Склонить. Сломить

Смотрящий появляется вместе с восходящей Луной, когда Солнце стремительно умирает, когда ночная влага поднимается и насыщает новым, отвратительным и душащим слоем воздухе пропитанного гниющим металлом. Он так делает всегда — каждый раз, когда Лололошка заканчивает одно из заданий, что не всегда, но часто, оканчиваются океаном крови, когда все грехи и бремя ломает его спину и плечи, когда огонь в глазах должен вот-вот потухнуть, Смотрящий наведывается к нему. В этот раз он подходит ещё ближе — Лололошка поднимает измученные глаза и вздыхает с тяготой, понятной только тому, кто никогда чувствует, только наблюдает, и горбит плечи сильнее. Он словно приклоняется ещё ниже перед Смотрящим, показывает насколько же он становится низок, насколько тяжки его несмываемые проступки, что тянут его в самые бездны, из которых ему никогда не выбраться за всё то, что даже самые уродливые умы не в силах представить. В последний раз он так кланялся тысячи и тысячи, если не миллионы, лет назад, когда молил его освободить — от того, как время сыпет всё, что он держит, в рыхлый песок, и сжигает всех в пепел, от того, как миры и вселенные гибнуть одна за другой, как потухают самые яркие новы, разрываясь на мириады кусков по всему небытию. Круг за кругом, цикл за циклом, цивилизация за цивилизацией — невозможно трагически быть единственным кого щадит, но наказывает за это же само Время. Быть может, это было ошибкой — зачем же пытаться пойти на сделку с самим временем, что знает больше, намного больше чем он — простой бессмертный? Быть может, его суть, его бытие, сам Лололошка всегда были предназначены для страданий? Быть может это просто безумный кошмар, в котором он тонет миллионы лет и будет всё также захлебываться ещё миллионы. — Я сделал это. Его голос едва звучит в таком утихшим месте, в котором даже боятся бродить призраки — фраза теряется, едва долетев до павшего рядом — его рука тянулась к Лололошке, а в глазах навсегда застыл блеск предательства, а губы навсегда шептали молитву о тех, кого даже нет, о тех, кто оставил таких давным давно. Лололошку пугает то, что это так привычно, так знакомо, так… безразлично — он устал, да и никогда не делал этого, считать скольким же вонзил мечи в спины, скольких душил тех, кто готовы были отдать ради него своё сердце и стояли непоколебимой горой. Все, кто смел прикасаться к нему всегда превращались в пыль и забывались, хоронились под такими же лицами — теперь, их конец приближал саморучно Лололошка. — Сколько же ещё мне придется пролить крови, Смотрящий? Ответа, как бы он не чаял, сколько бы раз не душил это уродливое и болезненное чувство, не приходит — никто никогда не возжелает шепнуть и теплого, успокаивающего или нежного слова чудовищу, которое почему-то всё продолжает благословлять Вселенная. Быть может он действительно был создан лишь для хаоса, для разрушений, для воровства и никогда не сможет быть больше, выше и сильнее этого. — Я знаю, что много, — он слегка качает головой и отчаянно усмехается. И почему же он продолжает надеется? На что? На кого? — Но сколько же ещё именно мне придется стараться, чтобы чаша склонилась? Взгляд бесстрастен, скучен и плосок — Смотрящий начинает заходить в море ушедших, разорванных тел и бордового цвета, что плотно окрасил его всего. Он в его тени, растекающимся закатами, отбирающим чужие, он в его каждом сделанном вдохе, что отдает запахом гнили, он в его веках, глазах, в крови, в которой сворачивается чужая, что разъедает всё. — Ты считал сколько именно миров я уничтожил? Насколько же чаша стала тяжелее? Влага становится морознее — замирает всё, и в том числе он сам. Кровь перестает бежать по голодной земле, остаточный ужас застывает в воздухе, а трупы, что словно до сих пор дергались, так возжелали отомстить обидчику, окончательно умолкли. Взгляд Смотрящего простилается далеко-далеко за по поле битвы — он читает сколько сердец было вырвано по дороге сюда, сколько пар глаз расширялись в ужасе и сколько же душ проклинают его, добавляют камней на его гору, кончик которой прячется где-то там, на самом верху, где наблюдает сама Вселенная, и который никто не сможет увидеть. — Сколько ещё, Смотрящий? Сколько? — он смотрит на существо снизу верх — тот смотрит в ответ молчаливо, словно спрашивая его самого. Лололошка бы разозлился — но злиться он перестал несколько сотен миров назад. Сейчас он весь был соткан из грехов, ужасов и отчаяния — так было всегда. Быть может Лололошка придумывает и он никогда не был и не будет ничем большим, чем жалким существом, пытающимся вымолвить невозможное у невозможного? Смотрящий идет дальше в лес трупов — он становится всё гуще и гуще, душнее и душнее. Лололошка уверен — если какой-нибудь смертный попытается вдохнуть, тот тут же захлебнется от ядовитого воздуха, впитавшего в себя кровь и гниль. — Быть может это бесполезно? — продолжает Лололошка, встав на шатающиеся ноги — какое право он имеет на это? Какое же право он имеет притворяться таким жалким и слабым, когда как самые сильные падали, умирали, захлебывались в боли, но продолжали наступать? Какое же право он имеет стоять так и продолжать осквернять их трупы, их ушедшие души и святые земли, что он очернил своими шагами? — Кто мы — я — такие, чтобы идти против указа самой Вселенной? Трупы начинают сгорать — не от огня, что зажег Лололошка, забрав жизни тысяч женщин и детей, стариков и молодых, добрых и злых без разбора — сгнивать и сушиться. Юные ладони вдруг резко старели — вены выступили, кожа обхватила раздробленные кости, и тут же начала гнить, превращаться в пепел времени. А сколько чужого времени присвоил себе Лололошка? Быть может, единственный, кто виноват в его страданиях лишь он сам, ведомый бредом и безумием? — Дай мне ответ, Смотрящий! — не выдерживает он и говорит ему — он запрещает себе повышать голос. Сколько же людей были очарованы его речами, влюбились в его громкий смех и шли на бойню под его крики, полностью веря, что этот самый голос будет продолжать говорить и вдохновлять оставшихся? Лололошка никогда не считал и не собирается, уверенный в том, что тогда призраков станет намного больше и те начнут стонать и плакать в яви. — Прошу, — хрипит он сделав шаг, но тут же отшатнувшись назад, когда он ощутил под подошвой чужое тело. Он не хотел смотреть вниз и лишь сморщил лицо, слишком пристыженный каким-то молодым, едва выросшим, человеком, на глазах которого застыло непонимание. Когда он открывает глаза, то Смотрящего нигде не оказывается — он ищет, ожидает и молит, но он всё не приходит. Он забрал с собой всех умерших, оставив после себя лишь пыль и землю, что навсегда запомнила злодеяния Лололошки, и будет шептать это всему на ней, точно убедившись, что все будут в ужасе от него. Он падает на колени. Быть может он действительно выдумал себе великую цель, великое предназначение, самого Смотрящего в отчаянии одиночества. Или его судьба томиться в нем, смириться с тем, что даже Само Время его покинуло.