Оттепель

Жара стояла такая, что даже мысли шевелились с ленцой. Воздух в спальне был спёртым и сладким, Соблазнительница, растянувшись на кровати подобно дорогой кошке, ловила это тепло. Её бордовый топ прилип к влажной коже, а сбитая бретелька открывала взгляду не только ремешок сиреневого белья, но и плавную, загорелую линию плеча. Она наблюдала, как Хозяин метнул тревожный взгляд в сторону прихожей, откуда доносилось приглушённое рыдание. Но мысли её были далеко от этого. Они возвращались к прошлой ночи, к тому моменту, когда на пороге возникла эта странная пара: живая, но разбитая горем женщина, и её безжизненная ноша. И сквозь слой грязи, спутанных волос и отчаяния, Роковая женщина сумела разглядеть пленительную красоту. Ту, что не умирает даже со смертью всего мира. Черты лица, которые могли бы быть изысканными; стан, который мог бы нести себя с грацией, если бы его не гнул непосильный груз. В ней была эта надломленная, трагическая прелесть, которая тронула что-то глубоко внутри Соблазнительницы, пробудив не жалость, а острый, собственнический интерес. Изнеможденный Хозяин кивнул в сторону приоткрытой двери спальни, и беспомощно опустился на стул, вытирая лоб тряпкой. Роковая дама наблюдала за ним из-под полуприкрытых век, томная улыбка играла на её губах. Движением, полным небрежной грации, она поправила сбившуюся бретельку, позволив взгляду скользнуть по его затуманенному лицу. «Не изводи себя, дорогой, – её голос был низким, бархатным. – Жара. Днём всё так тяжело… Отдохни. Я сама всё проверю. В конце концов, мы теперь живём под одной крышей, должны познакомиться». Она медленно поднялась, и её высокая, модельная фигура оставила за собой шлейф терпких духов. Длинные, огненно-рыжие волны волос скользили по её спине, когда она шагала по коридору. Её взгляд, ярко-голубой, был тяжёлым и непоколебимым. Дверь в ванную была приоткрыта, пропуская узкую полоску тусклого света и запах сырости, медикаментов сладковатого зловония. Рыжая вошла без стука. Ванная комната была похожа на склеп, нарушающий жару за стенами. Вдова сидела на краю ванны, в которой, погруженный в мутноватую воду, покоился мужской труп. Его бледные конечности неестественно выгибались, а голова была запрокинута на белый кафель. Сама же она казалась его продолжением, ещё одним изваянием скорби. Грязные, синевато-черные волосы падали на лицо, скрывая его. Всё в ней кричало о безысходности, о желании раствориться в этом холодном воздухе вместе с тем, кого она принесла на своих хрупких плечах. «Уютно разместилась, сладкая?» – голос Соблазнительницы прозвучал негромко. Вдова вздрогнула, но не подняла головы. Её плечи напряглись. «Оставь меня.» «Не могу, нам с тобой нужно кое-что обсудить, – Роковая женщина сделала несколько шагов вперёд. Её босые ноги бесшумно ступали по холодному кафелю. – Видишь ли, появилась небольшая... проблема. Новый признак Гостей. О нём ещё не все знают.» Её взгляд скользнул по хрупкой фигуре в мешковатом свитере, по бледной шее. Она позволила паузе повиснуть в воздухе, насыщенном запахом смерти. Её взгляд скользнул с согнутой спины Вдовы на бледное тело в ванне, а затем вернулся обратно. «Признак?» – прошептала Вдова. Её голос был хриплым от длительного плача. «Да. – Рыжая наклонилась чуть ближе, можно было учуять запах её дорогих духов: тёплый, чувственный, с нотками сандала и гардении. – Очень специфический. У Гостей... экстремально холодная кожа. Но не везде. Область груди. Вот здесь. – Она не прикасалась, лишь провела накрашенным ногтем по воздуху в сантиметре от свитера Вдовы, очерчивая линию декольте, которого не было. – Просто ледяная.» Она выпрямилась, наблюдая. Соблазнительница лгала. Лгала так же легко и изящно, как дышала. Правда была лишь инструментом, а сейчас ей требовалось создать интригу, зацепить этот онемевший от горя разум, заставить его снова что-то чувствовать. Вдова медленно подняла голову. Из-под спутанной шевелюры показались её глаза. Глубоко посаженные, с огромными фиолетовыми кругами под ними. Они были пустыми, потухшими, но теперь в них заиграло недоверие? злоба? «Холодная кожа в области груди? Ты что, издеваешься? Это что, новая забава? – голос её сорвался, в нём заплескалась давно копившаяся горечь. – Ты просто ищешь повод... полапать