Oblatio Babyloni

Воздай, и воздано будет тебе вдвое. Ибо желаешь сидеть ты у власти великой, царствуя, не зная горестей.

В негромкий джаз вплетались приглушенные разговоры, шорох коктейльных платьев и тонкий звон бокалов. Люди, с натянутыми улыбками кивая друг другу при встрече, сверлили друг другу же спины пронзительными взглядами. Из-за обстановки, внешне спокойной, но на деле гораздо более напряженной, Рождественский корпоратив одной из престижнейших мировых организаций по степени необходимой осторожности напоминал исследовательский отсек повышенного риска. Это раздражало невероятно. Но, к большому сожалению, Джефф Эрнстманн был лишь одним из гостей мероприятия и одним из многих исследователей комплекса. И потому, как бы ему ни хотелось разбить чертов бокал с выдохшимся шампанским, рявкнуть на бренькающих невпопад музыкантов и от всей души пожелать коллегам ясных мозгов и адекватных мыслей на весь грядущий год, он держался и держал лицо — настолько, насколько хватало его терпения. — Господин Эрнстманн? С наступающим Рождеством вас. Мягкий, почти что бархатный голос с явно выраженным британским акцентом заставил учёного ошарашенно оглянуться по сторонам. Только через пару секунд он заметил молодого, слишком уж холеного мужчину перед собой. — Чем обязан..? — вопрос прозвучал одновременно раздраженно и растерянно. К собеседнику нужно было хоть как-то обратиться. Но Эрнстманн понятия не имел, кто перед ним находился. — Стивен Эклблум, — представился собеседник, очень кстати сглаживая заминку в разговоре, — я работаю в пресс-службе. Хотелось, признаться, лично увидеть того, чьи тексты в этом году составляли основную часть моей работы. Учёный недовольно хмыкнул. — Иными словами, это вы сначала запрашиваете мои комментарии, а потом переписываете их по своему усмотрению? — Ну, — Эклблум слегка улыбнулся, — вряд ли условному институту, который планирует направить нам практикантов, захочется слушать о том, что «безруким кривомозглым стажерам место не в карьере, а в карьерах». — Так это же правда, — парировал Эрнстманн. — Правда. Но от этого мозговые извилины нужную форму у читающих не примут. — Это верно сказано! Эрнстманн расхохотался неожиданно громко даже для самого себя, хлопая Стивена по плечу. — Что от меня-то хотели, Эклблум? Посмотреть на непривычную по манере общения диковинку? Стивен сдержанно кашлянул, очевидно прикрывая этим смешок. — Буду откровенен, и это было любопытно. Но мне в целом хотелось пообщаться с вами, — мужчина указал в сторону затемненной ниши под боковой лестницей, — как самому постоянному читателю ваших комментариев и статей.

***

— И все-таки, ваши противоречия с завидным постоянством вводят меня в ступор, — признался Эклблум, будто бы увлеченно разглядывая пузырьки в шампанском, — вы постоянно говорите о том, что человечество в целом достойно светлого будущего. Но при этом, о многих людях в частности и о попытках их вклада в это будущее отзываетесь весьма нелестно. Почему так? — Потому что усилия не гарантируют результат, а попытки, порой, те еще пытки, — раздраженно цыкнул Эрнстманн, — общество неравное, и возможности — как материальные, так и иные — точно также неравны. Никто не поставит ведь условную домохозяйку управлять атомным реактором без подтверждения ею должных навыков? Даже слушать не станут! Или, например, никто не позволит фармацевту распределять финансы государства просто по той причине, что тот умеет считать?! Но почему-то каждой голове, у которой есть рот, нужно высказать свое мнение по тому, как сделать мир правильным местом для всех. Под всеми, правда, подразумевается чаще всего очень ограниченная группа людей. — Что же в этом необычного? Свободу слова преподносят как величайшую ценность последние лет пятьдесят. Разумеется, ей пользуются, раз она так доступна. Ученый рвано хохотнул в ответ. — Забавно слушать про свободу слова от того, кто переиначивает мои слова в угоду положительного отклика и высоких рейтингов. — Я лишь выполняю поручения своего руководства, — улыбнулся Эклблум, — не вы же сейчас платите мне за рейтинги и отклик, доктор Эрнстманн. — А если буду я? — Тогда стану вашим голосом для широкой общественности. Эрнстманн, прищурившись, смерил фигуру собеседника подозрительным взглядом. — Как-то слишком просто это у вас звучит. — Некоторые вещи действительно гораздо проще, чем кажутся, — с раздражающей ноткой снисходительности ответил Эклблум, — особенно, если знать, где их искать. Я действительно внимательно читал ваши заметки — и видел между строк амбиции, которые вам ограничивает ваше нынешнее положение. Я доверяю вашим идеям — и не только я. Вам нужно лишь найти подходящее окружение. Что-то в словах Стивена настораживало Эрнстманна. Было ли это то, что этот взявшийся почти что из ниоткуда, слишком безупречный внешне, слишком гладкий человек так удобно говорил все то, что он хотел услышать? Было ли это намеком на гораздо большую осведомленность о его идеях и наработках? "Это было предложение. Так почему бы не оценить то, что они могут предоставить?" Эклблум, наблюдая замешательство ученого, достал из кармана карточку — видимо, одну из визиток, которые люди, подобные ему, носят с собой стопками, — и размашисто на ней что-то написал. — Отправляйтесь по этому адресу сегодня, как устанете от званого вечера окончательно. И увидите, чего могут стоить ваши идеи.

