Игла и ненависть

***

      Быть портным — дело неблагодарное. Это только кажется, что сидишь себе в уютном ателье, перебираешь шелка и бархат, помещаешь булавки в поролоновую подушечку и наслаждаешься тишиной. На самом деле, быть портным — это адский труд, полный стресса, сжатых сроков и истеричных клиентов. А Артём никому бы этого не пожелал.       Особенно когда твой последний исправный манекен — дорогущий, профессиональный, с регулируемыми параметрами — с глухим треском расстается со своим гипсовым торсом и падает на пол, рассыпаясь на несколько крупных частей и бессчетное количество мелких осколков.       Артём зажмурился, услышав этот звук. Он не крикнул, не выругался. Он просто медленно опустил голову на стол, уткнувшись лбом в холодный, только что выкроенный рукав из чёрного бархата. Ещё пару часов назад у него было три манекена. Два — старые, потрёпанные, но верные товарищи, купленные ещё у разорившегося ателье по бросовой цене. И один — новый, гордость и опора, на котором держался весь срочный заказ. Теперь не было ни одного.       Заказ. Мысль о нём заставила Артёмa поднять голову. Семь костюмов для гастрольного тура Ильи Сомова, довольно известного в узких кругах артиста кабаре. Эксцентричного, требовательного и невероятно занятого. Все мерки были сняты заранее, оставалось только отшить и подогнать. Сомов приедет на первую примерку только через десять дней, а финальная примерка и сдача заказа — через три недели. Сроки горят, заказ крупный, деньги уже частично уплочены. Отступать некуда.       Артём обвёл взглядом свою мастерскую — «Ателье № 7», помещалось всё в одной комнате, заставленной стеллажами с тканями, столом для раскроя и злополучными останками манекенов. Он был не именитым кутюрье, но кое-какая репутация у него была. Клиенты хвалили его за точность, аккуратность и умение подчеркнуть достоинства фигуры. И сейчас эта репутация висела на волоске.       Мысль была безумной, отчаянной и единственной. Нужно было найти живого человека. С точными параметрами Сомова. Рост 188, широкие плечи, узкие бёдра, обхват груди ровно 105 сантиметров.       И он знал, где его искать.

***

      Спортзал «Атлант» был для Артёма местом пытки. Он заходил туда раз в две недели, из-под палки, следуя настойчивым рекомендациям врача о здоровой спине после долгих часов за раскройным столом. Он ненавидел запах пота и резины, лязг железа и слишком громкую музыку. И больше всего на свете он ненавидел Леонида Волкова.       Леонид был его антиподом. Высокий, плечистый, с уверенной осанкой и вечной, немного насмешливой улыбкой на лице. Он был тем, кого Артём втайне называл «заряженным понтом». Тренер, который обожал покомандовать, покритиковать и продемонстрировать своё превосходство. Их редкие диалоги сводились к едким замечаниям Леонида в адрес тощей фигуры Артёма и его неумения правильно держать гантели.       И именно у этого человека были идеальные, богом данные параметры Ильи Сомова. Артём заметил это ещё месяц назад, с тоской наблюдая, как Леонид жмёт штангу. Плечи. Именно такие плечи были на мерках Сомова.       Артём подождал, пока Леонид закончит свой подход и направится к кулеру с водой.       — Волков, — начал он, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Мне нужна твоя помощь.       Леонид медленно обернулся, вытирая лицо полотенцем. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Артёму с головы до ног.       — Портняжка? — он хмыкнул. — Тренироваться решил, наконец? А то твои паукообразные ручки вызывают у меня эстетическое страдание.       Артём сглотнул. «Ради заказа, ради денег, ради репутации», — прошептал он про себя.       — Нет. Мне нужна твоя… фигура. Мой манекен сломался. Все. У меня срочный заказ. Ты идеально подходишь по параметрам.       Наступила пауза. Леонид поднял бутылку с водой, сделал медленный глоток.       — То есть, — протянул он, — ты предлагаешь мне стать твоей вешалкой.       — Не вешалкой! — вспыхнул Артём. — Моделью. Ты будешь просто стоять. Я буду накалывать на тебя ткань, делать примерки. Это ненадолго.       — Просто стоять, — безразлично повторил Леонид. — Без движения. Терпеть уколы булавками. Тысячу раз в сутки переодеваться. У меня, знаешь ли, работа. Своя жизнь. Я не горю желанием торчать в твоей конуре.       — Я заплачу! — почти взмолился Артём.       Леонид усмехнулся. Долго, насмешливо разглядывая Артёма.       — Ладно, — неожиданно согласился он. — Но не за деньги. Мне скучно. Это будет моим развлечением. Посмотрим, на что ты готов пойти ради своего «искусства».