меня? Поиздеваться? Вам мало? Мало того, что мир сдох, что он... – её взгляд на долю секунды дико метнулся к неподвижному лицу в воде, – что мы тут все заперты, как крысы? Тебе обязательно нужно поразвлекаться с той, у которой уже всё забрали?» «Милая, – её голос оставался томным, контрастируя с истеричной резкостью Вдовы. – Зачем мне издеваться? Я лишь пытаюсь помочь. Правила – они для всех. Даже для таких... прекрасных и несчастных. – Улыбка Роковой дамы была ласковой, понимающей, но в её глубине таился острый, хищный интерес. – Это очень важный признак. И его нужно проверить. Хозяин... он мужчина, ему неловко. А я – женщина, могу помочь. Чтобы ты могла остаться. Чтобы мы все были в безопасности.» Она протянула руку с безупречным маникюром, ухоженную, пахнущую дорогим мылом и роскошью, которой, возможно, больше не существовало в мире. «Позволь мне проверить, кисонька», – прошептала она, и её голос снова стал томным, бархатным, обволакивающим. Она смотрела на Вдову, на это живое олицетворение скорби, и видела не просто горе, она видела хрупкую скорлупу, которую можно расколоть. Под ней мог оказаться пепел, а могла и тлеющая искра, спрятанная под слоями боли. И Соблазнителинца жаждала добраться до неё. Её флирт был оружием, которое она нацелила на самое незащищённое место этой женщины, на её одиночество. Вдова смотрела в пол, в грязные стыки между кафельными плитками. Вся её фигура выражала предельное истощение, не только физическое, но и душевное. Казалось, даже на гнев у неё больше не оставалось сил. Эта вспышка была последним выдохом затухающего костра. Она медленно, будто против собственной воли, перевела взгляд на протянутую руку. Что-то в ней дрогнуло. Может, осознание полной беспомощности, может, странная, извращённая благодарность за любое внимание, даже такое, отравляющее. Она отвела взгляд, уставившись в стену. Губы её шевельнулись, выдыхая слова, больше похожие на стон. «Чёрт с тобой...» Она неловко ухватилась за подол темно-коричневого свитера. Тяжёлая, грубая ткань поползла вверх, обнажая тощую спину, выпирающие позвонки, бледную, с землистым оттенком кожу, по которой бежали мурашки от холода и прикосновения собственных пальцев. Свитер с трудом соскользнул через голову, запутавшись на мгновение в её спутанных, грязных волосах, и наконец упал на мокрый пол с тихим шлепком. Под свитером оказалась простая, серая хлопковая майка, старая и поношенная. Она плотно облегала её хрупкое тело, подчёркивая впалость живота, худобу рук. Вдова сидела, сгорбившись, скрестив руки на груди, словно пытаясь сохранить последние крупицы тепла и достоинства. Соблазнительница не двигалась минуту, изучая её. Этот контраст был пьянящим. Её собственная, золотистая, ухоженная плоть, дышащая здоровьем и соблазном, и эта – бледная, почти прозрачная, исхудавшая, будто бы тень. Каждая выступающая рёберная дуга, каждый позвонок, проступающий под кожей спины, казались слепком скелета, обтянутым тончайшим пергаментом. Взгляд Роковой женщины скользнул с торчащих ключиц на тонкую хлопковую ткань майки, за которой угадывались хрупкие контуры. Она не стала стягивать майку. Вместо этого её рука скользнула под неё снизу, ладонь прикоснулась к голой коже живота. Вдова вздрогнула, но не отпрянула. Её тело напряглось, стало деревянным, но внутри, казалось, ничего не произошло, взгляд оставался устремлённым в стену, пустым и отрешённым. Ей было плевать. Плевать на прикосновения, на эту пародию на медосмотр, на саму себя. Кожа под майкой была прохладной и влажной, но на ощупь удивительно гладкой. Пальцы Соблазнительницы поползли вверх, исследуя впадину под грудной клеткой, вырисовывая контур каждого ребра. Её большой палец провёл по линии солнечного сплетения, ощутил трепет диафрагмы. Затем ладонь развернулась и легла плашмя на плоский, почти впалый живот. Она чувствовала, как под кожей вздрагивают мелкие мышцы, пытаясь бессознательно отстраниться, но само тело оставалось неподвижным, парализованным волей или безволием своей хозяйки. «Такая нежная», – задумчиво произнесла Рыжая, её пальцы скользнули выше, к основанию грудной клетки, едва касаясь нижнего края маленькой, мягкой груди. Она не сжимала, не мяла. Её прикосновения были лёгкими, скользящими, изучающими. Кончики пальцев обводили ареолу, чувствуя, как