***

Дважды предлагать Эрнстманну не потребовалось. То ли шампанское, в достаточном количестве в течение вечера поглощенное, дало в голову; то ли взыграла собственная азартная натура — но захотелось действительно проверить, что скрывалось за двусмысленными словами непонятно откуда свалившегося на него пресс-служащего. Дождавшись официальных речей от руководства и постояв с натянутой дежурной улыбкой ради пары общих фото, ученый спешно ретировался из душного зала, практически на автомате садясь в свободную машину на стоянке такси и протягивая водителю через окошко карточку с адресом. — Заплачу, сколько нужно. И вдвое больше, если подождете у точки назначения. — Какая щедрость. Последнее, что Эрнстманн ожидал — услышать со стороны водительского сиденья женский голос. Непроизвольно дернувшись на месте от удивления, он глянул мельком в переднее зеркало и увидел в нем светлые кудри и глубокие синие глаза, с интересом рассматривающие его. — Прошу прощения, я… — Не переживайте, я знаю, где это, — тягучим, почти что томным голосом произнесла незнакомка, трогаясь со стоянки — устраивайтесь удобнее. Мягкость кожаных кресел, едва заметный аромат парфюмерной отдушки и тихая музыка расслабляли, и мысли улетучивались куда-то прочь. Не хотелось в данный конкретный момент рассуждать ни о глобальных планах, ни о великих делах. Прямо сейчас было так хорошо. — Кажется, вы порядком устали, — женщина чуть склонила голову вбок, продолжая разглядывать своего пассажира исключительно через переднее зеркало, — может, вам стоит отправиться домой? Обещаю, эта поездка ни во что вам не обойдется. — Нет, — ответ Эрнстманна прозвучал резко, почти оглушительно, — мне нужно именно по указанному адресу. — Как скажете, господин, — мягко прозвучал ответ, — не забудьте только свои принадлежности. Машинально нащупывая свернутое пальто и сгребая его в руки, Эрнстманн торопливо вылез из машины и только затем осмотрелся вокруг. Площадка с круглой каменной клумбой посередине выглядела ухоженной; темные кованые ворота закрылись за удаляющейся машиной, и не оставалось ничего, кроме как обернуться на возвышающийся, освещенный мягкими желтоватыми лампами двухэтажный особняк. В тишине зимнего бесснежного вечера создавалось ощущение, что дом пуст. Назойливый неприятный голос в мыслях твердил, что идея была идиотской с самого начала — что все это было каким-то бессмысленным розыгрышем, или попыткой его подставить, или даже устранить. Возможно, и эта женщина в автомобиле, и Эклблум, и кто бы то ни был еще — все сговорились против него. Он не удосужился даже посмотреть на адрес карточки, которую так просто отдал стороннему человеку. Непонятно на что надеясь, Эрнстманн расправил наконец пальто, в которое, как он только сейчас понял, он вцепился изо всех сил. И с нечитаемым выражением лица поднял выпавшую из складок одежды маску Баута*, богато украшенную золотой филигранью. Значит, все-таки это розыгрыш. Но одно это не означает, что затеявшие все это смогут его переиграть. Ученый надел маску, крепко завязывая ленты на затылке, и решительным шагом направился к массивным дверям особняка.

