Ночные звери

…Отосе откручивает бутылку и плещет Гинтоки до краев, а до кучи – лапши по гланды: Доверяй – да проверяй. Да если проверишь – на себя пеняй, – Гинтоки мирно смеётся, осушивая бокал и протягивая пустой к ней снова. С видом святой веры Жанны Д'Арк в новые истины о мире, любезно сошедшие сверху.

Это ночные звери

Звери приходят стаей.

Звери тебя отыщут

Их не спугнет Самайн,

Это не шутки, детка.

Это ночные звери —

Тролли, вервульфы, фейри.

Их не удержит клетка

И не удержат двери.

Отосе – со скепсисом и раздражением на лице даёт рукой по чарке и заговорчески затягивает: – Да-даа, соль через порог тебе не поможет, если они решат придти. Но может мимо пролетят. Если плотно закрыться и не красоваться... – Ах... но я ненавижу спать в духоте. – А откроешь окно – в него влетит черт и сядет тебе на грудь. И найдут тебя утром синим. – Да ты мне сколько не нальешь, чтоб я НАУТРО был синим. *** Гинтоки открывает глаза и видит Такасуги, лежащего у него на груди. Руки, ноги – онемевшие до ощущения чужих рук и ног, вставленных в пазы плеч и таза. А он – тяжёлый, потный и ехидный вжат животом в его пах, пропуская свои ноги меж расставленных ног Гинтоки, занимающий добрую треть пространства для маневра, аж до спихивания одной из ног хозяина кровати на пол. Опирающийся локтями ему на грудь, на V-сложенные ладошки уместивши подбородок и глядя на него с таким выражением, мол, а я тебя давно жду, – и из окна свежо, в теле холодно, а в голове до спертости душно. Гинтоки еле разлепляет склеенные от засохших слюней губы и издает натужый, усталый стон, на что Такасуги усмехается – вроде как обычно: ты не верил, а я здесь оказался. И ничто тебе как обычно не поможет. Ты как обычно справишься с этим сам – смеётся. Гинтоки – тоже: мир наконец стал последовательным. – И ты напоролся на то, за что боролся. – В который раз, – и он все лежит на нем – бледный, холодный, и изгибает свою улыбку, на которую у Гинтоки больше сил нет смотреть. Вспоминая войну, вспоминая общую наивность, вспоминая, как хватались за ускользающее прошлое, и сколько жизней пришлось положить, чтобы наконец опустить руки. И это чувство придавленности – как в прошлые времена: душное, а дыхание – спертое, но с прорывающимися глотками чистого и свежего воздуха. Телесность теплоты на его коже – почти эротическое переживание. Он не слышит слов, но ощущает пахом его мерно движущийся, дышащий живот. А как без издевки – Такасуги наконец говорит: а всё-таки мы могли идти нога в ногу, и полнее были бы мы оба, – Гинтоки, красный и раздраженный, собирающий все силы в кривой, самодовольной роже, показательно громко смеётся, насколько позволяет сдавленная грудь: Это всего лишь твои фантазии, Шинске. На что Шинске грустно усмехается: мои. Гинтоки охватывают телесные, неслучившиеся мысли. И его – нет. А Гинтоки – запутавшийся в пододеяльнике, полуна-полупод одеялом внутри него, со свищущим четырехутренним промозглым ветром и собственными волосинами во рту. Пробужденный неглубоко, уставший, со слипающимися глазами и липким, потным телом, мокрой подушкой, на что сейчас просто плевать. Окно – закрыть. Лечь под одеяло по-человечески. И снова уснуть, не досматривая сон о все-таки неегошнем.