***

      Так начался их личный ад. Леонид появлялся в ателье ровно в восемь вечера, после своей смены. Он приходил, садился на единственное свободное кресло, развалившись, как хозяин, и смотрел на Артёма тем насмешливым, тяжёлым взглядом, от которого у портного ёкало сердце и путались мысли.       — Ну что, maestro, приступаем? — был его каждый вечерний приветствие.       Первый день стал чистой пыткой.       — Стой смирно, — угрюмо просил Артём, пытаясь наколоть на плечо Леонида сложную драпировку из бархата.       — Я и стою, — парировал Леонид. — Это ты дрожишь, как осиновый лист. Иголку в руках удержать не можешь.       Артём стискивал зубы. Он не дрожал. Это был просто… нервный тик. От близости этого тела. От его тепла, которое чувствовалось даже через ткань. От запаха — не пота, а чего-то чистого, мужского, с лёгкими нотами дорогого геля для душа. Леонид был непозволительно, отвратительно красив. И он прекрасно это знал.       — Не дыши так громко, — шипел Артём, пытаясь точно выверить линию плеча.       — А как, по-твоему, дышать? — Леонид наклонялся ближе, его дыхание обжигало ухо Артёма. — Или ты хочешь, чтобы я задержал дыхание и потерял сознание? Будет тебе удобнее с бездыханным манекеном?       — Замолчи!       — Делай лучше свою работу, портняжка.       Булавки казались Артёму орудием пытки. Каждый раз, когда он вкалывал одну из них в ткань в миллиметре от тела Леонида, его охватывала странная смесь страха и волнения. Страха — уколоть его, причинить боль. Волнения — от осознания, что он может прикоснуться к этой коже. Случайно. Кончиками пальцев.       А Леонид только посмеивался.       — Осторожнее, а то проткнёшь мне сердце, — говорил он, глядя, как Артём заливается краской.       «Сомневаюсь, что оно у тебя есть», — язвил мысленно Артём, но вслух не произносил ни слова.       Через три дня отчаяние начало брать верх. Леонид был невыносим. Он критиковал всё: освещение в ателье, музыку, которую ставил Артём (классический джаз, чтобы создать атмосферу), и даже вкус чая, который портной ему предлагал.       — Это что за помои? — брезгливо морщился он, отставляя кружку. — В моём спортзале автомат с кофе получше.       И тогда Артёму пришла в голову новая, отчаянная идея. Подкуп.       На следующее утро он встал на час раньше и потратил его на готовку. Не просто яичницы, а воздушных сырников со сметанным муссом и домашним вареньем из инжира. Он аккуратно упаковал их в красивый контейнер и с трепетом поставил в мини-холодильник в ателье.       Когда Леонид появился вечером, Артём, краснея до корней волос, выставил перед ним тарелку.       — Это что? — Леонид приподнял бровь.       — Завтрак. Обед. Не знаю. Просто… попробуй.       Леонид посмотрел на сырники, потом на Артёма. В его глазах мелькнуло что-то непонятное. Он взял вилку, отломил кусочек, попробовал.       — Съедобно, — заключил он, но доел всё до последней крошки.       Артём почувствовал странный прилив гордости.       С этого момента началась их странная война. Артём подкупал его едой. Каждый день — что-то новое. Тирамису, которое он учился готовить по видео из интернета. Утиную грудку в апельсиновом соусе. Невероятно воздушный меренговый рулет. Леонид ел всё, продолжая брюзжать, но его критика становилась менее язвительной. Иногда он даже хвалил.       — Неплохо, портняжка. Повар из тебя так себе, но на один талант больше, чем я думал.       И вместе с едой потекли комплименты. Сначала вынужденные, из необходимости умаслить модель.       — Плечи… э-э-э… хорошие. Удобные для драпировки.       Леонид фыркал.       Потом комплименты стали вырываться сами собой. Когда Артём, забывшись, любовался тем, как ложится на сильную спину Леонида ткань смокинга.       — Идеальная линия… — прошептал он как-то раз, сам не осознавая.       — Что идеального? — немедленно отозвался Леонид, не поворачивая головы.       — Ос-анка! — выпалил Артём, пунцовея. — У тебя… хорошая осанка. Для портного это важно.       — Ага, — протянул Леонид, и Артёму почудилась улыбка в его голосе.       