Запретный танец

Петербургский воздух в императорской ложе Мариинского театра был густым и сладким от запаха духов, пудры и дорогого табака. Цесаревич Николай Александрович, томясь, водил взглядом по сцене, где порхали в очередном «Лебедином озере» знакомые до тошноты силуэты. Балерины – все эти Матильды и Пьеррины – стали для него словно раскрашенные фарфоровые куклы. Изящные, пустые. От их улыбок заныли скулы. Он уже собирался отложить бинокль, как луч света выхватил из кордебалета не балерину, а танцовщика в ослепительно-белом костюме. Николай раньше как-то не замечал его, всегда сосредотачиваясь на женских партиях. Но сейчас… что-то зацепило. Танцовщик был строен, но в его движениях чувствовалась стальная пружинистость. Каждый прыжок был полетом, каждый поворот – вихрем, подчиняющим себе пространство. Он не порхал, как другие, а властвовал. Сила, скрытая под маской легкости, гибкость, граничащая с неестественностью. Николай прильнул к лорнету, забыв о приличиях. – Кто это? – тихо спросил он у своего секретаря. – Иван Орлов, Ваше Высочество. Публика зовет его на французский манер – Жано. Подающий надежды. «Жано»… Имя обжигало, как глоток шампанского. С этого вечера Николай ловил его на сцене каждую минуту. Особенно ему нравился «Дон Кихот», где Иван вел партию тореадора. Это была не просто танцевальная роль, это была вспышка страсти. В его пластике читалась и насмешка, и вызов, и животная мощь. Николай, краснея от собственных мыслей, следил, как белое трико облегает мускулистые бедра, как вздрагивают от напряжения плечи. На одном из званых вечеров в особняке Воронцовых, где изысканные дворяне смешались с пахнущими сценой и пудрой балеринами, Николай наконец столкнулся с ним нос к носу. – Ваше Высочество, – с легким, почти фамильярным поклоном произнес Иван. Голос у него был низкий, с хрипотцой. – Позвольте представиться, Иван Орлов. – Жано, – выдохнул Николай, пожимая протянутую руку. Ладонь была шершавой, сильной. – Ах, так вы и обо мне наслышаны? – глаза Ивана вспыхнули веселым огоньком. – Теперь я могу спокойно умирать. Они отступили в чуть более уединённый угол, уставленный кадками с пальмами. – Итак, Жано, – начал Николай, делая глоток шампанского. – Признайтесь, вся эта балетная машина – сплошные интриги за кулисами? Должно быть, утомительно. Иван усмехнулся, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк. – Ваше Высочество, если бы вы знали! Это порой напоминает мне басню Крылова: «Лебедь, рак да щука». Только вместо воза – общее па-де-де. Каждый тянет в свою сторону, но, чудным образом, спектакль всё же начинается. Николай фыркнул. После заученных комплиментов придворных эта шутливая откровенность была глотком свежего воздуха. – А прелестные балерины? – полюбопытствовал он. – Говорят, у них на уме одни бриллианты и покровители. Жано покачал головой, взяв со стола виноградину. – О, это устаревший штамп. Сегодняшние дебютантки куда амбициознее. Одна на прошлой неделе заявила, что её фуэте способно перевернуть политику всего Министерства двора. Другая уверена, что её улыбка важнее любой рецензии. – И вы, конечно, со всем этим смиренно соглашаетесь? – подался вперёд Николай, пойманный его тоном. – Я, Ваше Высочество, – Иван откинул голову, изображая мученика, – всего лишь бедный танцор. Моя задача – вовремя поднять партнёршу, а не государство. А их амбиции... – он щёлкнул пальцами, – пусть остаются за кулисами, вместе с запахом грима. Николай рассмеялся – искренне, чего с ним давно не случалось. Он ловил каждое его слово, каждую интонацию. В этом человеке не было ни капли подобострастия, лишь лёгкая, почти дружеская ирония, скрывающая острый ум. Это было непривычно и пьяняще. Публика обожала Жано, знатные дамы осыпали его цветами и бриллиантовыми булавками для галстуков. Сам Николай в тот период увлекался очаровательной примой Матильдой, но сейчас, глядя на смеющиеся глаза Ивана, он с трудом мог вспомнить ее лицо. Их случайные встречи переросли в нечто большее. Они пересекались на вечерах и неизменно оказывались в одном углу, обсуждая всё подряд: от государственной политики до прелестей балерин. Иван шутливо звал его «Ваше Высочество», но в его тоне сквозила такая теплота, что Николай только улыбался. Жано стал для него окном в другой, сверкающий мир. Мир богемы, где правила диктовались не протоколом, а порывом. И в Николае, воспитанном в строгости, набожности и чувстве долга перед Империей и грозным отцом, закипел мятеж. – Ваш Высочество, вы похожи на породистого жеребца, которого всю жизнь держали в стойле, – как-то сказал Иван, осушая бокал шампанского. – Боитесь оцарапать копыта о мостовую. В тот вечер охрана цесаревича была в ярости. Николай и Иван, набравшись шампанского, пошли шататься по ночному Петербургу. Иван, скинув фрак, танцевал прямо на набережной Мойки под свист ветра и шум воды. Его тень, изломанная и прекрасная, металась по гранитным парапетам. Николай, сбивчиво дыша, смотрел на это безумие, и сердце его колотилось в такт невидимому тамбурину. Потом были цыгане. Душная, пьянящая атмосфера табора, где Иван пустился в пляс с цыганками, а Николай, красный от стыда и восторга, чувствовал, как земля уходит из-под ног. Последствия не заставили себя ждать. Секретарь, бледный как полотно, читал ему нотации. Охрана мрачнела. Даже матушка, императрица Мария Федоровна, вызвала его для строгого разговора. – Ники, что с тобой? Ты компрометируешь себя связью с этим… танцором. Все уже шепчутся о твоем увлечении балериной Кшесинской, и на этом спасибо. Но ночные прогулки? Цыгане? Отец в гневе. Николай каялся, обещал исправиться. Он запирался в кабинете, молился, пытался усмирить плоть и пылкость духа. Но стоило ему снова увидеть Жано – на сцене или на вечере – как все обещания рассыпались в прах. Этот человек выбивал его из колеи с легкостью опытного борца. *** Особняк графа Суворова гудел, как растревоженный улей. В дымном малиновом будуаре, увешанном шелками и гобеленами, пьяные дворяне в расстегнутых мундирах и разнаряженные артисты балета смешались в пестром хороводе. Воздух был густ от ароматов шампанского, дорогого табака и сладких духов. Николай, с раскрасневшимся лицом и мутной головой, откинулся на диван, наблюдая, как его приятель, молодой князь Д., тщетно пытается надеть дамскую шляпку на бюст греческой богини. Все это вдруг показалось Николаю до тошноты банальным. Тусклым. Рядом, на подлокотнике кресла, развалился Иван. Он был пьян не меньше, но пьян его, жановской, манерой – собранно и остро. Он что-то шептал Николаю на ухо, отчего тот вздрагивал и выдавливал из себя смех. – ...