Мы будем вместе

Спустя пару часов, одетый в свое привычное худи и джинсы, Симон шел рядом с Августом по направлению к старой оранжерее. Гул музыки доносился еще от входа. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он делал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Он шел на эту вечеринку. С Августом. И в его голове, как навязчивый рингтон, звучал один вопрос: «А что, если Вильгельм прав? Что, если это большая ошибка?». Но пути назад уже не было. Весь вечер Август был воплощением идеальной, ненавязчивой заботы. Он не отпускал руку Симона, ведя его через шумную толпу, но не сжимал ее слишком сильно, давая понять, что в любой момент можно выскользнуть. Он нашел им место в уютном углу, откуда был хороший обзор, но куда не долетали самые мощные потоки звука из колонок. Когда кто-то из старшекурсников, уже изрядно поддав, попытался сунуть Симону стакан с чем-то крепким и цветным, Август мягко, но твердо забрал его. — Он не пьет крепкое, — сказал он просто, и в его голосе не было места для возражений. Август принес Симону бутылку холодного яблочного сидра. — Это больше в твоем стиле, да? Позже другой парень, с красными от курения глазами, предложил «пыхнуть за углом». Август, не меняя выражения лица, посмотрел на него так, будто тот предложил разжечь костер из учебников по этикету. — Не надо, — его голос был ровным и холодным, как сталь. — Мы пас. Когда тот отошел, Август тихо, больше для себя, пробормотал: — Сам завязал. Дурман этот... мысли путает. Симон лишь кивнул, догадываясь, какие именно мысли имел в виду Август. И ему стало немного не по себе от этой осознанности. Старший завязал ровно в тот момент, хотя никогда этим сильно и не злоупотреблял, может, пару раз в год, когда совсем невыносимо было от самого себя, когда понял, что навязчивые мысли о Симоне даже покурить не выходят из его головы. Какая уж тут трава. Тут уж не до чего стало, в этом обжигающем анабиозе. Но в целом... все шло хорошо. Даже спокойно. Музыка была громкой, но не оглушающей. Август, к удивлению Симона, оказался неплохим собеседником в такой обстановке — он не пытался вести глубокомысленные беседы, а просто комментировал происходящее, отпускал легкие шутки, иногда перешептывался с кем-то из проходящих мимо друзей, всегда включая Симона в круг общения жестом или взглядом. Они даже немного потанцевали — вернее, Симон скорее притоптывал на месте, а Август стоял рядом, улыбаясь своей новой, какой-то более мягкой улыбкой. Симон ловил себя на мысли, что... расслабляется. Тело, привыкшее к постоянной обороне, понемногу отпускало зажимы. Он пил свой сладкий сидр, смотрел на мелькающие огни и чувствовал, как тревога отступает, сменяясь приятным, немного отстраненным любопытством. Под конец вечера они устроились на одном из больших, уставленных подушками диванов. Толпа поредела, музыка стала тише и медленнее. Они сидели близко, плечом к плечу, и Август рассказывал какую-то нелепую историю из детства, связанную с его первым пони. Симон слушал, улыбался, и в этот момент Август замолчал. Его взгляд изменился, стал более пристальным, более... теплым. Взгляд метнулся с губ на глаза, будто спрашивая разрешения. Он медленно, давая Симону время отпрянуть, наклонился и поцеловал его. Это стало неожиданностью. Приятной? Да. Противной? Нет, абсолютно. Поцелуй был... технически безупречным. Нежным, но уверенным. Глубоким, но не агрессивным. Губы Августа были мягкими, движение — плавным и опытным. Он чувствовал его руку на своей щеке, легкое, почти робкое прикосновение, и вкус сладкого сидра, смешанный с его собственным, чуть более терпким. И пока это происходило, мозг Симона, этот вечный аналитик, работал в полную силу. Это были наблюдения. Четкие, ясные, как пункты в отчете. Он фиксировал физические ощущения: тепло, давление, текстуру. Но за этим ничего не стояло. Ни трепета в животе, ни желания вцепиться в него в ответ, ни того головокружительного ощущения, что мир сузился до точки соприкосновения губ. Симон просто... принимал это. Как принимал теплую ванну или массаж. Приятно. Комфортно. Но не более того. Когда Август отстранился, его глаза сияли в полумраке, полные надежды и вопроса. Симон молча смотрел на него, и на его лице была мягкая, нейтральная улыбка. Улыбка, которая могла означать что угодно — от смущения до одобрения. — Все в порядке? — тихо спросил Август, его палец все еще лежал на щеке Симона. Симон кивнул. — Да. Невероятно целуешься… И это была правда. Все было в порядке. Просто... это было просто приятным