Гитара и педалька

В какой момент всё это сделалось абсолютно невыносимым, Саша не мог сказать точно. Произошло это не одномоментно, не внезапно, не было ослепительной вспышки, электрического разряда, молнии и финского ножа, мир не замирал и время не останавливалось. Никакой подобной чуши. Копилось долго — так вода капля по капле наполняет подставленный сосуд, и всё кажется, что едва покрывает дно. А в следующий миг только моргнул — и уже бурно переливается через край. Когда Мишка с неподдельной радостью в голосе, сияя глазами, объявлял: “К нам вернулся Саша Ренегат!”, Саше Ренегату казалось, что он взлетит в небо, переполнившись восхитительным чувством уместности, причастности, нужности, как воздушный шар — тёплым воздухом. Только Мишкина рука и удерживала его — лежала на плечах, тяжёлая и горячая, и ясно становилось: нечего там, вверху, делать. Здесь, на земле, рядом — Мишка. Весёлый, здоровый, искрящийся бешеной энергией, громкий и пронзительно красивый. Похудевший, с длинными выглаженными волосами, в которых серебра давно уже было едва ли не поровну с тёмным, с огромными глазами, яркими, словно подсвеченными изнутри огнём нового, не надоевшего пока ещё увлечения театром. Сашу он тоже увлёк за собой — вот так, закинув руку на плечи, заявив, что Саша нужен. Громко заявив, так, что услышали все, и Саша готов был пойти хоть в театр, хоть к чёрту на рога. Готов был, в общем-то, всегда, с самого начала. Но теперь, после всех этих лет, он счёл, что заслужил право хотя бы сделать вид, что у него есть условия. Гитарка и педалька — вот его епархия, не до актёрских игр на сцене и всё такое. Но Мишка втягивал его в эти игры раз за разом. Подкрадывался, согнувшись, со зверским выражением лица, как будто обозначая: вот, Саня, я играю, мы играем, понимаешь, да? — и клал ладонь на плечо, заглядывал в лицо. Так близко, что Саша ловил на щеке его дыхание и мог рассмотреть каждую крошечную морщинку на его лице, каждую из длинных, как будто накрашенных, ресниц. Серебристые пряди липли к влажному от пота лбу, верхняя губа задиралась, обнажая зубы в нарочитом оскале. А нижняя губа была такая пухлая, блестящая и яркая, будто Мишка только что с кем-то целовался, кто не сдержался и прикусил её. Не больно, но чувствительно, так, чтобы припухла и налилась краской лишь слегка, но заметно, безошибочно заметно для любого, кто хоть раз в своей жизни так делал, не сумев справиться с желанием. Саша бы прикусил. Он вообще не хотел об этом думать, да и не думал постоянно. Эта мысль — или подобные ей — прошивала его мозг внезапно и ярко, вспыхивала крошечным коротким замыканием, и все прочие мысли гасли. Саша, страшным усилием воли удерживая спокойное лицо, опускал голову и играл: гитарка и педалька, и больше не думать ни о чём таком. Не надо. Это у Саши получалось из рук вон плохо. А Мишка будто нарочно дразнил его, подгоняемый мальчишеским азартом, желая во что бы то ни стало пробить щит напускной невозмутимости. То начинал выплясывать перед Сашей, словно в зале никого, кроме него, не было — сверкал голой, блестящей от пота грудью в расстёгнутой рубашке, выделывал ногами бешеные коленца, тряс руками, мотал головой. И это выглядело бы почти комично, если бы не неожиданно томный прогиб посреди этих панк-конвульсий, или медленный, мечтательный, как в полусне, поворот головы в его сторону, или почти непристойное движение бёдер — вверх и вперёд, рука на пряжке, взгляд с жестоким по-детски любопытством устремлён на Сашу. “На, это тебе. Смотри, видишь? Хочу знать, что ты смотришь”. Гитарка и педалька. Чёрный