Он начал хитрить. «Случайно» задевал рукой спину Леонида, поправляя ткань. «Забывал» булавки, чтобы иметь повод подойти ближе. Придумывал лишние примерки, лишь бы продлить эти мучительные и пьянящие вечера.       А потом наступил переломный момент. Леонид, как обычно, язвил по поводу слишком узких, по его мнению, брюк.       — Ты хочешь, чтобы я в них задохнулся? Или у тебя фетиш на такое?       Артём, измученный бессонной ночью и напряжением, не выдержал.       — Да, может быть! — выкрикнул он, отшвырнув ножницы. — Может быть, у меня фетиш на то, чтобы выслушивать постоянные издевательства от самовлюбленного болвана, который считает, что мир вертится вокруг его бицепсов! Может быть, мне нравится эта пытка! Может быть, я просто идиот, который…       Он замолчал, тяжело дыша. Леонид смотрел на него без тени насмешки. Смотрел пристально, серьёзно.       — Договаривай, — тихо сказал он.       — Я… я ненавижу тебя, — выдохнул Артём, чувствуя, как это неправда жжёт ему губы.       — Врешь, — так же тихо ответил Леонид.       Он сделал шаг вперёд. Они стояли совсем близко, среди обрезков ткани, под белым, безжалостным светом лампы. Воздух был густым, как сироп.       — Ты не ненавидишь меня, Артём. Ты боишься меня. Боишься того, что чувствуешь, когда я рядом.       — Я ничего не чувствую! — попытался солгать Артём, но голос его предательски дрогнул.       — А я чувствую, — Леонид поднял руку и медленно, давая ему время отстраниться, провёл пальцами по его щеке. — Я чувствую каждый твой вздох. Каждый твой взгляд, полный ненависти и… чего-то ещё. Ты смотришь на меня, как на вещь. Как на манекен. Но манекены не могут ответить. А я — могу.       Артём замер. Всё его существо кричало, протестовало, требовало бежать. Но он не мог пошевелиться. Он был пригвождён к месту этим взглядом, этим прикосновением.       — Я всё это время думал, что это просто игра, — прошептал Леонид, его пальцы скользнули в волосы Артёма. — Что я дразню тебя, а ты злишься. Но это не злость, да? Это… желание.       Их губы встретились.       Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это было столкновение. Года сдерживаемого раздражения, язвительности, скрытого восхищения и того самого «чего-то ещё» вырвались наружу. Леонид был безжалостен. Он не просил — он брал. Его губы были жаркими, требовательными, его язык властно просился внутрь, и Артём сдался. Он сдался с тихим стоном, вцепившись пальцами в дорогую ткань чужой футболки, притягивая этого невыносимого, прекрасного человека ещё ближе.       Он чувствовал вкус Леонида — кофе, который он пил днём, и что-то ещё, тёплое, чисто мужское. Чувствовал, как сильно бьётся чужое сердце, прижимаясь к его груди. Чувствовал, как его собственное тело плавится от этого поцелуя, от этих рук, которые держали его так крепко, так уверенно, словно боялись отпустить.       Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, Артём, запыхавшийся, с распухшими губами, прошептал:       — Я всё-таки ненавижу тебя.       Леонид рассмеялся, низкий, хриплый смех, от которого по спине Артёма пробежали мурашки.       — Отлично, — он прижал лоб ко лбу Артёма. — Потому что я, кажется, влюбился в тебя с первой нашей встречи в спортзале. Такого жалкого, злого и невероятно талантливого человека я ещё не встречал.       — Ты… влюбился? — Артём отшатнулся, не веря своим ушам. — Но ты же… ты постоянно…       — Дразнил тебя? — Леонид ухмыльнулся. — Это был единственный способ привлечь твоё внимание, портняжка. Ты смотрел на меня так, будто я был очередным манекеном. Мне нужно было заставить тебя увидеть во мне человека.       Артём смотрел на него, на этого высокого, сильного мужчину, который сейчас стоял перед ним с таким незащищённым, почти робким выражением в глазах, так не сочетавшимся с его обликом.       — Идиот, — выдохнул он, но в его голосе не было и капли злости. — Полный, безнадёжный идиот.       — Твой идиот, — поправил Леонид и снова поцеловал его. На этот раз медленно, нежно, с той самой «звенящей пошлостью», которая обещала, что самое интересное только начинается.       А на столе, под белым светом лампы, лежал незаконченный бархатный смокинг. И он ждал.