Абсолютно чёрное тело

«Он никак нигде не может найти

Ни мотив, ни предлог,

ни приставки, ни суффикса

Всё безвкусица

Онемело моё

абсолютно чёрное тело».

— Кем ты был раньше? Без сомнений, в топе задаваемых вопросов. А о чём ещё здесь спрашивать — вопросы о планах на выходные и зарплате более не актуальны. Мало кто интересуется «кем ты будешь после». Чишия не задаёт этот вопрос даже самому себе. — Доктором, — отвечает он без задней мысли. Едва ли есть смысл скрывать. Нираги поднимает брови, взгляд пристальный, словно он в любую секунду готов выстрелить. Едва прилагая силы, отталкивается от земли, плавно покачивается с мелодичным скрипом ржавых металлических петель, затягивается, выпускает дым, не отодвигая сигарету от лица. Одному Богу известно, как они оказались на этой площадке в километре от Пляжа, одной ночью, в одно время, с одинаково отсутствующими намерениями. — Да ну? Не притворяется. Действительно не верит. Чишия не удивляется. Глядя со стороны, он задаёт себе тот же вопрос. — Ну да. И тоже мягко, лениво покачивает ногами. Его качель звучит ещё душераздирающе, и он лишний раз не провоцирует скрежет по нервам. Едва начинается мерзкий стон, он замирает, дожидаясь, пока пластмассовая сидушка без спинки остановится. После отталкивается снова. И так раз за разом. Методичные, ритмичные, почти конвульсивные движения. На Пляже никогда не бывает тихо, и время от времени нескончаемый гул начинает давить на виски сильнее обыденного. Нираги молчит долго, качается туда-сюда, размашисто вытягивая ноги; в одной руке, перекинутой через цепь, держит вторую подряд сигарету, другой постукивает по колену. Рассмотрев чужое лицо во всех доступных в темноте деталях, он теряет к нему интерес и вновь устремляет взор вперёд. На один из плотно окруживших их домов. Сотни чёрных окон, за которыми никто не спит. Десятки раскрытых дверей, в которые никто не входит. Для некоторых может быть жутко. Но большинство привыкли. Возможно, он ждёт ответного вопроса. Или пояснения. Или ещё чего-то нетипичного. Ведь даже Богу неизвестно, как они умудрились связать друг другу несколько нормальных предложений. Невероятно, но факт — даже Нираги время от времени устаёт вести себя как сволочь, раз приходит сюда. Чишие дела нет. Он никогда не провоцирует конфликты. И, пусть рассчитывал провести ночь в тишине абсолютной и одиночестве полном, решил задержаться. Не совсем любопытство. Скорее понимание. Призрачно-белый дым до него не долетает, ветра нет, словно время остановилось, и мир замер, но боком он наблюдает за расширением и растворением в грязно-синем воздухе, за сжиганием в пепел, за движением губ на выдохе. — Не похож ты на доктора, — наконец, спустя столько времени, что можно было расписать диссертацию с разбивкой этой точки зрения по пунктам, тем же безэмоциональным голосом говорит Нираги. Чишия думает ответить в более свойственной себе саркастичной манере, но Нираги продолжает первее: — Не понимаю, как ты можешь быть доктором, если тебе плевать на людей. Слова застревают в горле. Опускаются по трахее обратно в лёгкие. Оттуда по сосудам малого круга кровообращения в сердце. Время спустя они доплывают до мозга с кислородом. — Мне не плевать на людей, — возражает он, и резь в звуке не от коррозийной стали. Не желает показывать, но на молекулярном уровне в фоне трескучие, раздражающие изменения. Его это задело. Сильнее, чем он хотел бы. — По тебе не скажешь, — громче лишь на йоту, и с прикраской, но бледной, произносит Нираги. Встряхивает сигаретой, половина опадает и теряется в черноте земли, прикладывается губами снова. — Иногда на тебя смотришь, и от тебя так и прёт желание, чтобы все вокруг тебя померли, а ты один вышел отсюда весёленькой