ворон, чёрный ворон, ради Бога, всё возьми, что хочешь. Хорошо ты устроился, Суини. И не думать, не думать… Но Миша, эта ходячая катастрофа, разгорячённый, с развевающимися волосами, с возбуждённым блеском в глазах, уже размашисто шагал к Саше, хватал за плечо, мял, будто оценивающе прощупывал мышцы, едва не утыкался лбом в висок и влажно, горячо выдыхал в самое ухо. И чуть откидывал голову, щурился с усмешкой: смотришь? Нравится? Не нравилось категорически. При том, что Саша вечно мог бы смотреть, и ждал каждый раз, когда жаркая большая ладонь окажется снова на плече или на шее, замирая в момент прикосновения на долю секунды, которую хотелось продлить и продолжить. Он злился на себя и на Мишу, и вспыхивал и горел всем существом, так что гитара служила ещё и щитом, за которым можно было спрятать неуместное возбуждение. На Мишу он был зол за то, что тот не давал шансов понять, осознанно ли изводит его или же в силу своей наивности так и не повзрослевшего панка просто кайфует от всего — от сцены и публики, от музыки, собственного голоса и того, как охуенно звучит Сашина гитарка и его голос на бэке. Как они рубят, ё-моё, настоящий тяжеляк, понимаешь, да? И всё это — сценические игры, пляски и касания — от неудержимого желания поделиться кайфом. Но в его взглядах, которые Саша иногда ловил на себе, не было и намёка на наивность. Выходит, Мишка знал, чёрт такой, во что именно играет с ним, и с правилами подобных игр прекрасно знаком. Или всё же нет? Смешанные сигналы, вот как это называлось. Саша чувствовал себя подопытной мартышкой, которой показывают банан и бьют током, едва она потянется за лакомством. Это с ума сводило: вот Мишка, разгорячённый, полуголый, льнёт к нему на концерте, виснет на плече, шумно и горячо дышит в ухо, ещё миллиметр — и коснётся губами, или потрётся носом, или вытворит чёрт знает что ещё. И через считанные минуты за сценой уже будто совсем забывает о Саше. Смеётся, как с давним приятелем, с кем-то, кого только что впервые увидел, зарубается в жарком споре, пока Саша, медленно остывая, со звенящей башкой, утирает пот с лица и пытается незаметно поправить через штаны воспрянувший от Мишиных сценических приколов член. Или же Миша смотрит на него абсолютно невинным взглядом, прямо в глаза, и предлагает по пивку. — Слушай, Мишка… — начинает Саша. Или: — Миха, я тут хотел… И затыкается. Хотел бы, да — схватить в следующий раз, обнять в ответ, сжать до хруста рёбер, придавить собой к стене, укусить за пухлую нижнюю губу, оставить засос на блестящей от пота шее, широко провести языком вдоль яремной вены до ямки между ключиц, упиваясь солоноватым вкусом кожи. Хотел бы не думать об этом. Хотел потребовать от Миши ответить однозначно и чётко на вопрос, который сам не мог составить так, чтоб не прозвучало возмутительной дикостью, чтоб Миша не посмотрел, как на ненормального, не врезал по морде. Ведь могло же просто показаться? Мог он сам придумать себе что-то, чего не было на самом деле, наделить сверхценным значением полную ерунду, просто потому, что уже очень давно… Что именно? Тут Саша знал ответ точно, и состоял он из одного слова — Мишка. Всегда, с первого момента, но тогда не вызрело ещё это огромное безнадёжное чувство, для которого существовала тысяча названий — и ни одного подходящего для конкретного Сашиного случая. Мишка, Мишка, бессердечный в своей наивности, измучивший его неопределённостью, беспечно щедрый на близость, которая для него не значила, кажется, ничего — или всё же?.. Если бы можно было спросить... Но Саша даже представить не мог, как, глядя Мише в