***

Если сначала Эрнстманн чуть ли не каждую секунду ожидал, что вот-вот из-за угла выскочат люди с камерами, с гомерическим хохотом указывающие на него пальцем, то спустя три двери и три пары одинаковых лакеев в простых белых масках настороженность тревожная уступила место настороженности таинственной. Никто не задавал ему вопросов; никто не останавливал на полпути, не спрашивал никаких паролей для входа, не требовал показать лицо. Сама обстановка — освещенные старинными газовыми светильниками стены, сладковатый запах курительных трав, неразборчивые голоса, будто бы доносящиеся из-под ног — наводила на мысли о стереотипных тайных обществах. Как минимум, у Кубрика** что-то подобное он точно видел. — Вы задержались. Приглушенный голос послышался совсем рядом, и мужчина невольно вскинулся по направлению звука. В двух шагах от него стоял некто в маске чумного доктора. Фигура человека была в основном скрыта за бесформенным плащом — только из прорезей по бокам выглядывали руки в белых перчатках, обрамленные широкими рукавами. Сам доктор казался примерно на голову ниже его самого, и поэтому маска его, слегка задранная клювом вверх, как будто бы выражала удивление — которое абсолютно не сочеталось с уверенным спокойным голосом. — Мы знакомы? — Все может быть, — мягко ответил доктор, — маску смерти ожидали сегодня. Мне, очевидно, повезло раньше других увидеть вас. — Что это все за мистификация? — Эрнстманн потянулся было к завязкам маски, как вдруг что-то прохладное и тяжелое коснулось его ладони. Скосив взгляд, он заметил металлическую палочку в руках доктора. — Не стоит пренебрегать правилами. Особенно, если пока что их задаете не вы, — незнакомец, вздохнув, вновь убрал палочку под плащ, — у безликости этого места есть определенное назначение. Скрывая лицо, мы можем обнажить разум. Говорить то, что считаем нужным. Призывать к тому, что кажется недосягаемым в мире обыденном. Но здесь услышат. И прислушаются. На одно короткое мгновение что-то показалось Эрнстманну знакомым в чумном докторе. Узор, соединяющий между собой глазницы маски, по непонятной причине вызывал ассоциацию с толстыми круглыми очками; подобный менторский тон он определенно слышал в свой адрес не раз и не два; не хватало для явной картины сходства только усталого вздоха в конце каждой второй реплики и шаркающей, сутулой походки. — Не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете. Насколько я понимаю, вы наткнулись на меня случайно. — Не совсем. Доктор высвободил правую руку из-под плаща, прижимая ее к собственной груди. — Моя личная задача — провести вас от начала и до точки выбора. Со временем вы поймете больше. Сейчас же вам придется довериться. Если, конечно, вы осмелитесь. Одним движением незнакомец вдруг снял плащ, набрасывая его на плечи Эрнстманна. И те ассоциации, которые ученый построил было в своем мозгу, сломались о вид чужой тонкой, угловатой, в чем-то даже хищной фигуры. — Смерти не к лицу, — незнакомец хохотнул, — быть без плаща. Следуйте за мной, я проведу вас к остальным.

***

Темнота коридоров становилась все гуще. Голоса, десятками неразборчивых шепотков образующие слаженный гул, приближались. Чувство сомнения во всей затее, непонятно ради чего поддерживаемой, сдавливало голову не хуже лент маски. Но Эрнстманн шёл дальше, упрямо, упорно. Как будто хотел доказать, что загадками и запутываниями его не сломить. Или, может быть, он сам себя пытался убедить в том, что не зря потратил все это время? Из размышлений его вывело осторожное касание к плечу. Мужчина развернулся, ожидая увидеть рядом с собой проводника в маске чумного доктора — и обомлел, глядя на высокую светлую фигуру перед собой, в золотой маске, украшенной белыми перьями. — Ещё не поздно развернуться. Ты можешь уйти. Не верь им. — Это что, проверка на вшивость? — хмыкнул Эрнстманн, — считайте, я ее прошел. Я не уйду. — Я хочу помочь. Тебе помочь. — Мне не нужна помощь. — Тебя хотят погубить! Они погубят тебя! "Так просто пытаются запугать. Какая жалкая попытка." — Какая жалкая попытка, — сухо повторил собственные навязчивые мысли Эрнстманн, — поздно для угроз. Я не отвернусь. — Я могу спасти тебя, — фигура протянула руки, почти касаясь полы его плаща аккуратными пальцами. Но учёный лишь отряхнулся от непрошеного касания. — Мне ни к чему твоё спасение. И, минуя светлую незнакомку, скрывшую себя за руками и перьями, он прошел через каменную арку в высокий сводчатый зал, проходя сквозь ряды расступающихся перед ним масок.

