Где молчит река

      Туман пришел с запада, сползая с болот густыми белыми клочьями. Он стелиться по земле, как голодный зверь — липкий, холодный, беззвучный. К полудню вся деревня была окутана сыростью и тенью, хотя солнце все еще висело где-то за облаками, тусклое и чужое.       Прогнившие доски, скрипели от ветра. Где-то глухо хлопали ставни. И даже собаки, обычно лаявшие на все что шевелится, сегодня молчали, прижав хвосты к брюху.       У самого края деревни, там, где начиналась тропа в Чернолесье, стояла старая ива — скрюченная, как столетняя вдова, и такая же одинокая. Прямо под ней играли дети. Чумазые, перепачканные грязью лица искрились радостью. Их маленькие ручки крепко держались друг за друга, ведя хоровод вокруг высокого, старого дерева. До самого Тьмарино доносились лишь их тихие, тонкие голоса напевающие всем известную здесь песню:

"Коль встретишь однажды

Хозяйку Леса на пути,

Пусть воин ты отважный -

От грозной мести не уйти.

И конный, и пеший

От страха, словно лист, дрожит.

Лишь тех, кто безгрешен,

Дух беспокойный пощадит"

      Старуха Ефросинья, вышедшая за водой, перекрестилась, услышав детскую песенку. Что взять с этих несмышлёных? Сами не ведают что за беду кличут. Окунув руку в ведро с водой, она с силой плеснула ее на землю — "лесу отдать", как учила мать — и поспешила обратно, шепча заговор себе под нос.       Мужчины в этот день не пошли в лес. Сами не знали почему, просто сердце дрогнуло. Один Вакула Рыжий, вдовец с дурной славой, решился. Пьяница и бабник. Всю жизнь от жены гулял, пока у той сердце не выдержало. Мужчина взял топор, мешок и пропал в сером мареве, не обернувшись. Он ушел. Ива у тропы чуть качнулась, будто-бы прощаясь.       Из-за плетня, недалеко от колодца, одна за другой начали выглядывать головы. Сначала Варвара, трактирщица — крупная, с вечно насупленными бровями. За ней — старик Игнат, подслеповатый, но ухо имел острое, как у лесного зверя. Потом Митька-Кузнец, вытирая руки о фартук, подошёл ближе, вглядываясь в туман, будто надеялся разглядеть не вернётся ли тот глупец обратно. — Опять в лес, — процедила Варвара. — Да еще и один. Ну дурень. — Он вдовец, ему терять-то нечего, — буркнул Игнат. — Или думает, что нечего. — Черти закрутят, — сказал Митька, — вороньё над тропой уж два дня кружит. Знак это. — А может, и не черти вовсе, — Варвара глянула в сторону леса, прикусив губу. Детишки, завизжав, разорвали круг и побежали в рассыпную в сторону домов. — Говорят, хозяйка нынче по ночам ближе к опушке выходит. Чует грехи, как волк кровь. Иван Купала ведь скоро...       Наступила тишина. Даже кузнец, вечно не веривший в «бабьи сказки», потупился.       За их спинами, в тумане, раздался хруст — как будто кто-то наступил на сухую ветку. Все разом вздрогнули и обернулись. Но это был всего лишь гусь. Одинокий, облезлый, как сама жизнь в деревне. А когда все обернулись снова, Вакула уже скрылся из виду в лесу, и никто, даже Варвара, не сказал вслух того, о чём думал каждый: в лес сам не ходи. Сам не вернёшься.       Митька-Кузнец сплюнул себе под ноги, будто хотел вытолкнуть изо рта дурное слово. — Ишь ты... совсем с головой не дружит, — пробурчал он, глядя в туман где давно уже не было видно ни следа от мужчины.       Игнат почесал седую щетину на подбородке. — Не первый он такой, хоть и местный. Помнишь тех… как их… пришлых? С обозом. Всё с перстнями, с кольцами в ушах. Кочевники. — А то! — отозвалась Варвара. — Говорили, мол, не страшен им лес. Что, дескать, в песках, у них на родине, демоны злее живут. Сами с ними чай пьют, — скривила губы. — Гордые были. — Их отговаривали, — добавил Игнат. — Я сам говорил с тем старшим, что с ожогом на шее. Умный вроде, а всё одно — не послушался. — А зачем они вообще туда полезли? — Митька нахмурился. — В лесу ж нынче нечего делать. Грибы давно никто не трогает. Зверь убрёл. А что осталось... дак и на продажу не сгодится. — Говорили, что духа хотят задобрить, — пробормотала Варвара. — Мол, у них обычай такой — в новом городе, с дарами в чужой лес приходить. Да кому там твои дары нужны если ты сам грехом пропах? Золото то краденое, давно известно.       Тишина повисла такая, что даже ветер стал казаться чужим. — Неделя прошла, — хрипло проговорил Игнат. — Ни следа. Ни вещички, ни тряпки. Как в воду канули. — Точно, в воду, — Митька глухо сказал, кивая сам себе в подтверждение. — а она не отпустит...       