и тогда я говорю этой важной матроне: «Сударыня, ваш бриллиант в моем трико смотрится куда выигрышнее, чем в вашей диадеме!» – закончил Иван очередную пикантную историю. Николай фыркнул, отхлебывая теплого шампанского. – Ужасный ты человек, Жано. Безбожник. – А вы, Ваше Высочество, – Иван наклонился так близко, что его губы почти касались уха Николая, – скучаете. Здесь душно. Пахнет лицемерием и старыми духами. – Что предложишь? – хрипло спросил Николай, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Бежать. Один взгляд – и все было решено. Шутка, рожденная в винном угаре, стала планом. Притворившись, что идут в курительную, они свернули в узкий, темный коридор для прислуги. – Быстро, Ваше Высочество, пока ваши цепные псы не хватились! – Иван, смеясь, стащил с вешалки два потертых пальто и простую мешковатую куртку. Они накинули их поверх своих дорогих смокингов. Иван, оглядевшись, сдернул с чужого гвоздя уродливую, помятую шляпу-котелок и водрузил ее на голову наследника. – Великолепно! Прямо пиквик! – захохотал Жано. Николай, глядя на свое отражение в запыленном окне, тоже рассмеялся. Он был неузнаваем. Высокий, широкоплечий увалень в нелепой шляпе. Они выскользнули через черный ход на задний двор и бросились бежать по спящим улицам, давясь смехом и холодным ночным воздухом. – Куда мы? – задыхаясь, спросил Николай. – В рай, Ваше Высочество! В святой храм Мельпомены! – крикнул ему в ответ Иван, таща его за руку к знакомому зданию Мариинки. Он знал каждый потайной ход. Через несколько минут они были в огромной, пропахшей нафталином и пылью костюмерной. Призрачные силуэты костюмов висели в темноте. – Теперь, mon cher, – Иван с комедийным поклоном вытащил из сундука рыжий парик и такую же густую, лохматую бороду, – полное перевоплощение! Он приладил все это на лицо Николая. Тот посмотрел в зеркало и ахнул. Извалянный в саже и щеголяющий рыжей растительностью, он выглядел грозно и дико. Как разбойник с большой дороги. – Идеально! – Иван схватил его за руку. – Теперь в народ! Кабак был полон гула, табачного дыма и дешевого вина. Здесь толпились актеры второго плана, статисты, ремесленники и мелкие чиновники. Воздух был плотным, как бульон. Когда вошел Иван, его встретили радостными криками. – Жано! Дружок! Иди к нам! Его мгновенно облепили. Две румяные хористки в цветастых платьях повисли у него на шее. Какая-то брюнетка с дерзкими глазами уселась ему на колени, обвив руками. – Жаночка, пропал совсем! Слышала, ты приму танцуешь! Зазнался! – она звонко чмокнула его в щеку. Николай, оттесненный к стене, молча опустился на табурет. Ему принесли жестяную кружку с мутным, горьким пивом. Он отхлебнул, и гримаса отвращения исказила его лицо. Он смотрел, как Иван, душа компании, заливал всех вином, острил, пел похабные частушки. Девушки все наглели. Одна провела пальцем по его груди, видной в расстегнутой рубахе. Другая что-то прошептала ему на ухо, от чего он запрокинул голову и громко рассмеялся. Николаю стало душно. В ушах зазвенело. Он сжал кружку так, что жесть поддалась. Эта картина – чужие руки на его теле, эти накрашенные губы так близко к его лицу – вызывала в нем дикую, слепую ярость, которую он не мог объяснить. Вдруг общая пляска подхватила и его. Кто-то толкнул его в центр зала. Он, спотыкаясь, пытался вырваться, но тут сзади к нему прижался Иван. Горячее, гибкое тело обвилось вокруг него, руки скользнули по его животу. – Нравится, Ваше Высочество? – прошептал Иван прямо в ухо, и кончик его языка на мгновение коснулся мочки. – Видите, как меня любят? Николай взорвался. Он резко оттолкнул его, с такой силой, что Иван едва удержался на ногах. – Похабник! – прошипел Николай, продираясь сквозь толпу к выходу. Но толпа, пьяная и веселая, снова закрутила его в своем вихре. Иван, отдышавшись, поймал его взгляд. Уловив в нем бурю, он кивнул. Через минуту он уже извинялся перед компанией, хватая под руку бледного, трясущегося от гнева Николая. – Простите, друзья! Мой друг Борис нездоров! Отведем его! На холодной, темной набережной Невы Николай сдернул с себя парик и бороду и швырнул их на мостовую. – Черт! Черт возьми! – Эй, осторожнее с реквизитом! – усмехнулся Иван, подбирая их. – Это достояние императорского театра. – Ты меня компрометируешь! Ты выставляешь меня шутом! Эти твои... твои потаскухи! – Николай был вне себя. Все, что копилось неделями – желание, стыд, злость – вырвалось наружу. – А что, Ваше Высочество, ревнуете? – язвительно спросил Иван, подходя ближе. Это было последней каплей. Николай рванулся вперед, с силой толкнул Ивана в грудь и прижал его к холодной каменной стене моста. Ладонь вцепилась ему в горло, не перекрывая дыхание, но утверждая власть. – Замолчи! – его голос был хриплым, низким звериным рыком. Луна выплыла из-за туч, осветив их лица. Иван не сопротивлялся. Его взгляд был открытым, покорным и... выжидающим. Он дышал часто, губы были полуоткрыты. И Николай не выдержал. Вся борьба, все молитвы, все условности рухнули в одно мгновение. Он прижался губами к его губам. Это был не нежный поцелуй, а нападение. Голодный, яростный, полный отчаяния и гнева. Зубы стукнулись, он чувствовал вкус вина, табака и чего-то неуловимо чужого, желанного. Иван ответил с той же страстью, его руки впились в плечи Николая, прижимая его к себе. Они оторвались друг от друга, только когда вдали