Что-то ангельское

«Пусть на щеке кровь

Ты свалишь на помаду,

К черту барьер слов,

Ангелу слов не надо.»

© Алексей Понаморёв — а мы не ангелы, парень.

Ангелы всегда преподносятся миру как нечто возвышенное и неосязаемое. Они — хранители людских жизней, которых не дано видеть никому. Но реальность легко сломала бы розовые очки верующих в эти сказочные бредни. Нет ничего божественного даже в ангелах. Находясь в небесной канцелярии не первое десятилетие, Му Цин был в этом уверен. Судьба человека написана с самого его рождения. Лежит среди тысяч таких же. И какова бы она ни была — ценнее не станет. Сценарий, которому так или иначе надо следовать. В этом и помогают хранители. Всю грязную работу просто сваливают на таких, как Цин: защити, поймай, не дай утонуть, а лучше вовсе не отходи от безмозглого чада ни на секунду. — Представляешь, выходной... Не зная ещё, как реагировать на полученную информацию, Му Цин первым делом делится ей с Се Лянем. Вот так вот прямо, стоя на пороге чужого дома, где его не ожидали увидеть. И эта новость воспринимается хозяином с тем же удивлением. Так и стоят, смотрят друг на друга, словно идиоты. — За столько-то лет и выходной... Это же здорово! Се Лянь улыбается, сияет так, словно у него сегодня праздник. Подобное заставляет дрогнуть уголки губ Му Цина. Нет, не выходной, а то, что за него так искренне рады. Когда в последний раз получалось пожаловаться Се Ляню на жизнь? Можно наверстать упущенное и временно позабыть о надоедливом ребёнке. Переступая порог, все излишние мысли хочется оставить за дверью. Потому что нет повода для беспокойств. Утренний отчёт был пуст. Выходной. Это нужно принять как факт и не думать лишнего. За больше чем десяток лет с этим ребёнком впервые не приходится гадать, что случится на этот раз. Будто бог при создании и не наделил Хуа Чэна инстинктом самосохранения. «Такой бестолковый». Каждое утро думал Му Цин, наблюдая в отчёте длинный список опасений на день. А сейчас от этой мысли губы изгибаются в горькой усмешке. Такой глупый Хуа Чэн... и умудрится прожить день без приключений? Пальцы инстинктивно подхватывают кружку, что норовит встретиться с полом. Посуда у Се Ляня бьётся часто, обычно именно он и виноват в падениях. Остаётся надеяться, что бьётся на счастье. Его тут не хватает всем — и людям, и ангелам. Особенно одному мальчишке. С ним всё сложно, об этом Му Цин думал часто. Он сам не любит детей — убеждает себя в этом каждый раз, когда всё возвращается к начальной точке: к Хуа Чэну. Вспоминает, что это не первый и не последний его подопечный. И всё повторится по кругу, если Чэн хотя бы доживёт до старшей школы. А после начальство выдаст новорождённую душу. Хотя, может, к тому времени получится уйти в отставку... Но сейчас стоит отогнать мысли. В единственный свободный день не думать об этом. Просто отвлечься. — ...