***

      Вакула брёл меж деревьев, словно в полузабытьи. Время здесь потеряло очертания, а ноги налились свинцовой тяжестью. Лес затаил дыхание в своей тишине. Ни единого дуновения ветерка, ни щебета птицы, ни даже робкого шороха — словно неведомая сила изгнала жизнь из-под зелёного полога. Под ногами хлюпала замёрзшая грязь, местами обнажая тёмную, зеркальную гладь воды. Воздух, густой и влажный, как перед грозой, источал терпкий аромат гнили, прелой хвои и приторно-сладкий запах чего-то мясного, вызывая тошнотворную слабость. Зачем он вообще сюда полез сегодня? Лучше бы сидел сейчас в тёплой избе, позвал бы Катерину на вечерние посиделки. Выпили бы самогонки, украденной у старого Игната. Неужели дрова так срочно понадобились именно сегодня?       Топор в руке тяжелел с каждым шагом, будто напитываясь тьмой. Мрак сгущался даже средь бела дня, застилая путь. Вакула шёл наугад, ведомый призрачной целью — дровами. Впрочем, уже и сам сомневался, что именно ищет в этой глуши. Вошёл в лес и будто сама лесная душа повлекла его вглубь, в свои объятия.       И вдруг — просвет.       Как тучи на небе, чаща разошлась, явив взору таинственное озеро. Его гладь, безупречно ровная, как зеркало, отражало призрачный неземной свет, серебристый и холодный, словно источаемый луной, а не солнцем. Тишина, густая и зловещая, окутывала это место. Берега украшали заросли камыша и колючего чертополоха, а трава, влажная и темная, отливала цветом запекшейся крови. Вакула, ощущая липкий пот на лбу, приблизился к кромке воды. Склонившись, он жадно припал к озеру. Прозрачная и прохладная влага обожгла горло своим вкусом, словно до этого он никогда и не знал истинной жажды. Он уже собрался вновь утолить ее, как вдруг…       Плеск.       Резкий, как удар ладонью по воде. Мужчина вздрогнул, выпрямился и замер, глядя в камыши. — Кто тут?...       Тишина.       Он шагнул ближе, прищурился, и вдруг произнес, словно пробуя слова на вкус, с осторожной, почти насмешливой интонацией: — Да не бойся… Не трону. Заплутала, может? Хлеба дам, или к деревне выведу, — он поднял руки ладонями вверх, демонстрируя открытость. — Не со злом я. И платы никакой не попрошу.       Камыши раздвинулись, пропуская неведомое. И она вышла. Казалось, вынырнула из самой глубины озера — медленно, не плыла, а скользила по темной воде. Девушка. Длинные, мокрые, черные волосы струились по плечам и пышной груди, почти целомудренно прикрытой хрупкими руками. Глаза цветом зимнего неба, яркие, живые смотрели доверчиво и свято. Кожа — белая, словно сотканная из лунного света. Алые губы тронула дрожащая, неземная улыбка.       Мужчина замер, окаменев. Ни вздохнуть, ни отвести взгляда. Словно врос корнями в землю. Она приблизилась, и он опустился на колени у самой кромки воды, подчиняясь невидимому зову. Ее ладонь – прохладная, как весенняя наледь, – коснулась его щеки. Золотые кольца, кокетливо блеснули в ее ушах. Она посмотрела в самую душу… и запела:

"Ищи меня, я далеко Где-то в лесах, услышишь вой Средь танцев дев, что у реки Венки плели...

Ищи меня, всё дальше в лес Заманивает их хитрый бес Ищи-ищи, ищи меня Ещё чуть-чуть, и я твоя"

      Голос звучал словно колокольчик, словно ветер, шепчущий древние тайны в кроне векового дуба, словно стон, рожденный в глубинах давно забытого сна. Неземной. Несказанный. Древний, как сама вечность. Перед глазами Вакулы поплыла зыбкая дымка, пелена, сотканная из очарования и морока. Он слышал лишь её голос, пленительный и зовущий. Мир исчез. Лес, окутанный сумерками, перестал существовать. Сама жизнь замерла в ожидании. Осталась только она — нереальная, манящая, божественная. Девушка отступила на шаг, и Вакула, словно зачарованный, потянулся за ней, вошёл в тёмные воды озера, не отрывая взгляда от её колдовских глаз. Вода безжалостно заливала сапоги, обжигала холодом лодыжки, проникала под одежду, заставляя ледяные мурашки бежать по коже. Но он шёл, ведомый неведомой ранее силой. За ней. Куда угодно, лишь бы не потерять её из виду. Когда вода дошла до пояса, она склонилась ближе и её дыхание коснулось его губ, словно дуновение ледяного ветра. Забыты холод, страх, разум. Он жаждал её всем сердцем, каждой клеткой тела, мечтал лишь об одном — о её поцелуе, который обещал ему рай. И тогда… ее лицо изменилось. Улыбка, широкая и неестественная, растянулась до ушей, обнажая острые, как кинжалы, зубы. Небо померкло в её глазах, уступая место чёрной, бездонной пропасти. Из-за плеч, словно мерзкие водоросли, вынырнули скользкие, зловещие тени.       Он застыл, очарованный ею, не успев осознать перемену. В глазах еще плясали блики восторга, когда она, резко, с нечеловеческой силой, утянула его вниз. Взметнулись брызги. Глухой всплеск. И – звенящая тишина.              Озеро вновь обрело зеркальную гладь, словно ничего и не произошло. Ни ряби, ни пузырька, ни голоса. Только редкий крик ворона где-то в вышине нарушил тишину. А в камышовых зарослях, в сумрачной тени, за этой суетой внимательно наблюдали. Тени… Для них это не было откровением, лишь тягучая обыденность, отклик сердца, незыблемый долг. И так будет с каждым, чье сердце и душа познали грех и предательство. Чьи помыслы не чисты, а взгляд не ясен.       В лесной глуши раскатился зловещий хохот, сотканный из множества женских голосов, словно эхо древнего проклятия, обещая большее.