Они жили все вместе — одна большая семья из шести человек, где границы между «твоими» и «моими» детьми и партнёрами стёрлись навсегда. Однажды вечером, когда за окном зажигались огни города, Намджун и Тэхён собрали всех в гостиной. Малыши, уже в пижамках, устроились на коленях у Чимина и Чонгука. «У нас есть кое-что для вас», — сказал Намджун, его голос звучал непривычно торжественно. Он обменялся взглядом с Тэхёном, и они оба опустились на одно колено. Сердца Чимина и Чонгука замерли. В протянутых руках их мужчин лежали две маленькие бархатные коробочки. Внутри сверкали изящные обручальные кольца. «Чимин-а, мой котёнок, моя радость, — начал Намджун, глядя ему прямо в глаза. — Ты подарил мне смысл жизни. Позволь мне провести с тобой всю оставшуюся жизнь, как твой законный муж. Выходи за меня». «Чонгук-а, — тихо сказал Тэхён, и его взгляд был полон такой безграничной любви, что у кролика навернулись слёзы. — Ты научил меня любить по-настоящему. Ты — мой дом. Стань моим мужем. Официально и навсегда». В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь счастливым всхлипом Чимина и тихим «Да» Чонгука, которое прозвучало как самый прекрасный звук на свете. Их свадьба была невероятной. Они устроили её в загородном поместье, окружённом садом. Это был не просто союз двух пар, а праздник всей их семьи. Чимин и Чонгук, одетые в идеально подходящие друг другу белые костюмы, выглядели сияющими и неземно красивыми. Намджун и Тэхён, стоявшие напротив них, не скрывали слёз гордости и счастья. Маленькие Ханым и Сохан, одетые в крошечные смокинги, несли обручальные кольца. Сохан уверенно протопал всю дорогу, а Ханым, держась за его руку, осторожно семенил рядом, его бархатные ушки торжественно подрагивали. Когда прозвучали заветные «Да» и кольца были надеты на пальцы, в воздух взлетели белые голуби, а все гости разразились аплодисментами. В этот момент они были не гибридами и людьми, а просто четырьмя любящими людьми, связавшими свои судьбы навеки. После свадьбы они все отправились в долгое путешествие — на частную виллу на берегу тёплого моря. Дни сливались в одно счастливое пятно: утренние купания с малышами, завтраки на веранде с видом на океан, долгие прогулки вдоль берега, когда Чимин и Чонгук шли впереди, держась за руки, а Намджун и Тэхён несли на плечах смеющихся сыновей. По вечерам, уложив детей спать, они вчетвером сидели на террасе, прислушиваясь к шуму прибоя. Они говорили о будущем, о планах, о том, как будут расти их мальчики в мире, где их уникальная семья была их самой большой силой и опорой. «Я никогда не думал, что могу быть так счастлив», — как-то раз тихо сказал Чонгук, прислонившись головой к плечу Тэхёна. «Это только начало, малыш», — ответил Тэхён, целуя его в макушку. «Мы построим для них идеальный мир», — добавил Намджун, обнимая Чимина, который дремал у него на груди. «Мир, где неважно, кто ты — человек, гибрид или кролик с ушами. Важна только любовь». И они знали, что так и будет. Потому что их любовь была тем фундаментом, на котором можно было построить что угодно. Они были больше, чем пара, больше чем семья. Они были целой вселенной, где царили равенство, уважение и безусловная любовь. И эта вселенная, сияющая и бесконечная, обещала длиться вечно.