под тонкой кожей тут же напрягаются крошечные, незаинтересованные мышцы, формируя рудиментарную, нежеланную реакцию. Соски под майкой сжались от этого странного, незваного внимания, но сама Вдова не издала ни звука. Её дыхание было ровным, если не считать лёгкой дрожи на вдохе. Соблазнительница наклонилась ещё ближе, её рыжие волосы занавесили их обоих, создавая иллюзию интимного пространства в этом удушливом склепе. Её рука под майкой совершала медленные круговые движения, ладонь грела холодную кожу груди, пальцы слегка перебирали, трогали, щипали нежный, податливый холмик плоти. Она не ждала ответа. Она наслаждалась самим процессом обладания безразличным объектом. Вдова оставалась неподвижной. Но её апатия была уже иной. Дрожь пробегала по телу. Она не отвечала, не сопротивлялась, но её тело начинало фиксировать каждое прикосновение, каждое поглаживание, каждый лёгкий щипок. Этого было достаточно. Искра, тлеющая под пеплом, разгоралась, и Соблазнительница решила раздуть её в пламя. Её рука, до этого момента нежно ласкавшая грудь под майкой, стала двигаться с новой, хищной целеустремлённостью. Пальцы сильнее впились в нежную плоть, оставляя на бледной коже красноватые следы, которые тут же начинали бледнеть. Одновременно с этим она наклонилась ещё ниже, и её пухлые губы коснулись кожи шеи Вдовы. Затем её рот скользнул к ключице, и следующий поцелуй был уже более влажным, более ощутимым, с лёгким прикусыванием. Вдова замерла, её дыхание застряло в горле. Это было уже нечто совершенно иное, выходящее за грань даже того извращённого осмотра, что был до этого. Это была прямая атака на её оставшееся «я». «Перебарщиваешь...» – хриплый, сдавленный звук вырвался наконец из её губ. Слово повисло в сыром воздухе, слабый протест, почти затерявшийся в гуле её собственной крови в висках. И тут Рыжая замерла. Её рука, лежавшая на груди Вдовы, разжалась. Напряжение, исходившее от неё волнами, внезапно рассеялось, будто его и не было. Она мягко отстранилась. «Ох, прости, дорогая, – её голос снова приобрёл томные, бархатные нотки, но теперь в них слышалась лёгкая, почти деланная игривость. – Кажется, я немного увлеклась... Но, – продолжила она, складывая руки на груди, – результат налицо. Ты определённо не гость. Никакого ледяного холода, одна лишь живая, трепетная плоть». Её губы тронула лёгкая, довольная улыбка: «Я сообщу об этом Хозяину дома и ты сможешь остаться. Надеюсь, тебе здесь будет комфортно». С этими словами она снова приблизилась, но на сей раз её движения были быстрыми и безобидными. Она наклонилась и оставила лёгкий, почти воздушный поцелуй на щеке Вдовы. Затем Роковая женщина отпрянула, лукаво подмигнула и, не оглядываясь, вышла из ванной, бесшумно прикрыв за собой дверь. Вдова сидела на краю ванны, неподвижная, как и её мёртвый супруг в воде за её спиной. Щека, где остался след от поцелуя, горела. Она с отвращением вытерла её тыльной стороной ладони, пытаясь стереть призрачное прикосновение. Но стереть можно было только влагу, а не память кожи. Затем, она медленно подняла руку и коснулась пальцами того места на шее, где губы оставили влажный укус. Кожа отзывалась странным, болезненным покалыванием. Она провела ладонью вниз, по груди, под растянутым воротом майки. Там, под тканью, плоть словно помнила каждый след, оставленный чужими пальцами. И это воспоминание вызывало волну тошнотворного, липкого стыда. «Отвратительно», – пронеслось в голове четкой мыслью. Это было грубое, циничное использование её беспомощности. Она чувствовала себя грязной, оскверненной. Каждое прикосновение было плевком в память о муже, в её горе. Она ненавидела это. Ненавидела ту женщину за то, что она это сделала. И в каком-то извращённом, тёмном уголке души – благодарила. За то, что заставила почувствовать что-то, кроме всепоглощающей пустоты. Это было отвратительно. И одновременно приятно. Эта двойственность сводила с ума… «Мне было... плевать, – пыталась она убедить себя, глядя на неподвижное лицо в воде. – Мне было всё равно.» За её спиной в воде беззвучно покачивалось тело мужа. Его неподвижность теперь казалась укором, а его холод обвинением. Собственная кожа, всё ещё хранившая память о чужом тепле, казалась ей самым чудовищным предательством. И самым жалким утешением.