походкой. В интонации нет осуждения или отторжения, для Нираги это не более, чем констатация своего видения, и то, с какой беспечностью он расписывает такой исход, нисколько не анестезирует нежеланно пробудившиеся предшественники эмоций Чишии. Чишия не хочет больше слышать. Но он не может позволить себе встать и уйти. Это не будет поражением, ему не нужно ничего ему доказывать, Нираги не заслуживает его эмоций, его оправданий. Оправданий за что? В сущности, он прав. Заботиться о людях здесь равносильно игре в покер вслепую. Не знать о картах своих, не знать о картах чужих, не смотреть в лица, не видеть собственное отражение, а ставки выше, чем в любом казино. Люди умирают быстрее, чем успеваешь рассмотреть вариант небезразличия, а если и задерживаются дольше других, отторжение настигает быстрее. Не плевать на людей в месте, подобном этому — затея откровенно глупая. И губительная. Чишия знает не понаслышке, что иногда наступить на чужие головы — единственный шанс остаться в живых самому. А человеческая природа проста и логична — между «мной» и «ими» выбирать себя. И не имеет значения, командная ли игра. Не имеет значения, прописана ли в правилах вероятность выиграть всем. В глобальном масштабе прописная истина остаётся неизменной. Человек не поставит свою шкуру на кон в попытке спасти другого. А те, кто всё же рискуют из альтруистических идей, подкреплённых патетичными фразами из сказок и задушевными цитатками, долго, как правило, не продерживаются. Благими намерениями вымощена дорожка в Ад — такое видение среди доморощенных героев не столь популярно. Считается ли этот тип мировоззрения, понятный и естественный, следствием того, что ему плевать на людей? Может быть. Если этим можно назвать безразличие, когда луч из неба пробивает очередной череп и чёрный дым становится надгробием с бессловесным эпиграфом рассеивающихся строк. Если этим можно назвать отсутствие сожаления, когда выбранное им сочетание цифр знаменует последнее сочетание мыслей сидящего напротив. Если этим можно назвать холод во взгляде, когда позади здания отеля за ноги и руки выволакивают очередное тело, пополняя гниющую свалку безграничного потенциала, который никогда не будет реализован. Переплетённые конечности, прикрытые веки, приоткрытые рты, мухи колючими лапками ползают по слизистым, под утратившими цвет кожными складками копошатся черви. Чишия смотрит и видит картинки из книжек, где все персонажи плоские и чёрно-белые. На бумажных страницах они никогда не умели дышать. Ему действительно всё равно. Если каждый окружающий умрёт, он едва ли глазом моргнёт. Если всеобщая гибель гарантирует ему победу — он лишь порадуется. Позволит себе лёгкую улыбку под бесконечно отстранёнными глазами, которые не видят ничего, кроме трупных мух. Он не мог сохранить в себе противоположные черты. Ретроспектива — операция, которая редко обходится без кровопотерь, но он умеет обращаться со скальпелем, и в чётких силуэтах прошлого он видит себя с не помутнённым побочными эмоциями благоразумием. Видит себя в зеркале прихожей, взгляд на которое падал всегда в первую очередь, стоит включить свет. Лицо иногда бледное из-за редкого контакта с солнечными лучами, глаза запавшие и уставшие после ночной смены и бессонного дня, чуть тёмные ореолы под веками. Но взгляд тот же. Всегда неизменный. Словно толстостенные линзы преломляют лучи, защищают от любого воздействия извне, и никакие механические, физические, химические или биологические факторы не способны оцарапать прочнейшее покрытие. И неважно, скольких смертей свидетелями стали эти глаза сегодня. Скольких пролитых слёз коснулась кожа, сколько надрывных рыданий услышали уши. Сколько тел, чьё сердце больше не заведёт