послышались крики и ругань извозчика. Оба тяжело дышали. – В театр, – коротко выдохнул Иван. – Сейчас. Они почти бежали обратно, в темную, безмолвную костюмерную. Безумие, начавшееся на улице, не отпускало. Иван, запирая дверь, прижимался к нему, осыпая его лицо и шею поцелуями, шепча срывающимся голосом: – Я с ума сходил... Каждый вечер я искал твои глаза... Ты не представляешь... – Похабник... Охульник... – бормотал Николай в ответ, но его руки уже срывали с Ивана куртку и рубаху, обнажая то самое, мучившее его белое, сильное тело. – Я должен был... должен был запретить тебе... Они сбросили с себя всю одежду. В лунном свете, пробивавшемся сквозь высокое окно, их тела были похожи на изваяния из мрамора. Николай – выше, шире в плечах, с мощным торсом и сильными руками. Иван – гибкий, с рельефом каждого мускула, созданного для танца, тонкий в талии и бедрах. Их руки исследовали друг друга с жадностью: Николай сжимал упругие ягодицы Ивана, проводил ладонями по его спине, впивался пальцами в его волосы. Иван целовал его плечи, грудь, скользил руками по сильным бедрам наследника. Они рухнули на груду старых костюмов – бархат, шелк, парча. Запах пыли и прошлого. Николай прижал Ивана своим весом, глядя ему в глаза. – Как часто? – его голос был хриплым. – Как часто ты тут предаешься греху с твоими... поклонницами? Или поклонниками? – Никогда, – без тени насмешки ответил Иван. – Мне предлагали. И мужчины, и женщины. Сулили покровительство, деньги. Но я не могу. Танец – это правда. А это... это была бы ложь. Я не проститутка. Я должен был дождаться тебя. Ты должен был увидеть это в моих глазах. На сцене. Все было только для тебя. Его слова обожгли Николая сильнее любого прикосновения. Он снова поцеловал его, уже не со злостью, а с непреодолимой страстью. – Я только твой, Ники, – шептал Иван, покрывая поцелуями его лицо, шею, грудь. – Только для тебя. Всегда. Жано толкнул Николая, и теперь оказался сверху. Он любовался им, как произведением искусства, целуя его губы, соски, упругий живот. Он опускался все ниже, его дыхание горячим веером касалось кожи Николая. А потом он взял в рот его член. Николай взвыл, запрокинув голову. Тепло, влажность, невероятная нежность языка... – Похабник... Содомит... – стонал он, но его бедра сами двигались навстречу, его тело изгибалось в немой мольбе о большем. Иван, благодаря своей балетной растяжке, опустился на него сверху легко, почти без помощи рук. Лицо его на мгновение исказилось гримасой боли, но он не остановился. Он принял его в себя полностью, с тихим стоном. Он двигался сверху плавно, как в танце, его бедра выписывали соблазнительные круги. Николай, охваченный экстазом, впивался пальцами в его узкую талию, гладил его напряженный живот, сжимал его упругие ягодицы. Их рты снова встретились в жарком, соленом от пота поцелуе. Это был танец, более откровенный и страстный, чем любой на сцене. Танец двух тел, двух душ, наконец-то нашедших друг друга в полумраке костюмерной, на груде театральных одежд, под безмолвным взглядом висящих на вешалках призраков прошлых спектаклей. Их тела, слипшиеся от пота, двигались в едином, неистовом ритме, заглушаемом лишь шелестом бархата и шелка под ними. Николай, потеряв всякий стыд, издавал низкие, хриплые стоны, его пальцы впивались в узкие бедра Ивана, направляя его, ускоряя. Жано, с закинутой головой, шептал, и слова лились, как музыка, на разных языках: – Je t'aime, mon tsar... Ti amo, Nikki... love you.. Люблю тебя, Ники…. – его голос срывался на каждом толчке, каждом глубоком проникновении. И с каждым словом что-то переламывалось в Николае. Злость и борьба уступали место чему-то новому, темному, сладкому и всепоглощающему – чувству собственности. Жестокой, императорской власти над этим существом, которое так дерзко отдавалось ему. Он уже не ругал его, не обзывал. Его объятия стали другими – властными, уверенными, по-хозяйски крепкими. Он перевернул Ивана на спину, не разрывая их связи, и, глядя ему прямо в глаза, вошел в него с новой силой, целуя его губы, веки, шею, помечая, как зверь метит свою территорию. – Мой, – хрипло прошептал Николай, и это было не вопросом, а констатацией. – Ты только мой. Иван, задыхаясь, засмеялся, его глаза блестели в полумгле от слез и наслаждения. – Да... О да, Ваше Величество... Настоящий император... Волна нарастала, неотвратимая, всесокрушающая. Николай чувствовал, как все мышцы Ивана сжимаются вокруг него в судорожном спазме, слышал его прерывистый, восторженный крик, чувствовал, как горячая влажность разливается между их животами. И это стало последней каплей. С глухим стоном он погрузился в него до конца, и его собственное семя выплеснулось горячим потоком, заливая внутренности танцора, заставляя все его тело содрогнуться в финальном, исступленном оргазме. Они лежали, тяжело дыша, запутавшись ногами в костюмах. Сердцебиение постепенно утихало, уступая место томной истоме. Николай не отпускал его, все так же прижимая к себе, лицом в его волосах. Через некоторое время Иван тихо вздохнул, слегка постанывая. – Ох... Будет мне больно ходить завтра... Но, надеюсь, к вечернему спектаклю пройдет. Николай провел ладонью по его бедру. – А мне будет больно смотреть на тебя на сцене и не мочь прикоснуться, – признался он с несвойственной ему прямотой. Жано повернул голову и улыбнулся своей хитрой, многообещающей улыбкой. – Завтра в особняке Матильды званый вечер. Там мы увидимся. – Он приподнялся на локте, и его губы снова оказались у самого уха Николая. – И я уже знаю, что нам делать, чтобы не только смотреть друг на друга. Уединенная комната... Тихий балкон... Там достаточно темно. И я научу тебя, как прикасаться так, чтобы никто не догадался... даже стоя в двух шагах от всей этой толпы. Его слова снова зажгли в Николае тот самый, сладкий и запретный огонь. Он понял, что бегство не закончилось. Оно только началось. И он уже не хотел останавливаться. *** Петербург гудел. От салонов до рынков — все обсуждали один и