Му Цин? Всё в порядке? Открыв глаза, он видит перед собой Се Ляня. А ведь он пришел сюда, чтобы забыться в разговорах, выслушивая череду новых неудач друга в поисках работы. Но почему же так сложно не думать о всем этом? Он отмахивается рукой и фиксирует внимательный взгляд на собеседника. По крайней мере старается. Пальцы крепко сжимают кружку с чаем, будто удерживая внимание хоть на этом. Но что-то вязкое и липкое вновь втягивает обратно — в непонятную субстанцию, что обволакивает голову, закрывает глаза и затыкает рот. Тянется откуда-то из груди... И началось это ещё утром, когда в руках чётко ощущался пустой лист. Мысли о радости выходного не совпадали с тем, что творилось внутри. Там был хаос. Словно вирус, попавший в организм, эти мысли разъедали всё на своём пути. Даже если опустить голову в воду и позволить ей заполнить проникнуть во все щели, картинка перед глазами была бы яснее. Трезвым рассудком это не назвать. Чувства не отпускали, становясь кандалами. Нервы скрутило, мышцы натянуты как струны, а кровь пульсировала в висках. И что же являлось первоисточником этого всего... или кто? — Лянь, знаешь... — собственный голос кажется чужим. Он охрип, а говорить выходило с трудом, тело сопротивлялось. Но признаться вслух надо, хоть кому-то рассказать. Се Лянь обязательно поймёт и поможет. — Этот подопечный... он скоро сведёт меня с ума. Рука поднимается в непонятном жесте, взмывает в воздух и тут же падает обратно на колени. Ни слова, ни движение не способны описать то, что разрывает изнутри. Только протяжное мычание, ещё немного — и оно перейдёт в крик. Хочется рвать на себе волосы, сдирать кожу с рук ногтями, сорвать голос, повысив его как можно громче. Но даже так не получится точно сказать, что не так. Потому он вздыхает, стараясь успокоиться и не пугать близкого человека. Надо просто взять себя в руки и сказать, что всё в порядке. Но продолжить попытки не выходит. Активируется духовная сеть, и строгий женский голос перебивает накопившиеся чувства. Слова бьют как лезвие по мягким тканям. Плохо становится уже и на физическом уровне. «Ваш подопечный в больнице...» Последующих слов он не слышит. Их заглушает громкий писк в ушах. Голос быстро затихает, оставляя после себя пустырь, по которому даже перекати-поле не пустят. И как же хочется вернуть обратно всё липкое и вязкое, лишь бы не было так тихо в голове. Лишь бы не ощущать, как сердце перестало биться, пропуская удары. И непонятно, как начать заново дышать, не решаясь сделать даже вдох. По холодным пальцам проходят горячие прикосновения, заставляя разжать кружку. Напряжённые мышцы окаменели, словно в мёртвой хватке. Побледневший Му Цин от трупа мало чем отличался. Но спасательный круг ему кидает Се Лянь. Распахнув глаза, он видит обеспокоенный взгляд друга. Ладонь на запястье кажется до одури горячей, но удерживает, не даёт утонуть. Нужные слова никак не могут сорваться с языка, и потому молчание затягивается. К счастью, его не торопят. Каждое слово даётся с трудом, приходится выдавливать их поочерёдно. Всё ещё не веря услышанному. О случившемся толком ничего неизвестно — и именно это пугает. Чем же тогда отличаются ангелы от обычных людей, если даже для них истина может быть страшной? Му Цин уже ничего не знает, сжимая руки в кулаки и каждое перо на сложенных за спиной крыльях.