лицо, требует внятного объяснения, что значит это всё — и рука, скользнувшая вниз по Сашиной спине, когда Мишка вдруг решал повиснуть на нём во время концерта, и горячее дыхание в самое ухо. И то, как он запускал пальцы в Сашины кудри невыносимо интимным, почти собственническим жестом, совершенно беззастенчиво, будто плевать ему было, кто это увидит и как растолкует. Да наверняка и было плевать — и Мише, и остальным, даже если они замечали что-то такое, всем было плевать, кроме Саши. А ему казалось каждый раз, что сейчас лопнет что-то у него внутри, как перетянутая струна, звенящая от нестерпимого напряжения. Он нашёл ему выход — дело нехитрое: дождаться, пока останешься один, расстегнуть штаны и быстро передёрнуть, злясь на себя и стыдясь того, что делаешь, и кончить, вспоминая Мишкин быстрый любопытный взгляд искоса. Облегчения это не приносило, только странное временное чувство горечи и опустошённости. Саша думал, что так, наверное, ощущается зависимость — беспомощность, понимание, что ничем хорошим это не кончится, и при этом — неутолимая тяга. Хочешь ещё, мучаешься, не получая дозы, и ещё сильнее — когда осознаёшь, что получил ничтожно мало и тебе нужно больше. И злишься на себя за безволие, за то, что не можешь решительно покончить с этой закольцованной пыткой. И всё повторяется раз за разом, пока однажды не наступает отрезвляющий момент, когда ты понимаешь: вот он, самый край. Дальше только падать — или, собрав все душевные силы в кулак, сделать шаг назад, отвернуться и не заглядывать в бездну. И Сашу подтолкнула к этому краю Мишкина ладонь. Лежала на шее, тяжёлая, как горячее живое ярмо. Саша не противился, только нагнул голову, не глядя на Мишу, пока тот пел, вопрошая, снятся ли палачам только жертвы по ночам. И, пропевая в ответ “Ради бога, всё возьми, что хочешь”, ощутил вдруг, как ладонь эта движется вниз по его спине, оставляя, кажется, за собой горящий огнём след. Между лопаток, вдоль позвоночника, пальцы скребут скозь ткань влажной от пота футболки поясницу — и вдруг сжимаются на ягодице. Неожиданно сильно, хищно, настойчиво. Саша вздрогнул всем телом, как от электрического разряда. Волоски на руках поднялись дыбом, горло пережала невидимая безжалостная рука. Голос на секунду прыгнул и сбился, будто игла перескочила на другую дорожку на заезженной пластинке. Он вскинул голову, ошеломлённо уставясь на Мишку — тот уже нёсся по сцене к Якову, спрашивал, нависнув над ним, что он вспомнит в смертный час. В висках молоточками застучал пульс, насмешливо выстукивая “Дурак, дурак, дурак”. Саша опустил голову, пряча горящее лицо за завесой волос, прикусил губу. Гитарка и педалька. А Мишка снова оказался вдруг рядом с ним — глаза его блестели, скулы сияли румянцем. Верхняя губа вздёрнулась в дурашливо-жестокой ухмылке. Он потянулся к Сашиным волосам рукой с расставленными пальцами, примеряясь запустить их в спутанные кудри… И Саша сделал шаг назад. Мотнул головой, уворачиваясь от простёртой к нему ладони, плотно сжал губы и качнул головой: нет. Миша замер, не переставая петь. Глаза его округлились, рука мазнула по воздуху и опустилась — и тут же он потянулся к Саше снова, схватился за футболку на плече, у ворота, остро прищурился, словно пытаясь прочесть на Сашином лице, в чём дело. — Умоляю, я не знаю, — со злым отчаянием пропел Саша, резким движением скидывая с плеча его руку. Он знал. Всё это — капля за каплей, очень давно — размыло наконец плотину его терпения, и бурным потоком выплеснуло наружу гнев, бессилие и обиду. Миша растерянно моргнул и отступил. Брови его