тот же пикантный роман: наследник престола и ослепительная прима балета Матильда Кшесинская. Говорили, что он посещает ее каждую пятницу, что на вечерах не отходит от нее ни на шаг. Ей прочили блестящую будущность, ее осыпали бриллиантами, ее имя было у всех на устах. Особняк, который она сняла в центре, стал символом ее триумфа. И никто — абсолютно никто — не обращал внимания на высокого танцовщика с насмешливыми глазами, который так часто оказывался рядом с парой. Иван Орлов, любимец публики, чей танец в последнее время приобрел какую-то новую, пронзительную ноту. Поклонницы плакали, глядя на его тореадора или принца, чувствуя в его пластике не просто технику, а подлинную, выстраданную страсть. Матильда была умна. Она принимала цветы, комплименты и щедрые чеки от августейшего поклонника, задавала ему легкие, светские вопросы и никогда — никогда — не спрашивала, почему в ее же собственном особняке, после того как гости расходились, а слуги были отпущены, он исчезал в дальних покоях вместе с Жано. Ей было все равно. Ей льстило положение официальной фаворитки, отшивавшее назойливых ухажеров. Она получала все, что хотела: славу, деньги и безопасность под крылом самого могущественного молодого человека Империи. А за тяжелой дубовой дверью, в уединенной гостиной, пахнущей воском и табаком, разворачивалась совсем иная история. Неделя разлуки показалась им вечностью. Как только дверь закрылась, запираясь на ключ, который Матильда с легкой иронией вручила Николаю, все маски пали. – Жано... – выдохнул Николай, и в этом одном слове был и голод, и укор, и облегчение. Они схватились друг за друга, как тонущие. Поцелуй был не ласковым, а яростным, почти болезненным. Николай впивался в его губы, в его язык, как будто пытаясь вобрать его в себя, присвоить, запечатать. Его руки с такой силой сжимали плечи Ивана, что тому казалось — останутся синяки. – Ники... Дай... Дай мне любить тебя, – прошептал Иван, срываясь от его поцелуев. Его губы скользнули по щеке, по линии челюсти, нашли биение пульса на шее. – Позволь... Я умоляю. Он расстегивал мундир Николая, его пальцы, сильные и ловкие, дрожали. – Я сходил с ума без тебя. Каждый день. Каждый выход на сцену... я искал твои глаза. Они были моим воздухом. Николай, задыхаясь, откинул голову, позволяя ему снять с себя одежду. Он ловил его руки, целовал его ладони, суставы пальцев, каждый из которых был инструментом его искусства. – Молчи... – просил он хрипло. – Просто не останавливайся. Иван опустился перед ним на колени. Его руки скользнули по мощному торсу, ощупывая каждую знакомую выпуклость мышц, каждое ребро. Он целовал его грудь, водил губами по соскам, заставляя Николая вздрагивать и издавать сдавленные стоны. – Ты так прекрасен, – шептал Иван, его дыхание обжигало кожу на животе Николая. – Такой сильный. Мой... Мой властитель. Мой грех. Он взял его в рот. Медленно, почти благоговейно, не сводя с него влажных, горящих глаз. Николай ахнул, вцепившись пальцами в его волосы. Ощущение было сокрушительным. Волны жара катились от самого темени к пяткам, сводя с ума. Тепло, влага, невероятное движение языка и губ... – Жано... Дьявол... Похабник окаянный... – он бредил, его бедра непроизвольно двигались навстречу. Мир сузился до этого темного зала, до этого коленопреклоненного тела, до этого сладкого, стыдного, всепоглощающего чувства. Он не мог больше держаться. С резким, оборванным стоном, он достиг пика, его тело напряглось в судороге наслаждения, а затем безвольно рухнуло назад, на софу. Они лежали в тишине, в полумраке, прислушиваясь к бешеному стуку собственных сердец. Николай тяжело дышал, проводя ладонью по груди Ивана, по его ключицам. Его прикосновения теперь были невесомыми, полными нежности, которой не было в их первой, голодной встрече. Он целовал его плечо, уголок губ, веко. – Говори еще, – тихо попросил Николай. – Говори, что ты... что ты мой. – Я твой, – без колебаний выдохнул Иван, прижимаясь к нему всем телом. – Я был твоим с той первой встречи. Я буду твоим всегда. Каждым мускулом, каждым вздохом на сцене. Я люблю тебя, Ники. Бог мне свидетель, я люблю тебя. Николай смотрел в его глаза, сиявшие в полумраке с почти невыносимой искренностью. И в его собственном сердце, так долго разрывавшемся между долгом и желанием, наступил миропорядок. – И я тебя люблю, – прошептал он, и эти слова, такие простые и такие страшные, прозвучали как обет. – Мой Жано. Мой единственный грех и... мое единственное спасение. Он притянул его к себе, и теперь их поцелуй был медленным, глубоким, бесконечно сладким. За окном петербургская ночь хранила их тайну, а дождь стучал, как эхо аплодисментов несуществующему спектаклю. *** Запертые в уютной гостиной особняка Кшесинской, они создавали свой собственный, хрупкий мир. Здесь не было ни императорского двора, ни требовательного отца, ни набожной матери, подбирающей ему невест. Здесь был только запах кожи Ивана, смешанный с дымом его папирос, и тепло его рук на спине Николая. Но реальность, как холодный сквозняк, просачивалась сквозь стены. – Матушка снова достала альбом с фотографиями принцесс, – мрачно произнес Николай, лежа на диване и запустив пальцы в волосы Ивана, раскинувшегося у него на груди. – Алиса Гессенская... Кажется, на ней сейчас остановился выбор. Тихая, набожная. Отец говорит, что союз с Гессеном стратегически выгоден. Он говорил это с отстраненностью, как будто обсуждал не свою судьбу, а чью-то чужую. Но напряжение в его теле выдавало его: мышцы плеч были сведены в тугой узел. Иван приподнялся на локте, глядя на него. Его взгляд был нежным и печальным одновременно. – И ты будешь с ней танцевать на балах? Будешь целовать ее руку? – спросил он тихо, не как ревнующий любовник, а как человек, пытающийся нарисовать в воображении картину неизбежного. – Я буду делать то, что должен, – сквозь зубы ответил Николай. Он отвернулся, глядя в потолок с лепниной. – Я наследник престола. Моя жизнь, мое тело... они никогда не принадлежали