фактом. Еще одним пунктом в его внутреннем дневнике наблюдений. А в глубине души, в том месте, где когда-то бушевал огонь, по-прежнему лежал холодный, нетронутый пепел. Они вернулись в общежитие уже под утро, когда по коридорам стелилась предрассветная тишина, нарушаемая лишь приглушенными звуками из-за дверей других неспящих обитателей. Август, чья координация движений была почти безупречной, все же выдавал свое состояние лишь чуть более замедленной речью и ненавязчивой, суетливой заботой. Войдя в комнату Симона, он сразу же принялся поправлять и без того идеально заправленное одеяло, затем поставил на тумбочку бутылку воды, открутил крышку, потянулся к шторам, чтобы окончательно их задернуть. — Может, тебе еще что... — начал он, оборачиваясь, но не закончил. Симон мягко, но твердо прервал этот поток действий. Он подошел к Августу и положил руку ему на плечо, слегка приобняв, останавливая его на полпути к шкафу, куда тот, видимо, собирался повесить свою куртку. — Август, — голос Симона прозвучал тихо, спокойно, как ровная гладь воды. — Стой. Все уже есть. Ничего не нужно. И это подействовало мгновенно. Напряжение, заставлявшее Августа метаться по комнате, будто вышибло из него одним этим прикосновением, этим тоном. Он замер, его плечи под ладонью Симона расслабились, и он, кажется, даже перестал дышать на секунду. Он был пьян — порядочно, как позже сообразил Симон, глядя на его слишком блестящие глаза и улавливая сладковатый запах алкоголя, смешанный с его парфюмом. Но держался он поразительно хорошо, и Симон невольно проникся к этому уважением — умение контролировать себя, даже в состоянии опьянения, было ему знакомо и понятно. Они простояли так несколько секунд — Симон с рукой на плече Августа, Август, почти физически впитывающий это спокойствие, исходящее от него. Воздух был густым, наполненным усталостью и невысказанными вопросами. И тогда Симон, почти не думая, движимый странной логикой, которая казалась единственно верной в этот предрассветный час, произнес: — Останься. На ночь. Он сказал это ровно, без подтекста, как констатацию факта. Для него это и правда было логично — они вернулись вместе, было поздно, они, вроде как, встречаются, да и мало ли, что с Августом случится может, зная его, зачем устраивать лишнюю суету? Но для Августа эти слова прозвучали как выстрел. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то дикое, надежное, почти испуганное, прежде чем он кивнул, слишком быстро, слишком резко. — Хорошо. Да. Конечно. Они готовились ко сну в тишине, перемещаясь в тесном пространстве комнаты, будто исполняя давно выученный, неловкий танец. Наконец, они легли. Август лежал на спине, стараясь дышать ровно, а Симон устроился на боку, спиной к нему, оставив между ними почтительную дистанцию. Но через мгновение Симон почувствовал, как Август переворачивается к нему. Осторожно, почти неслышно, он придвинулся ближе и обнял его. Сначала просто положил руку на талию, затем, не встречая сопротивления, притянул к себе, прижавшись грудью к его спине. Объятия были крепкими, по-настоящему нежными, полными того самого обожания, которое, казалось, исходило от Августа постоянно. Симон закрыл глаза, погружаясь в это тепло. Оно было... приятным. Уютным. Защищающим. И снова — наблюдение, а не погружение. И тогда Август, словно решившись на что-то, наклонил голову. Его губы, обжигающе горячие, коснулись кожи Симона на шее. Это должен был быть нежный, спокойный поцелуй перед сном. Но пьяная неловкость, та самая, что тщательно скрывалась до этого, сыграла свою роль. Его губы попали не просто в шею, а в то самое, специфическое, невероятно чувствительное место — небольшую впадинку сразу под мочкой уха. Эффект был мгновенным и электризующим. Все тело Симона резко, судорожно дёрнулось, будто по нему пропустили разряд тока. По коже от точки прикосновения до кончиков пальцев ног пробежала волна густых, колючих мурашек. Он непроизвольно вдохнул, и воздух со свистом прошел сквозь его стиснутые зубы. Это была чисто физиологическая, острая, почти шоковая реакция, совершенно неконтролируемая. Август замер, его объятия на мгновение ослабли. — Что? Что такое? — его голос прозвучал испуганно, сбито. — Я сделал что-то не так? Симон, все еще не в силах вымолвить слово, лишь покачал головой, утыкаясь лицом в подушку, чтобы скрыть вспыхнувшие щеки. Он ненавидел эту свою гиперчувствительность. Это была его тайная, немного стыдная уязвимость. — Нет, — наконец выдохнул он, голос был приглушен тканью. — Все... все