***

— Ну и с какой целью ты меня беспокоишь? Му Цин чувствует на себе холодный взгляд Цзюнь У, что смотрел на него свыше. Мурашки бегут по рукам, но останавливаются на крепко сжатых кулаках. Ещё пару минут назад эмоции били через край фонтаном, а сейчас сошли на нет. Но ему необходимо знать, что случилось. Кабинет Владыки просторный. Оттого, находясь наедине с вышестоящим, хотелось смотреть куда угодно, но не на него. Только вот, отводя взгляд, он тут же начинал теряться в этих масштабах. Спрятать свою неуверенность, что читалась в глазах, попросту не выходило. Для тех, кто приходит к Верховному с вопросами, это ощущалось так, словно встречали свою смерть. Без особой причины сюда даже не следовало шагу ступать. Особенно когда изначально знаешь ответ на свой вопрос. Му Цин, впервые приходя сюда, понимает, что одно неверное действие может разрушить всё. Обращаться только с заявлениями на увольнение было куда проще... — Мой подопечный попал в больницу. В мой же выходной. Он старается дышать как можно ровнее. Разжать руки. Не повышать голоса, лишь бы не выдать собственных сомнений. Прежде всего хотелось узнать, почему его мальчишка этот день заканчивает среди больничных стен. И почему хранителя не было рядом — тогда всё было бы иначе... — И ради такой мелочи ты пришёл сюда? А Владыка усмехается, откладывает бумаги — и холодом начинает от него веять сильнее. Воздух вокруг начинал давить, сжимая пришедшего, перерезая пути отступления. Он сам загнал себя в ловушку, из которой обязательно нужно выбраться. Закрыть все вопросы и направиться туда, где он нужен был сегодня. Эти противоречия с собственной беспомощностью в данный момент заполоняют горло. А настойчивый взгляд янтарных глаз уже и не кажется столь крепким. Мелкие трещины выдают его с потрохами. — Ты же знаешь, что невозможно уберечь людей от всех травм. То, что предназначено судьбой, так или иначе свершится. Услышанное — словно острые кинжалы, от которых ещё возможно найти укрытие. Но Му Цин решает принять их все, если в конце этого разговора ему ответят хоть что-то внятное. — К чему вы ведёте? — К тому, что ты сейчас попусту тратишь моё и своё время. Сам отказывался от подопечного. — Пауза. — Ангелы с годами становятся слишком сентиментальными. Думаю, тебе и правда пора в отставку. Му Цин желает возразить. Отмести тему с увольнением сейчас куда подальше. Но его порыв перебивают. Потому что он выставил своё слабое место напоказ, сам того не подозревая. — В канцелярии как раз не хватает рабочих рук. Если захочешь — тебя будут рады видеть там. В ином случае — ты знаешь, каков итог. Вот же оно, долгожданная возможность уйти от всего этого хаоса. Но на душе нет того самого трепета и чувства свободы. Возможно, годы и правда берут своё. И когда-то исполнительный ангел уже не настолько объективен? — ...Я вас понял. Раз в ближайшие дни я без работы, подумаю над вашим предложением... Ни о чём он думать не будет, потому что проиграл. Поражение. Настигло оно ещё с самого утра. Началось с пустого отчёта на день, а возможно, и раньше. Когда в чётко выстроенную систему проникло что-то большее. Хуа Чэн — вирус замедленного действия. Он уходит. Больше не надеется на прилежное выполнение заданий. А в голове мысли только об одном. — Возлагаю надежды на твою сообразительность, — прилетает последнее остро наточенное лезвие в спину. Нужно в больницу. Срочно.