мне полностью. И не будут. В его словах была горечь давно испитой чаши. Он злился – на отца, на мать, на всю эту машину империи, перемалывающую личные желания в пыль. Но под гневом таилось холодное, рациональное понимание: скипетр и держава весят куда больше, чем сердце одного человека. – Я знаю, – просто сказал Иван. Он положил ладонь на грудь Николая, прямо на сердце, ощущая его тревожный, учащенный ритм. – Я всегда это знал, Ники. С той самой первой ночи, когда ты назвал меня похабником и прижал к стене. Я знал, что отдаюсь не просто мужчине, а будущему императору Всероссийскому. Он говорил это без тени обиды или упрека. С поразительным, почти пугающим смирением. – Ты не можешь принадлежать только мне. Так же, как я не могу принадлежать только сцене. У всего есть своя цена. Но... – он наклонился, и его губы вновь коснулись губ Николая в легком, как дуновение, поцелуе. – Это не отменяет того, что есть сейчас. И того, что будет между нами всегда, что бы ни случилось. – Как это «всегда»? – с горькой усмешкой спросил Николай. – Когда я буду женат, окружен детьми и министрами? – Ты будешь императором, – Иван сказал это с непоколебимой верой. – А император может многое. У него будут фавориты, друзья, люди, которым он доверяет. Я буду одним из них. Танцором при твоем дворе. Тенью за троном. Тем, в чьих глазах ты всегда сможешь увидеть себя просто Ники. Его слова были безумны. Самоубийственны. Но в них была такая сила убеждения, что Николай на мгновение позволил себе в это поверить. Увидел призрачный образ: он на троне, а в стороне, в ложе, Иван, его взгляд, полный понимания и той самой, запретной любви. – Мое тело научилось лгать с детства, – прошептал Иван, снова опуская голову ему на грудь. – Оно улыбается, когда приказано, и кланяется, когда должно. Но мой танец... мой танец никогда не лгал. И он всегда будет говорить о моей любви к тебе. Каждый прыжок, каждый жест. Публика будет плакать, не понимая, почему. А я буду знать. Это все для тебя. Мое тело, мой танец, моя душа... они навсегда твои. Николай закрыл глаза, сжимая его в объятиях. Он не находил слов. Что он мог пообещать? Вечную верность? Это была бы ложь. Сопротивление? Это привело бы к краху. Оставалось только это горькое, отчаянное настоящее. Прикосновения, которые запоминали каждую линию тела, поцелуи, которые пытались остановить время, и тихие признания в темноте, которые были их единственной, хрупкой молитвой против грядущего рассвета. Они не задумывались о будущем. Они просто тонули в нем друг друге, зная, что каждая их встреча может быть последней, и веря, вопреки всему, что их связь переживет даже корону. *** Кабинет Александра III в Зимнем дворце был похож на логово медведя: массивная мебель, темные тона, тяжелый воздух, насыщенный запахом табака и власти. Николай стоял по стойке «смирно», чувствуя, как под строгим мундиром холодеет спина. Император сидел за столом, не предлагая сыну сесть. В его руках была папка с лаконичной надписью «Охранное отделение. Секретно». – Опять, – начал Александр тихим, но от этого еще более страшным голосом. – Опять этот бордель в доме той польской плясуньи. Ты думаешь, я не знаю, что ты там делаешь? – Отец, я… мы просто… – попытался найти слова Николай, но язык заплетался. – Молчать! – грохнул кулак по столу. Массивная чернильница подпрыгнула. Александр поднялся, и его огромная фигура затмила свет от окна. – «Просто»? Цесаревич Всероссийский, наследник престола, «просто» проводит ночи в обществе балетных девок и каких-то артистов? Ты позоришь не только себя, но и нас всех! Из-за твоих похождений у матери нервы расстроены! Она не спит, плачет! Ее здоровье, и без того слабое, подорвано твоим поведением! Это было ударом ниже пояса. Николай побледнел. – При чем тут матушка? Я никогда… – При том, что твоя грязная жизнь – на слуху у всей столицы! – Александр приблизился, и его лицо, обычно невозмутимое, было искажено гневом и отвращением. – Все эти шушеры за спиной шепчутся: «Наследник-де в содоме живет, с актеришками блудодействует». Ты думал, мы не знаем про твоего танцора? Про этого… Жано? Сердце Николая упало и замерло. Холодный ужас сковал его. – Отец, умоляю, он ни при чем… Удар был стремительным и сокрушающим. Тяжелая, окольцованная рука императора со всей силы ударила его по лицу. Николай не удержался на ногах и отлетел к стене, на мгновение ослепший от боли и унижения. Рот наполнился теплым, соленым вкусом крови. – Я запрещаю тебе произносить это имя! – проревел Александр, нависая над ним. – Слышишь? Запрещаю! Ты – мой сын. Ты – будущий самодержец. Твоя жизнь принадлежит России, а не твоим похотливым прихотям! Николай, прижимая ладонь к рассеченной губе, пытался подняться. В его глазах стояли слезы стыда и бессильной ярости. – Я… я не могу так жить… – выдохнул он. – Научишься! – отрезал отец. – С сегодняшнего дня ты заперт во дворце. Никаких визитов. Никаких театров. Никаких «друзей». Будешь заниматься делами, как положено наследнику. А если ослушаешься… – Александр наклонился, и его шепот был страшнее крика, – этого твоего танцора я сошлю в Сибирь так быстро, что он не успеет и пируэта сделать. Понял меня? Он кончит свою жизнь в рудниках, и никто даже не вспомнит его имени. Воля Николая была сломлена. Он опустил голову, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Все, что он мог сделать, – это кивнуть. – Вон с глаз моих. Дни слились в одну серую, безрадостную полосу. Его покои превратились в золотую клетку. Каждый его шаг контролировался. Охрана, ранее верная ему, теперь смотрела на него с холодной бдительностью тюремщиков. Он пытался протестовать, но каждый раз перед ним вставал призрак Ивана в кандалах, исчезающего в снежной мгле Сибири. Эта угроза была эффективнее любых замков. Он слышал слухи, которые ползли по дворцу: цесаревич нездоров, ему нужен отдых, чистый воздух. Он знал, что это подготовка. Приговор был объявлен ему с ледяной формальностью: продолжительная поездка за границу для