холод нашей любви

Хмель точным ударом сразил последние остатки здравомыслия Пушкина. Выйдя от Жуковского и наскоро натянув сюртук задом наперёд, он задорно выкрикивал на тихую улицу отрывки из новых глав, безжалостно нарушая ночной покой петербуржцев. В ответ из приоткрытых окон сыпались бранные слова, но свободной опьянённой душе не было дела до них. Город, милый сердцу поэта, тонул в густой темноте, напоминая о себе лишь редкими фонарями, что танцевали в ночи, озаряя улицу призрачным светом. Александр Сергеевич был весел, а потому шагал уверенно и твёрдо. Вот только компания не поддержала его мысли проветриться, оставшись в тёплом доме. Взгляд становился яснее с каждым пройденным кварталом, туман в голове понемногу отступал, и недавнее пьяное счастье угасало, сменяясь томной, безнадёжной грустью. Причиной тому была недавняя ссора с самым дорогим человеком, тяготившая его душу. Да, возможно, ему стоило воздержаться от читавшейся между строк критики, но на этот раз это вышло ненамеренно. Замысел стихов, по мнению Пушкина, не ставил целью подрыв государственных устоев, но для Бенкендорфа они являлись едкой крамолой. Свою правоту отстаивали оба. Каждый выиграл этот спор и каждый проиграл, обрекая друг друга на вынужденную разлуку. Они поддались тщательно скрываемым чувствам вскоре после возвращения поэта в Петербург. Первый шаг сделал именно Пушкин, принеся своему жандарму на контроль весьма двусмысленные сочинения. К печати их, разумеется, не допустили, зато бережно вложили меж страниц, возможно, одного из самых секретных документов империи — личного дневника Александра Христофоровича. Пушкин нашёл их случайно. После одной из проведённых ночей у графа, а именно у него они предпочитали оставаться в свободное время, поэт, наводя порядок, нечаянно сбросил дневник со стола, и вместе с ним вылетели исписанные ранее листы. Трепетное волнение накрыло с головой, когда он узнал собственный почерк. Нежные чувства новой волной захлестнули сознание, вынуждая глупо улыбаться и краснеть. Мимолётные воспоминания растворились в ночном холоде. Обнаружив себя в полном одиночестве среди тёмных окон, Пушкин резко выдохнул. Воздух обратился паром и медленно растаял. Его пробрала лёгкая дрожь. Лишь в этот миг к нему пришло осознание не самой лучшей своей идеи — выскочить зимой без тёплой одежды. Браня Данзаса, что так щедро подливал ему вина, Пушкин, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться, побрёл назад. Погружённый в мысли о тепле, Бенкендорфе и, возможно, новом сочинении, он не заметил двух мужчин в жандармской форме, преградивших ему дорогу. Молча давая понять, что разговор вести не намерен, поэт попытался обойти их. Но те не позволяли. — Пушкин Александр Сергеевич, вы ли это? — спросил один, подходя ближе. — Я что-то нарушил? — ответил поэт, подмечая странный пошив кителя — неверное количество пуговиц. — Говорят, вы неплохо устроились, денег немерено, — другой жандарм протянул к нему руку, но поэт отшатнулся. — Стоит пожертвовать на благо жандармерии, вы согласны? «Грабители. Никогда жандармы не носили такую форму, — сразу смекнул Пушкин. — Сколько же людей они так развели на деньги?» — Что вы, помилуйте, я не богат. А с собой и вовсе ничего нет, — ответил он, глядя на подступающих мужчин. Он сказал чистую правду. Не поверив, один из «жандармов» достал нож. Поэт в мгновенье забыл о мучительном холоде. Тяжело сглотнув, он перебирал спутавшиеся мысли, пытаясь отыскать хоть одно решение. Ничего. Пустота. И страх. Нет… Ужас. — Может, так вы лучше поймёте, что от вас требуется? — мужчина приближался. Внезапно, появившись из ниоткуда, кто-то схватил Пушкина за плечо, оттащил назад и встал перед ним, заслонив своей спиной от бандитов. — Александр Сергеевич, что же вам спокойно не живётся? — послышался знакомый голос графа Бенкендорфа, оказавшегося нежданным спасителем. В руке он держал пистолет, готовый в любой момент выпустить пулю. — Господа, — обратился он к мужчинам, — вы окружены. Советую опустить оружие и встать на колени. Несколько жандармов действительно приблизились к ним со всех сторон. Немного отойдя, Пушкин наконец смог расслабленно выдохнуть стиснувшую грудь тревогу и тут же задрожал, объятый порывами ледяного ветра. Оглянувшись, он увидел, как жандармы застёгивают на бандитах наручники. Бенкендорфа рядом не было. «Неужели