нормально. Просто... уши. Они у меня... очень чувствительные. В тишине он услышал, как Август сглотнул. А потом — тихий, сдержанный смешок, полный облегчения и внезапного понимания. — О, — прошептал он, и его губы снова, уже намеренно, на этот раз с хитрой нежностью, коснулись того же места, но уже легче, едва касаясь. — Понятно. И снова та же, хоть и чуть менее интенсивная, волна мурашек пробежала по спине Симона. Но на этот раз он был к ней готов. Он просто зажмурился, позволяя этому странному, двойственному ощущению — физической реакции — омыть себя, пока за окном медленно светало. Тишину комнаты нарушало лишь ровное, глубокое дыхание Августа. Симон лежал, замерзший и несмотря на одеяло, и медленно, сантиметр за сантиметром, начал двигаться к краю кровати, стараясь не потревожить сон другого. Его пальцы, всегда прохладные, уже коснулись холодного пола, когда за его спиной послышался сонный шепот. — Куда?.. — голос Августа был низким, хриплым от сна. Прежде чем Симон успел ответить, сильная рука мягко, но настойчиво обвила его талию и потянула обратно, в тепло. Август притянул его к себе, и младший ощутил всем телом его широкую, горячую грудь, резко прижавшуюся к его худенькой спине через тонкую ткань футболки. Ладонь Августа легла на его живот, надежно фиксируя, а его лицо уткнулось в затылок. — Ой, — тихо вырвалось у Симона от неожиданности и этого внезапного, тотального контакта. — Прости, прости, — мгновенно прошептал Август, ослабляя хватку, но не отпуская. Его губы коснулись его плеча в беззвучном поцелуе-извинении. — Ты куда, а? Среди ночи? Симон замер, чувствуя, как все его тело согревается от этого объятия. Было странно осознавать, как его собственные острые лопатки утопают в мышечной массе Августа, как его ледяные пальцы, которые он пытался спрятать, теперь оказались зажаты между его большими, невероятно теплыми ладонями. Август просто держал их, согревая, как будто это было самой естественной вещью на свете. — Приснилась какая-то... дичь, — тихо признался Симон, уходя от подробностей. Он едва не ляпнул «Вилле», поймав себя на языке. — Не мог дальше уснуть. Хотел молока погреть. Август тихо, сонно хмыкнул, и его дыхание тепло струилось по коже Симона. В его звуке не было ни упрека, ни раздражения — лишь мягкое, глубокое сочувствие. — Дурак, — прошептал он, и это слово прозвучало нежнее любой ласки. — Надо было меня разбудить. Нечего тебе одному по ночам шастать. Он нежно выдохнул, еще крепче прижавшись к нему на секунду, словно впитывая его беспокойство, а затем так же плавно отпустил. Симон почувствовал, как холодный воздух коснулся его спины, и ему невольно захотелось вернуться в то тепло. Но Август уже поднимался. Он мягко, но решительно накинул на плечи Симона сброшенное одеяло, закутал его, как ребенка, и нежно чмокнул в висок. — Лежи. Я сейчас. Симон, ошеломленный, остался сидеть на кровати, закутанный в кокон, и слушал, как за дверью удаляются его шаги. Он чувствовал себя... принцессой. Капризной, избалованной и бесконечно опекаемой. В голове промелькнул образ Сары. Ему стало неловко и горько. Он сам так яростно ругал ее за увлечение этим человеком, сам разругался с ней на этой почве, а теперь... Теперь этот самый человек встал среди ночи, чтобы греть ему молоко. Вернулся Август так же тихо, держа в руках большую кружку, от которой поднимался сладкий пар. Он протянул ее Симону, и тот автоматически взял, ощущая приятный жар в ладонях. — С медом, — тихо сказал Август, садясь на край кровати и наблюдая за ним. — Должно помочь. И печеньки, на всякий случай. — Он поставил на тумбочку маленькую тарелку с парой шоколадных печений. Симон сделал маленький глоток. Горячее, сладкое молоко обожгло горло и разлилось теплом по всему телу. Он смотрел на Августа, который сидел, склонив голову, его обычно идеальная прическа была растрепана, а в глазах читалась лишь уставшая, безусловная нежность. И Симон поймал себя на странной мысли. Возможно, Сара, влюбившись в того, показного, идеального Августа, никогда не видела вот этого. Этого человека, который готов в четыре утра брести на общую кухню, чтобы приготовить ему молоко с медом, потому что ему приснился плохой сон. Этот Август был... настоящим. И в этой подлинности была такая разрушительная, такая несправедливая сила, что Симон почувствовал, как в его груди что-то сжимается от непонятной тоски и чувства вины. Он просто сидел, держа в руках кружку, закутанный в одеяло, и чувствовал себя одновременно самым защищенным и самым потерянным человеком на свете.