поправки здоровья. Греция, Египет, Индия. Долгое, почти кругосветное путешествие. Все понимали – это ссылка. Почетная, блестящая, но ссылка. Петербург для Ивана опустел. Сцена Мариинского театра стала местом пытки. Он выходил на нее и каждый раз искал глазами императорскую ложу. Она была пуста. Его танец, еще недавно полный страсти и огня, стал автоматическим, почти механическим. Публика, не понимая, что случилось, шепталась: «Жано потерял вдохновение». Поклонницы приносили цветы, но он не видел их. Он метался по городу, по их местам: набережная Мойки, кабак, темные переулки. Все напоминало ему о Ники. Все было пропитано его absence, его отсутствием, которое ощущалось острее любой физической боли. Он слышал слухи о ссылке. И понимал, что это конец. Конец их наивной мечте о каком-то общем будущем. Прошла неделя после отъезда Николая. Иван вернулся домой после спектакля, чувствуя себя разбитым на осколки. На простом деревянном столе в его скромной комнате лежал конверт из плотной, чуть пожелтевшей бумаги. Адрес был написан чужой, неуверенной рукой. Штемпель – иностранный, нечеткий. Сердце его бешено заколотилось. Он разорвал конверт дрожащими пальцами. «Мой дорогой Жано, Пишу тебе урывками, украдкой, при свете коптилки в комнате, что кажется мне каютой корабля, уносящего меня в никуда. Не могу назвать место, ибо боюсь, что это письмо попадет не в те руки, и последствия будут неисправимы. Прости меня. Прости за мою слабость, за мое молчание, за то, что не смог защитить нас. Угрозы, которые прозвучали в мой адрес, – сущие пустяки по сравнению с тем, что пообещали сделать с тобой. Я не вправе даже писать это. Знай лишь, что мое отречение – это цена твоей жизни и твоей свободы. Я заплатил ее. И буду платить до конца. Они называют это «поездкой для здоровья». Я же чувствую, как чахну с каждым днем. Не от климата, а от разлуки. Я как марионетка, меня возят по балам и приемам, а я улыбаюсь и произношу правильные слова. Но внутри – пустота. Ты был тем, кто наполнял эту пустоту смыслом, светом... жизнью. Я не знаю, что ждет нас впереди. Долг, о котором ты говорил с такой горькой покорностью, оказался страшнее, чем я мог предположить. Он требует не просто времени и сил. Он требует всей души без остатка. Но знай, что бы ни случилось, куда бы меня ни забросила судьба, я ношу тебя в себе. Как ношу воздух в легких. Ты – мой тайный вдох, моя скрытая молитва, мой единственный, неподвластный им бунт. Твой, всегда твой, пока бьется сердце. Н.» Иван перечитал письмо еще раз, потом еще. Он поднес его к лицу, пытаясь уловить хоть частичку запаха Николая, но пахло только чужим клеем и бумагой. Он не плакал. Он просто сидел на полу, прижав листок к груди, и смотрел в одну точку. Теперь у него была только эта хрупкая связь – строки, написанные украдкой, и память о теле, которого он больше, возможно, никогда не сможет коснуться. Но этого было достаточно, чтобы продолжать дышать. И танцевать. Теперь его танец снова обрел смысл – он был криком в пустоту, посланием, которое он отправлял через океаны и границы своему изгнанному императору. *** Англия, осень 1893 года. Ветер с Атлантики гулял по аллеям поместья, но в зимнем саду, за стеклом, было тихо и душно от запаха влажной земли и экзотических цветов. Николай сидел напротив принцессы Аликс. Они были знакомы с детства, но сейчас он видел перед собой не девочку, а молодую женщину с невероятно грустными и пронзительно-чистыми глазами. – Мне жаль, что твое пребывание здесь вынужденное, Ники, – тихо сказала она. Ее английский был безупречен, а в голосе звучала неподдельная забота. – Не стоит жалеть, – он устало улыбнулся. – Здесь, по крайней мере, дышится легче. Они говорили о пустяках, но постепенно разговор коснулся чего-то более серьезного. Аликс рассказывала о своей вере, о чувстве долга, о страхе не оправдать ожиданий. Ее слова находили в его израненной душе живой отклик. – Иногда кажется, что мы рождены не для себя, – сказал он, глядя на свои руки. – Что наши жизни – это лишь шахматные фигуры на чужой доске. – Но даже у фигуры есть своя воля, – возразила она, и в ее глазах вспыхнул огонек. – Воля служить тому, во что веришь. Или тому, кого любишь. Ее искренность, ее глубокая, почти фанатичная преданность тому, что она считала правильным, тронула его. Рядом с ней сумасшедшая страсть и боль его связи с Жано казались греховным бредом, болезнью, от которой нужно исцелиться. В Аликс он увидел спасение. Шанс на чистую, «правильную» жизнь, одобренную Богом, отцом и империей. В тот вечер он написал отцу короткое, но решительное письмо: «Ваше Императорское Величество. После долгих размышлений и молитв я пришел к убеждению, что мое сердце и долг указывают мне на принцессу Алису Гессенскую. Я прошу Вашего благословения на помолвку». Санкт-Петербург, зима 1894 года. Столица бурлила. Слухи о готовящейся помолвке цесаревича облетели все салоны. В Мариинском театре они были главной темой для перешептываний в антрактах. Иван Орлов, или Жано, как его по-прежнему звали поклонники, слышал эти разговоры, приглушенные, но оттого не менее болезненные. Он все чаще находил утешение на дне стакана, а потом и в маленьком флаконе с белым порошком, который помогал забыться на несколько часов. Однажды в театре давали «Баядерку». Иван вел партию Солора – воина, разрывающегося между долгом и страстью к баядерке Никии. «Как подходяще», – с горькой иронией подумал он, нанося грим. Его танец в тот вечер был технически безупречен, но бездушен, как у хорошо смазанной машины. Он двигался, не чувствуя ни музыки, ни сцены. И вдруг, в середине акта, его взгляд скользнул по императорской ложе. Он узнал его мгновенно. Николай. Рядом с ним – хрупкая блондинка в светло-лиловом платье, принцесса Аликс. Она что-то тихо говорила ему, и он наклонился к ней, чтобы расслышать. Что-то острое и горячее кольнуло Ивана в грудь. Его танец изменился. В движениях Солора появилась неистовая, почти отчаянная боль. Каждый прыжок был