дефибриллятор, не заставит очнуться адреналин, не спасёт реанимация, он оставил за закрытой дверью. Когда его работа была окончена. Когда он сделал всё, что от него зависело. Он — инструмент в руках цивилизации, он — ячейка в миллиардной по счёту соте человечества, он — один из числа тех, чьи жизни возникают внезапно в одной из миллионной точек и обрываются в забвении, не оставляя после себя ничего, кроме камня на камне. Он такой, окружающие такие — почти все они такие. Значит, нет смысла беспокоиться о них. В мире, забитом людьми, где значимость личности определяется социальными связями и навыками ими управлять, каждый житель не более, чем способ достичь желаемого. Продвинуться по карьере. Самоутвердиться. Отвлечься от одиночества. Возвыситься в глазах собственных и глазах толпы — и снова. С новыми людьми. В новой обстановке. Так было всегда — одни уходят, другие приходят, он уходит, он приходит. Череда обстоятельств ожидаемых и нативных, и неважно, как иной человек обрисовывает свой жизненный цикл, как приукрашивает высеченный на скалах ещё в каменном веке замкнутый круг. Все они крутятся в одном огромном колесе, бегут что есть силы, и если один остановится, он вылетит и переломает ноги, а того, кто попытается помочь, ждёт та же участь. Колесо функционирует благодаря всеобщим усердиям, но потеря одного не отразится на его движении. Ничего не может быть элементарнее. Но Чишия смотрит по сторонам и видит, что многие, действительно многие, не могут увидеть. Если видят, не хотят принять. Если принимают, стремятся изменить. И оказываются на дне. А Чишия всегда плыл по течению. Не прикладывал усилий, не напрягался — оно само несло его в нужном направлении. И пока вокруг барахтались и с хрипами уходили под воду те, чьи лица он не запоминал, он глядел в небо. Ему в самом деле было всё равно. Неважно, сколько объеденных сомами тел под ним, пока он жив и продолжает жить. Писк кардиограммы. Остро изгибающаяся и бесконечно бегущая вперёд полоса. Яркий белый свет, словно распахнутые врата Рая. Затаённое дыхание по углам операционного стола. Мысленные мольбы так громки, что почти слышны в замершем плотно закрытом помещении. Но Чишия не слышит. Все его органы чувств обострены на одном. Все его мысленные процессы скооперированы на едином. Красное на белом. Органическое на резиновом. Его руки знают, что делать. Его мозг знает, как управлять. Его глаза не моргают. Его мышцы не вздрагивают. Его дыхание не отклоняется от ритма ни на миллисекунду. Его сердце тёплое ровно настолько, насколько необходимо живому организму. Сердце в его руках затихает медленно, но неминуемо. Монотонный звон. Взмахи рук. Топот. Встревоженные крики. Но Чишия не отрывается ни на миг. И лишь когда терминальная стадия достигает финала, минуты отсчитываются, он останавливается. Подушечки пальцев не осязают пульса. Он опускает окровавленные руки, когда всё окончено, и одна из капель ставит на белом кафеле бордовую точку. Он выбрасывает перчатки. Он снимает маску. Он расстёгивает халат. Он закрывает дверь и отрекается от всего, что продолжает происходит за ней. Его работа здесь выполнена. Он сделал всё, что от него зависело. Он сделал всё, что был способен сделать. Он не может спасти всех. Никогда не мог. Но он пытался спасти каждого. Это его работа. Он идёт по коридору. Его шаги — единственный бит, который он слышит. Его взгляд опущен, не мигает, не колеблется. Он пересекает границу. Он снимает форму. Его пальцы движутся методично, без заминок. Стены окружают его, но он не похоронит себя в них. Он толкает дверь от себя. Он выпускает себя на воздух. Он закрывает лицо капюшоном, он затыкает уши наушниками, он пропихивает руки в карманы. Он не думает о