сдвинулись, переносицу пересекла складка — а в следующий миг он уже драматически выламывался по центру сцены, актёрствовал на все деньги и на Сашу не смотрел даже краем глаза. Как будто его и вовсе тут не было. Как будто это не Горшок считанные секунды назад тянул к нему руку, а Тодд — к мяснику. Только вот Тодд вряд ли стал бы хватать мясника за задницу, разве что в постановке Виктюка или как там его, а мясник вряд ли испытал бы по этому поводу такую бурю сложных чувств. Оставшуюся часть концерта Миша кружил рядом, но совсем близко не подходил — как пёс, на которого замахнулись палкой. Пару раз бросил быстрый взгляд в Сашину сторону, шутовски подирижировал во время соляка и после отвесил поклон в пояс, вызвав в зале свист, аплодисменты и хохот, а в Сашиной пасмурной душе — короткий всплеск раздражения, и на этом всё. И слился после концерта со сцены быстро и незаметно, как нашкодивший пацан, предвидящий взбучку, оставив Сашу наедине со всем его невысказанным. Обида, так внезапно накрывшая Сашу мутным валом, не улеглась и не перекипела, продолжая жгуче горчить на языке. Ему казалось, что если он не выскажет всё прямо сейчас, она безвозвратно отравит всё хорошее, что было у него к Мишке — у него с Мишкой — то есть, почти всю его сознательную жизнь. Сожрёт, как гниль яблоко, его самого. Он решительно шагал к гримёркам, не глядя по сторонам, машинально на ходу пожимая чьи-то руки, отвечая что-то на вопросы, которых не слышал, отодвигая кого-то в сторону. Сердце бухало с каждым шагом всё тяжелее и сбивчивей, и Саша надеялся только, что на этот раз ему достанет смелости спросить — и, самое главное, услышать ответ, каким бы он ни оказался. Мишка стоял посреди гримёрки один, спиной к двери, и хлебал из пакета яблочный сок. Он скинул рубашку, и пот поблёскивал в ложбинке вдоль позвоночника и в ямках на крестце. Потемневшие пряди льнули к шее, закручивались влажными кольцами у седьмого позвонка. И Саше захотелось вдруг не говоря ни слова шагнуть вперёд, крепко обнять Мишку сзади, прижав его руки к бокам, лишая шанса на сопротивление. Носом отвести эти завитки, уткнуться в затылок, втянуть тёплый запах Мишкиных волос с едва уловимым следом шампуня, прижаться губами к шее сразу под ухом… Он захлопнул дверь и подпёр её спиной. Миша оторвался от сока, обернулся и расцвёл улыбкой: — О, Санёк! А я думаю, где все потерялись, ё-моё… — Зачем ты это всё делаешь, Миш? — перебил его Саша. Мишины брови за несколько секунд сыграли собственный маленький спектакль: удивление, глубокое раздумье, непонимание. — Чё я делаю?.. — Миш, серьёзно? — Саша вздохнул, снял очки и устало потёр переносицу двумя пальцами. Надевать снова не стал — так легче было смотреть на Мишу и не сдаться, не бросить к чёрту прямо сейчас эту идею с важным разговором перед этим погибельно серьёзным взглядом, по-детски растерянным лицом и складочкой поперёк переносицы. — Да что “серьёзно”, Сань, я ни хрена не понимаю, чего ты это самое… Стой, ты обиделся, что ли, ё-моё? На что? Я ж вроде ничего… — Я бы очень хотел поверить, что ты ни хуя не понял, но это дико сложно. Никто из нас вроде не идиот, а чтобы поверить, идиотом должен быть хотя бы один, понимаешь? Потому что мне, блядь, уже кажется, что очевидно не мне одному, — на одном дыхании выпалил Саша. — Да что “очевидно”, ё-моё, ты нормально можешь сказать, без ребусов?! — рявкнул Миша. Грохнул пакет на стол так, что выплеснулась лужица сока, обеими руками несколько раз раздражённо провёл по волосам, зачёсывая их назад, и вопрошающе вперился взглядом в Сашу, скрестив руки. Анархия на его