криком, каждый жест – прощанием. Публика, не понимая, в чем дело, замерла, потрясенная этой внезапной глубиной трагедии. В ложе князь С. шепнул Николаю, кивнув в сторону сцены: – Слышал, Орлов совсем запил. И не только. Говорят, кокаином балуется. Жаль, талант загубил. Николай не подал вида. Лицо его оставалось невозмутимым, но он неосознанно сжал руку Аликс так сильно, что та вздрогнула. Он смотрел на Ивана, на это красивое, искаженное страданием лицо, и чувствовал, как внутри у него все переворачивается и сжимается в тугой, болезненный комок. Грим-уборная после спектакля была похожа на склеп. Иван сидел, уставившись в свое отражение в зеркале, смывая грим вместе с навернувшимися слезами. Вдруг дверь открылась, и суфлер, старый друг, сунул голову внутрь: – Жано, тебе букет. Царский, я бы сказал. Это был огромный, роскошный букет белых лилий. Их холодный, тяжелый аромат мгновенно наполнил маленькую комнату. К стеблю была прикреплена маленькая, ничем не примечательная записка. Всего несколько слов, написанных знакомым, любимым до боли почерком: «После полуночи, где и впервые.» Подписи не было. Но он понял. Он ждал в темной, безмолвной костюмерной, кутаясь в чей-то старый, пыльный плащ. Полночь давно миновала. Надежда, теплившаяся в сердце, начинала угасать, сменяясь леденящим сознание отчаянием. Может, это была жестокая шутка? И вдруг он услышал шаги. Не парадные, а тихие, крадущиеся. Скрипнула потайная дверь, которую использовали рабочие сцены, и в луче лунного света, падающего из окна, возникла фигура в потертом пальто и нелепой шляпе, надвинутой на глаза. – Жано... – сорвался с губ Николая один-единственный, разбитый шепот. Они бросились друг к другу, как два корабля, разбивающихся о скалы в шторм. Николай прижимал его к себе с такой силой, что тому перехватывало дыхание, покрывая его лицо, шею, губы безумными, жадными поцелуями. – Я умирал... Каждую минуту, каждый день я умирал без тебя, – он говорил, задыхаясь, его слова были горячими и влажными у него на коже. – Будь проклята эта империя, этот трон, все это! Пусть хоть сгорит дотла, мне плевать! Лишь бы ты был здесь, лишь бы я мог дышать тобой... Иван не мог говорить. Он только плакал, беззвучно, сотрясаясь в его объятиях. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с поцелуями Николая, который сцеловывал их, бормоча слова утешения, проклятия и любви, переплетающиеся в одно нечленораздельное, страстное признание. В эту минуту не было ни невесты, ни долга, ни империи. Были только они двое, их боль и их невозможная, пожирающая их обоих любовь. В разуме Ивана, затуманенном болью и желанием, холодной сталью блеснула ясная и беспощасная мысль: иного пути нет. Это — конец. Щедрая случайность, позволившая Николаю улизнуть от бдительных очей охраны, больше не повторится. Каждый их вздох, каждое прикосновение — украдены у судьбы. – Ники... – прошептал он, прижимаясь лбом к его горячей щеке. – Люблю тебя. Только тебя. Позволь... Позволь мне быть с тобой в последний раз. Прошу. Эти слова обожгли Николая сильнее любого поцелуя. «В последний раз». Он срывал с Ивана одежду с той же яростной нежностью, что и в их первую ночь. Лунный свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, выхватывал из мрака знакомые, выточенные годы тренировок линии: впадину на пояснице, изгиб ребер, упругие ягодицы. Он целовал его, как будто пытался запечатлеть каждую пядь этой кожи в памяти навсегда. Его ладонь скользнула вниз, сжала возбужденный, горячий член Ивана, и тот застонал, выгибаясь. – Ники, пожалуйста... Мне нужно больше... Я хочу чувствовать тебя внутри... – его голос был прерывистым, полным слез и страсти. Николай с тихим рычанием перевернул его на живот, на груду бархатных и шелковых костюмов, пахнущих нафталином и прошлым. Он готовил его пальцами, медленно, тщательно, слушая сдавленные, сладостные стоны. А затем вошел. Глубоко, единым, неотвратимым движением, заполняя его собой. Иван издал резкий, обрывающийся звук, его тело на мгновение застыло в напряжении, а затем сдалось, раскрываясь, принимая. Николай двигался в нем с ровной, почти ритуальной силой, каждый толчок был и болью, и наслаждением, и прощанием. Их стоны сливались в едином, отчаянном хоре. Внезапно Иван, опираясь на руки, изогнулся, приподнялся и повернул голову, поймав губы Николая в горьком, соленом от слез поцелуе. В этом поцелуе была вся их история — дерзость, боль, безумие и неизбежный конец. После этого нежность испарилась, уступив место отчаянной, животной ярости. Движения Николая стали грубее, резче, будто он хотел вбить себя в память его плоти навсегда. Иван отвечал ему, ногти впивались в бархат одежд. Они достигли оргазма почти одновременно — сокрушительно, молча, если не считать сдавленного, похожего на стон выдоха Николая и тихого, разбитого всхлипа Ивана. Николай рухнул на него, и они лежали так, слипшиеся, обнаженные и беспомощные, в звенящей тишине, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием. Они не говорили. Просто касались друг друга — Николай проводил пальцами по спине Ивана, Иван водил ладонью по его мощному бедру. Эти прикосновения говорили больше слов. – Станцуй для меня, – вдруг тихо, почти неслышно попросил Николай. – В последний раз. Иван вскочил. Без единого слова, обнаженный, бледный в лунном свете, он начал танец. Это не был танец соблазна или страсти. Это был танец прощания. Каждое движение было обострено, выверено и пронизано такой невыразимой печалью, что, казалось, воздух в костюмерной сгустился. Он кружился, его руки вычерчивали в пространстве линии тоски, его тело изгибалось в немом вопле. Николай сидел и смотрел, впитывая каждый миг, каждый изгиб. И вдруг по его щекам, вопреки всей его воле, потекли беззвучные слезы. Они текли ручьями, оставляя влажные следы на его неподвижном лице. Танец оборвался. Иван замер, увидев это. Он подошел и опустился перед ним на одно колено, как перед своим императором. Он взял его руки в свои. – Не плачь, мой Ники, – прошептал