***

Му Цин прожил достаточно долго, но определённые моменты в жизни запомнил навсегда. Как впервые столкнулся с обязанностями хранителя. С невозможностью изменить судьбу людей — только наблюдение со стороны. И, наконец, со смирением, принятием установленных правил и безразличием. Потому что это просто работа… Но происходящее здесь и сейчас пускает ощутимую трещину в устоявшихся принципах. Хуа Чэн плохо на него влияет. И по этим же причинам Му Цину нужно найти этого мальчишку — жизненно необходимо, пока собственные мысли не превратили тонкие трещины в зияющую дыру. Среди полуразвалившихся домов в глаза бросается одна-единственная больница. Выглядит она не лучше прочих зданий, но на то это и забытый богом район. Даже ангелу здесь страшно ходить по закупкам. Хотя в одном из заброшенных зданий двое известных ему мальчишек поселились чуть ли не как в пятизвёздочном отеле. Будучи невидимым, Му Цину не нужно беспокоиться о том, насколько переполнено отделение. Жизнь здесь кипит, несмотря на тягостную атмосферу: толпы людей, не находящих себе места, роняют слёзы и сожаления. Не самое приятное зрелище. Путь в любую из палат лежит через регистратуру — иначе в этих коридорах можно блуждать до самой смерти. Повезёт, если встретишь её поближе к моргу. Перспективы не из приятных, но долгие поиски лучше, чем попытка найти компромисс с женщиной в регистратуре. — Приёмные часы закончились, девушка. Я вам понятным языком объясняю. Последние надежды рушатся на глазах. Му Цин скрывается в одном из коридоров. Здесь людей уже меньше, и те будто сливаются со стенами — сплошные белые халаты. Мимо проходят врачи, изредка попадаются плачущие родственники, которых, видимо, не успели вывести. И Му Цин, ощущающий себя в лабиринте. Только минотавра не хватает. «Цин! — взволнованный голос Се Ляня режет тишину в духовной сети. — Сегодня днём, в ходе бытовой потасовки твоего мальчишку доставили в больницу. Палата номер сорок. Больше никаких подробностей, к сожалению, нет». Му Цин едва не вздыхает. Сама судьба, выбирая номер палаты, не скупилась на символизм. Но когда же после всех пройденных испытаний настанет то самое очищение? Или даже цифрам верить нет смысла. «Ничего страшного, этого достаточно. Как разберусь со всем — забегу в гости. Я в долгу перед тобой». Он успевает закончить разговор прежде, чем приходит ответ от друга. Ноги сами несут его к нужной двери. Будь подошвы его осязаемыми — быстрый стук шагов разносился бы по всему коридору, ударяясь о стены и отдавая ноющей болью в висках. Но его не видят — и это спасает. Ему удаётся проникнуть в полупустую палату невидимой тенью. Свет в ней выключен, и только закатное солнце служит слабым источником освещения. Оно пробивается сквозь тонкую тюль, оставляя яркие пятна на серых стенах. Разглядеть что-то всё же можно: оставленный на тумбочке пакет с фруктами — от Хэ Сюаня, как гласила записка. Стоящий у стены стул для посетителей — будто они тут действительно бывают. И как бы взгляд ни старался избегать больничной койки, всё равно приходится посмотреть. Равномерное дыхание. Едва заметное движение грудной клетки. Расслабленные конечности. Лицо, лишённое эмоций — то самое, что обычно выдаёт в Хуа Чэне маленького сорванца. Но сейчас… Му Цин протягивает руку и замирает. У Хуа Чэна половина лица в бинтах — чистых, туго наложенных, но всё равно неприятных для взгляда. Кажется, стоит коснуться — и мальчишка рассыплется в прах. Станет пеплом, который ветер унесёт прочь. И вдруг мелькает мысль: а сможет ли Хуа Чэн видеть глазом, что скрыт под повязкой? Длинные бледные пальцы касаются волос. Осторожно отодвигают чёлку, что спадала, прикрывая часть лица. Ссадины и синяки на коже не стали открытием — но даже в обработанном виде они вызывают беспокойство. Тёмные пряди волос он откидывает вбок, открывая ту часть лица, что была скрыта слоями бинтов и марли. Полностью открывает его — и чувствует, как хмурятся собственные брови. Эмоции на лице Му Цина почти не читаемы: сожаление перекрывает злость, страх смешивается с беспокойством, а тревога, наконец, уходит. Пальцы зарываются в растрёпанные волосы, стараясь не задеть открытые участки кожи — будто одно неверное прикосновение может повлечь за собой мгновенную гибель обоих. Му Цин бы предпочёл никогда в жизни не видеть этой картины. Но сейчас он стоит здесь, склонившись над больничной койкой, и гладит спящего мальчишку по голове — впервые за всю свою практику хранителя. Возможно, и самому Чэну никогда не доставалось подобной ласки. Му Цин не может вспомнить ничего подобного в жизни подопечного — и от этого становится особенно горько. Он стоит так минуту, может, две. Совсем недолго, пока эту тишину не нарушает резкое движение мальчишки. Тот ворочается, приоткрывая единственный глаз, и Му Цин тут же отдёргивает руку. — Тш-ш… спи давай. Всё в порядке… Глупый Му Цин — как будто его услышат. Как будто почувствуют прикосновение ладони к макушке. Словно все эти движения имеют хоть какой-то смысл. Но Чэн и правда снова закрывает веки, а дыхание остаётся таким же ровным и спокойным. Можно и самому выдохнуть. Му Цин находит опору в прикроватной тумбочке — рядом с пакетом фруктов. Солнце бьёт в спину, просвечивая тело насквозь. И уйти просто не получается. Что его держит — неясно. Но когда перед глазами умиротворённо спящий мальчишка, становится немного легче. Может быть, этими несколькими часами он пытается компенсировать собственный промах. Потому что не был рядом тогда, а теперь кажется готов просидеть, не двигаясь, сколько угодно. Спешить ему некуда. О случившемся он потом расскажет Се Ляню — о переполненной больнице, о травмах, о конфетах, оставленных на тумбочке. А сейчас — только пустая палата, мальчишка и он сам.