груди без очков выглядела для Саши смазанным красно-чёрным пятном, кровавой дырой почти на месте сердца. Бессердечный, да. Или дурак? Бессердечный дурак ты, Мишка. — Очевидно, — заговорил он, изо всех сил надеясь, что голос не задрожит, не сорвётся, не прозвучит слишком громко или наоборот, тише, чем нужно, — очевидно, Миш, что ты со мной играешь, и это, кажется, тебя пиздец как забавляет. К сожалению. В основном, конечно, моему сожалению, потому что в тебе… Я… Играешь не в смысле “в группе”, а моими чу…чувствами. Ты же знаешь, как я к тебе, все эти годы, с девяносто шестого, и я никогда не требовал ничего, даже надежды, и вообще, я готов только отдавать, мне не надо взамен что-то получать, для меня достаточно было бы просто… Я ради тебя ушёл от Лёшки! И ни разу, ни словом, не… Да! Я обиделся, Миш, блядь, я дико обижен, на самом деле, потому что очень мало вещей, к которым я относился бы более серьёзно, а для тебя это развлечение, а я не железный, понимаешь, и когда ты вот так, это чудовищно болезненно, не в смысле физической боли, хотя в некотором роде, может быть, и это тоже, но, Мишка, я не хочу обижать тебя и называть это подлостью, но… — Саня… — …не заслужил абсолютно ничем, я считаю, ты пойми, это страшно выматывает, я не могу нормально играть, и я не понимаю, зачем это тебе, разве что для удовлетворения собственного эго, но ты ведь не настолько мелочен, Миш, вот это было бы последнее, во что я поверил, ты совершенно лишён мелкой гаденькой подлости, но тогда — зачем… И почему, нахуй, я?! Чем я-то виноват, кроме того, что столько лет готов пойти за тобой куда угодно, верой и правдой, может, в этом и есть моя вина, но что я могу поделать, если… — Саня! Стой, ё-моё! — взмолился Миша. — Ебать тебя понесло. Ты хоть дышать-то успеваешь?! — Вполне. — Саша смотрел ему прямо в лицо — почему-то размытое, как сквозь мутное стекло, и он потянулся поправить очки, забыв, что держит их в руках. Он нацепил их, и Миша снова обрёл чёткость. — Пожалуйста, я очень тебя прошу, хватит. Перестань это делать, Мишка. Хватит надо мной издеваться. Миша хлопал ресницами. Рот его приоткрылся в изумлении, и пухлая, яркая нижняя губа влажно поблёскивала. — Да как, блядь, Сань, я тебя это самое… Чего мне не делать, чего ты хочешь-то от меня, ё-моё? — растерянно спросил он. — Вот этого, — Саша неловко взмахнул рукой, — на концертах. Миш, пойми, ну правда, меня это дико выбивает из колеи — даже нет, не так: я, блядь, просто в кювет улетаю, понимаешь? Это тебе, наверное, кажется весёлым, но мне… — Он прерывисто вздохнул. — Я тебя по-дружески, по-братски прошу. Не надо, Мишка. Я играю, ты поёшь, ну и я на бэках иногда, то есть, когда нужно, — и всё у нас прекрасно, давай так, а? — Чего ты завёлся, Сань, ё-моё, я реально понять не могу, — беспомощно сказал Миша, морща лоб. Лицо его, с круглыми честными глазами и блестящим, будто полированным, носом, просто воплощало недоумевающую невинность. Но Саша заметил, как дрогнули сложенные домиком брови, ресницы опустились на краткое мгновение, взгляд стремительно метнулся из стороны в сторону. — Это неправда, — горько сказал Саша, развернулся и вышел, оставив его одного. Очень скоро он понял: похоже, это действительно не было правдой, и Миша на самом деле прекрасно его понял. Достаточно хреново само по себе: он вывалил всё наружу, как последний дурак, признался в том, в чём, думал, не признается никогда, даже если его поставят к стенке, пусть и не прямыми словами — хотя бы на это у него хватило ума. Ещё и так по-идиотски, когда в этом, если подумать трезво, не было