он, и его голос дрогнул. – Ты всегда сможешь увидеть меня. Приходи в театр. Смотри на меня из своей ложи. Каждый мой выход на сцену... каждый прыжок, каждый поворот... все это будет только для тебя. Всегда. Мое тело... моя душа... они навсегда принадлежат тебе. Ничто и никто не могут этого отнять. Он прижал ладонь Николая к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу, запечатывая эту клятву. Клятву, которая должна была пережить их самих, браки, троны и саму историю. Эпилог Годы, прошедшие с той последней ночи, слились для Николая в один долгий, изматывающий кошмар. Смерть отца, который взвалил на его плечи неподъемную ношу власти. Скоропалительная, безрадостная свадьба с Аликс, теперь Александрой Федоровной, в Ливадии, в атмосфере траура. Ходынка, навсегда оставившая кровавое пятно на его царствовании. Войны, забастовки, нарастающий гул недовольства, который уже не умолкал. Он постарел не по годам, в его глазах поселилась постоянная усталость. Он нашел свое прибежище, свою крепость в Аликс и в религии. Их покои в Александровском дворце стали храмом, где они, замкнувшись от враждебного мира, искали утешения в молитве. – Государь, ты не спал опять, – тихо говорила Александра, кладя руку на его лоб. Ее властность смягчалась с ним, превращаясь в почти материнскую заботу. – Молился, – коротко отвечал он, глядя в окно на заснеженный парк. – Просил у Бога сил. Мудрости. Иногда кажется, что Он не слышит. – Он слышит, Ники. Он испытывает нас. Наша доля – нести свой крест, как нес его Спаситель. Мы должны быть сильными. Для России. Для семьи. Он кивал, сжимая ее руку. Ее фанатичная вера была его опорой, даже когда ее политические советы оказывались роковыми. В ней он видел единственную родственную душу, разделявшую его бремя. В театр он выбирался редко. И каждый раз его взгляд, против воли, скользил по сцене, выискивая знакомый силуэт. Он видел его – «своего тореадора», но не смел задерживать на нем взгляд дольше секунды. Это была пытка – видеть его и не иметь права. Однажды зимним вечером, когда они с Александрой присутствовали на «Жизели», она вдруг наклонилась к нему: – Этот танцовщик, Орлов... Он, кажется, очень нездоров. У него нездоровый румянец. И глаза горят. Николай сглотнул. Он и сам это видел. Иван был бледен, как полотно, под гримом, и лишь пятна лихорадочного румянца пылали на его впалых щеках. Но он танцевал с той же отточенной яростью. Во втором акте, во время серии ослепительных гран-жете, случилось непоправимое. На последнем, самом высоком прыжке, тело Ивана вдруг обмякло. Он не упал, а рухнул, как подкошенный, на краю авансцены. Глухой звук удара тела о пол прокатился по залу, заглушив на миг музыку. Раздались испуганные вскрики. Николай вскочил с места. Это было неосознанно, импульсивно. Сердце его бешено заколотилось. Сцена заполнилась людьми, занавес задергали, и бессильное тело накрыли плащом и понесли за кулисы. Вечером ему доложили. Голос адъютанта был бесстрастен: – Танцовщик Иван Орлов. Уже около года болен чахоткой в последней стадии. Врачи запрещали выходить на сцену, но он не слушался. Говорил, что сцена – его жизнь. Николая пронзил ледяной ужас. Чахотка. Приговор. Он отдал тихие, но твердые распоряжения: обеспечить лучших врачей, все необходимое. И узнать адрес. Через несколько дней, под покровом февральской метели, он вошел в подъезд солидного, но безликого дома в центре. Его мундир был скрыт под простой шинелью, а лицо — в тени воротника. Лестница, выложенная когда-то дорогим камнем, пахла теперь сыростью, воском для паркета и тишиной — той особой, гнетущей тишиной, что бывает в местах, где жизнь уже ушла, оставив лишь красивую оболочку. Дверь открыла пожилая, суровая женщина в темном платье — сиделка, нанятая за щедрые деньги, чей источник она не спрашивала. Николай шагнул внутрь. Квартира была обставлена со вкусом: тяжелая дубовая мебель, книжные шкафы, дорогой ковер. Но в ней не было ни единой личной вещи. Ни эскизов, ни театральных афиш, ни разбросанных туфель. Казалось, это была не квартира, а гостиничный номер высшего разряда, музей чужой, оборвавшейся жизни. Воздух был неподвижен и стерилен, пахло лекарствами и слабым ароматом дорогого мыла, не способным перебить запах болезни. В гостиной, на широкой кушетке, застеленной простынями, лежал Иван. Его перенесли сюда, чтобы он мог смотреть в окно. Он был так невероятно худ, что казался лишь бледным силуэтом на белоснежном полотне. Но глаза... Глаза, все такие же яркие, горели на исхудавшем лице огромными, неестественными углями, двумя живыми точками в застывшем, изящном интерьере. Увидев Николая, он слабо улыбнулся. – Я знал... что ты придешь... прости, что встречаю... в таком виде... Николай, не в силах вымолвить слово, опустился на колени у кровати, схватил его горячие, исхудалые руки и прижался к ним губами. Он целовал их порывисто, отчаянно, чувствуя под губами хрупкие кости. – Жано... мой Жано... – это было все, что он мог выговорить. – Не плачь... по мне... – прошептал Иван, с трудом поднимая руку, чтобы коснуться его волос. – Я... дожил... Ты пришел... Я танцевал... для тебя... до конца... – Я буду молиться за тебя, – голос Николая сорвался. – Каждый день. До конца своих дней. Иван кивнул, и его глаза закрылись от слабости. Николай сидел, держа его руку, пока за окном кружилась метель, заметая следы его прихода. Потом ему пришлось уходить. Обратно, в свой дворец, на свой трон. Иван Орлов умер через неделю. Один, в своей пустой комнате. Николай II Александрович продолжал править умирающей империей. Он принимал министров, подписывал указы, молился с женой. Но с той февральской ночи он носил в себе тихую, невидимую пустоту. Казалось, вместе с Жано, в ледяном вихре метели, ушла и та последняя, живая часть его души – та, что могла чувствовать страсть, безумие и ту простую, всепоглощающую любовь, перед которой меркли троны и империи. Осталась лишь обязанность и тяжелый, неумолимый груз короны, ведущий в пропасть.