сегодняшнем. Он не думает о вчерашнем. Он не думает ни о чём произошедшем в огромном белом здании, внешняя чистая оболочка которого тщательно замуровывает всё разлитое внутри красное. Он разграничивает себя и его. Его рабочий день окончен. И все рабочие мысли оставлены на работе. Он шагает по дороге, вокруг шагают другие, улицы Токио всегда забиты до краёв как громадный муравейник. Десятки, сотни жизней проходят мимо него, не замечая его. Десятки, сотни жизней он пропускает мимо себя, не замечая их. Ступени крыльца. Поворот ключа. Щелчок. Свет. Зеркало. Он смотрит в свои глаза. Стеклянные, мутноватые лишь под одним из углов, лишь на миг, после моргания. Ему всё равно. Ему всегда всё равно. Он наклоняется. Он сбрасывает ботинки. Он плетётся на кухню. Он щёлкает выключателем. Он заливает воду в чайник. Он открывает холодильник. Он закрывает холодильник. Он садится в кресло. Он упирается локтями в колени. Его взгляд утерян в углу между полом и плитой. Он закрывает лицо руками. Ему всё равно. Ему действительно всё равно. Пальцы обхватывают запястье, зажимают лучевую артерию. С каждым битом его сердце отсчитывает новое число сердец, переставших сегодня биться. Он изучает статистику. Повышающийся с годами процент самоубийств среди врачей. Перенапряжение. Стресс. Выгорание. Депрессия. Таблетки. Алкоголь. Отрицание. Гнев. Торг. Вина. Петля. Но ему всё равно. Он повторяет мантру. Всё равно. Да. Ему плевать. Ему плевать, когда бесконечно многолюдный Токио становится постапокалиптически пустым и заброшенным. Когда жизни вокруг представляют угрозу жизни собственной. Ему не нужно время на смирение. Ему не нужно проходить пять стадий принятия. Он всегда был готов. Все свои годы он готовился к тому, что произойдёт здесь. Никого не любить. Никого не жалеть. Никому не открываться, ни к кому не привязываться. Ни к кому не привыкать, никому ничего не обещать, никому ничем не жертвовать. Никому не доверять, никому не вызывать доверие. Утопия — смехотворно фальшивая выдумка. Равноправие неосуществимо. Вера в беспрекословное счастье ложна. Жизнь смертельна. Он признаёт отклонения от общепризнанных норм, осознаёт отдалённые от идеального шаблона больше предельно допустимого черты. Но в истории мира главный герой не он, Чеширский кот не прогибается под сюжетным скальпелем, он улыбается шире и морочит Алисе голову. Он не меняется, он не идёт по сценарию развития, он не видит дальше своих усов, он не преодолевает препятствия на пути к финалу, он не приходит к счастливому концу. Он внеигровой персонаж, он сливается с фоном рядом с основным героем, он исчезает, стоит камере отвернуться. Не друг и не враг, антигерой и антизлодей. Он больше, чем никто, и меньше, чем кто-то стоящий. Он не «а» и не «я». Он не точка и не i. Он здесь, но витает где-то выше, он среди них, но не с ними. Он видит мир размытым через свои полупрозрачные пальцы. Если миру всё равно на него, ему всё равно в ответ. Всё гораздо проще, чем кажется. И ему удаётся следовать этой простой истине весь путь. Его пальцы всё также не дрожат. И нет дела, как смотрят со стороны. С презрением. Удивлением. Разочарованием. Вопросом. «Как ты можешь вот так?» А он может. Поразительно, но может. Однако после Короля Бубен в нём что-то надламывается. Что-то, в хрупкости чего он не хочет себе признаваться. Но чувство, чувство, которое всколыхнулось в нём в тот миг, было чересчур обнажённо. Как затихающий под фалангами пульс. Как переходящий в монотонный звон треск кардиографа. Ему всё равно. Ему бы так хотелось, чтобы было всё равно.

«И теперь я хочу всё и сразу

Дай мне полный контроль

над словами, над духом

Над мыслью, над волей, над сердцем

Над альфа, над бета,

над прима, над разумом».