***

— Мы ждали тебя, избранная маска смерти. Все голоса, все шорохи и шарканья — казалось, любые звуки стихли в один момент. Маски заполонили собой все углы помещения, оставляя свободной только небольшую площадку перед широким резным креслом, напоминавшим трон. На нем вальяжно лежала женская фигура, окутанная тонким багряным шелком; многочисленные золотые цепочки очерчивали формы ее силуэта. Золотая маска дамы, с красной краской на губах и переливающимися гранеными сапфирами вместо глаз, была увенчана короной с семью шипами и семью же звёздами. На пальцах ее блеснули золотые когти, когда она поманила мужчину к себе. — Тебя ждал великий Вавилон, и вот ты здесь, — проговорила она, и голос ее казался полным обещаний, — чего же хочешь ты? — Всего, чего заслуживаю. Золотая маска засмеялась, и в толпе поднялся гомон. Но один взмах когтистой руки — и вновь воцарилась тишина. — Что же ты хочешь заслужить, раз от даров отказываешься? — Новый мир — достойный новых людей. С достойными же во главе. — Твои стремления велики. От трона отделилось нечто, что сначала казалось тенью возлежащей женщины. Тёмные очертания, темные длинные пальцы, чёрная пустота вместо лица. И холодные касания, осязаемые даже через плотную маску. — Ты хочешь заслужить мир делами своими, избранник последний. Но кто поручится за дела твои? Из толпы вышел встретивший Эрнстманна в самом начале чумной доктор, и только сейчас учёный заменил темно-синюю фигуру с соколиным клювом, будто подтолкнувшую доктора вперёд. Следующей заколебалась было многоликая маска — но, как оказалось, она лишь пропустила человека в простом костюме, до несуразности похожего на Эклблума. Разумеется, сейчас о похожести приходилось только гадать — ибо лицо человека было надежно скрыто за черной бархатной маской Моретты***, стирающей любые черты лица. — Двое готовы идти за тобой сейчас. Но минимум трое могут поручить себя за одного. Найди же- — Я пойду. Из глубины длинного коридора вышла на свет та самая светлая крылатая фигура, которую Эрнстманн встретил на пути. Только сейчас, когда она прошла мимо, мужчина заметил инкрустированные камни горного хрусталя вокруг глаз, изображающие, вероятно, слёзы. — Но я знаю слова твои, — ответила темная маска, останавливая светлую, — тебе хотелось остановить его. Тебе хотелось увести его. — Он все ещё… — светлая маска склонилась в сторону человека, — достоин истинной любви. Эрнстманн смотрел отстраненно, как темная фигура провела светлой когтями вдоль вен. Как из разрезов потекло ярко-алое, мерцающее золотом. Как Доктор и Моретта подставили резную чашу и как черная безликая пустота поднесла чашу к его губам. "Как это глупо", — всплыла в туманящемся разуме Эрнстманна последняя ясная мысль, — "искренне говорить о любви к тому, чьего лица никогда не видел".

***

Следующее утро Эрнстманн встретил помятым, уставшим, и, видимо, уснувшим в гостиной на диване. Голова, на удивление, не болела, но воспоминания прошлой ночи все ещё казались слишком абсурдными для того, чтобы быть, собственно, реальностью. К великому счастью, впереди ожидалось три дня рождественских выходных. Планов на это время у учёного хватало: основная часть его отдела распланировала эти дни месяцами ранее, а значит, в исследовательском отсеке в кои-то веке будет пусто и спокойно. Глянув на телефон и увидев непрочитанное сообщение на личной почте от некоей госпожи Бабель, Эрнстманн лишь хмыкнул и смахнул уведомление, решив, что разберется с этим, когда чуть больше проснётся. Торопиться сегодня особо было некуда, поэтому вполне можно было успеть выпить стандартный утренний кофе дома, а не давиться помоями из автомата возле проходной. Кружка разбилась вдребезги, и свежесваренный кофе обжег ладонь Эрнстманна. Но даже это удивило его не так, как запятнанная алым маска Баута, аккуратно лежавшая на его подушке в спальне.