всё так и кончится, в безмолвном одиночестве? Неужели ссора стеной встала между ними навсегда?..» Пушкин, отказываясь в это верить, уже хотел подойти к стражам порядка и поинтересоваться о нём, но на его плечи опустилось тяжёлое тёплое пальто, поправляемое стоявшим рядом графом. — Вы, Пушкин, — начал он, — играете с огнём. Чуть не сорвали нам операцию. — Операцию? — дрожащим от холода голосом спросил поэт. — Мы их несколько недель разрабатывали. Сегодня решили на живца ловить, только вот ваша личность привлекла их куда больше. И почему вы так странно одеты? — Бенкендорф, положив руку на его спину, повёл дрожащего поэта к своему экипажу, глазами оценивая его состояние. — Возможно, я слегка увлёкся вином и решил, что ночные приключения по зимнему Петербургу — достойное развлечение, — еле слышно ответил Пушкин. — Впрочем, у меня был веский повод, который прощает всё выпитое. Граф усмехнулся, открывая дверь повозки. Поэт, принимая помощь, забрался внутрь, плотнее укутываясь в генеральское пальто. — Тут рядом. К дому Вяземского подбросите, пожалуйста, — всё ещё дрожа, сказал Пушкин. — Я не смею вас более беспокоить. — Прекрати вести себя так, словно мы не знакомы, когда мы наедине, — строго, но с едва заметным умилением сказал ему Бенкендорф и, отдав приказ кучеру, захлопнул дверь, садясь рядом. Колёса тронулись. Пушкин молчал. Выводить графа на новую перепалку не хотелось от слова «совсем». Тот, обняв Пушкина, плотно притянул к себе, вынуждая положить голову на свою грудь. Поэт не сопротивлялся, наслаждаясь теплом и долгожданным перемирием. — Саша, да ты ледяной. Потерпи немного, скоро приедем, — взволнованно начал Бенкендорф, заметно волнуясь и притягивая его ближе. — Саша, скажи хоть что-нибудь. Я чуть с ума не сошёл, когда тебя там увидел. Если бы с тобой что-то случилось… Господи… Мне даже подумать страшно. И с твоими приятелями я обязательно проведу беседу. Как можно было отпустить тебя одного? Пушкин молчал. От заботливых слов графа он наконец позволил себе окончательно расслабиться в его объятиях. — Прости. Я был не прав, — прошептал Бенкендорф, нежно поглаживая любовника. — Стихи прошли цензуру. — Нет, ты прости, — почти беззвучно ответил поэт. — Глупости написал. Ещё один день без тебя, и я бы сам пришёл… — его голос слегка дрогнул. — Люблю тебя. Пушкин слегка развернулся и коснулся губами губ графа в примирительном поцелуе. Бенкендорф легко подхватил его и усадил на свои колени, жадно отвечая. Повозка подъезжала к особняку. — Ты, Саша, глупости не пишешь, — прошептал Бенкендорф, прижимая к себе Пушкина, — ты их делаешь. Я испугался за тебя сегодня. — Но ты же рядом. — Всегда. — Бенкендорф на миг прильнул к его виску, и голос сорвался на шёпот. — Больше не смей так пугать меня. К молчаливому удивлению кучера, граф вышел из повозки с поэтом на руках и сразу же отнёс дрожащее тело в их спальню, на ходу отдавая распоряжения нагреть ванну. Пушкин содрогался и слабо сопротивлялся попыткам Бенкендорфа стянуть с него одежду, цепляясь за неё как за последний островок тепла. С помощью нежных уговоров и крепких рук графу всё же удалось. Не теряя времени, он бережно опустил Пушкина в тёплую воду, а сам присел на бортик приглаживая его непослушные кудри. — Любовь моя, тебе лучше? — спросил Бенкендорф. Поэт, измученный событиями ночи, прикрыл глаза на несколько мгновений. Потом усталый, но сияющий взгляд упал на графа. — Когда ты рядом, всё лучше, — медленно сорвались с его уст слова, озарённые нежной улыбкой. — Александр Христофорович, не желаете присоединиться? — Бесстыдник, — довольно ухмыльнулся граф и, наклонившись, коснулся ладонью его лба. — Согрелся? Или ещё посидишь? Пушкин ухмыльнулся в ответ и, приподнявшись, потянулся за поцелуем. Бенкендорф, укутав поэта в самые мягкие полотенца, на руках вынес его из ванной. Пушкин, словно кот, требующий ласки, прижимался к его шее. Переодевшись в ночные рубашки, они устроились под двумя пуховыми одеялами. Бенкендорф притянул поэта в согревающие объятия, касаясь губами всего, до чего мог дотянуться. Пушкин крепко обнимал его в ответ, положив голову на плечо. — Я тебя люблю, — прошептал граф в темноту, оставленную угасающими свечами. — Пиши что хочешь и сколько хочешь. Я на твоей стороне. Всегда. — Я тебя люблю, — сонно ответил Пушкин, погружаясь в глубокий сон под размеренное дыхание графа.