особой необходимости. Но мало того, что Мишка понял, он ещё и внял, и это казалось таким же невероятным, как если бы Саша попросил солнце больше не вставать на востоке, а делать это на западе, а оно бы взяло и послушалось. Саша спрашивал себя, как он мог быть таким оптимистичным придурком, что решил, будто станет легче. Разумеется, стало только хуже, и больнее всего было осознавать: он сам всё сломал. Миша не вис на нём больше на концертах, не дышал в ухо, не трепал гриву. Даже не подходил слишком близко, словно вокруг Саши, как в “Вие”, был очерчен меловой круг. Он познал отчаяние завязавшего на подшивке наркомана: дико хотелось — и совершенно невозможно, ни в коем случае нельзя было — снова ощутить тяжёлую ладонь на шее, жар разгорячённого Мишкиного тела почти вплотную, стыдное, мучительно-сладкое возбуждение, которое приходилось прятать за гитарой. Но всё, кончилось, он сам так решил, сам этого хотел — и неожиданно для себя самого получил желаемое. Надо, наверное, было бы радоваться, но почему-то не получалось. Возможно, потому, что на самом деле хотелось совсем другого. Но он скорее умер бы, чем озвучил Мише истинное свое желание. А Миша отдалялся, будто невидимый магический круг вокруг Саши не только не исчезал за пределами сцены, но и постепенно расширялся. Не подходил лишний раз, не заговаривал без нужды — но и не был груб или резок. Хотя, может, лучше бы и был, лучше бы послал на хуй, наорал, обозвал, чем вот так, как с чужим — ни тепло, ни холодно. Саше приснилось, как они идут куда-то вдвоём — сам он, навьюченный гитарой в чехле и дорожной сумкой, и впереди — Мишка. Руки глубоко в карманах, плечи ссутулены. Шагали они в одном темпе, но Миша почему-то становился дальше с каждым шагом, и как бы Саша ни пытался догнать, ничего не выходило. Он звал, но Миша не оборачивался, делался всё меньше, пока не превратился в точку далеко на горизонте, где бесконечная дорога соединялась с низким серым небом. Он проснулся с чувством тоскливой тянущей пустоты внутри. Не душевной, а вполне реальной, физически ощутимой, и только опустошив найденную у кровати пачку чипсов и запив выдохшимся пивом, смог уснуть снова. Отыграли концерты. Начались репетиции “Тодда”, и Мишино присутствие рядом превратилось в почти полное отсутствие. Театр совсем оторвал его от Саши, теперь между ними встала ещё и целая толпа народу — оба режиссёра, труппа, техперсонал, няньки, мамки и чёрт знает кто ещё. Сашу втягивало в этот пёстрый круговорот — и выбрасывало, как центробежной силой с чёртова колеса, назад на обочину. А Мишка продолжал вертеться там, в самом центре, очевидно всем этим наслаждаясь. Сосущая пустота в груди стала Сашиным постоянным спутником, и в дурацких попытках унять её он начал есть — нет, жрать всё подряд и при любом удобном случае, не испытывая голода и не получая удовольствия от вкуса еды, как будто пытался заместить одну зависимость другой. Лечить инфаркт подорожником на грудь и то было бы эффективней, и Саша это прекрасно понимал, но уже не мог ничего с собой поделать. Продолжалось так неделю, в которую для Саши день шёл за год. А потом Мишка подошёл к нему, сжимая в руках скрученную в трубку стопку листков. Переминаясь с ноги на ногу, запинаясь и косясь в сторону и вниз, сказал: — Сань, я тут, это… По сценарию кое-чего хотел с тобой, понимаешь, да? Почитать, ну, вместе, и это, хуйню там всякую сразу обсудить. — И поспешно добавил: — Не, ну если ты уже уходишь, так это, в другой раз тогда… Это не прямо сейчас обяза… — Нет, — перебил его Саша. — Нет, давай, конечно. Мишины глаза блеснули, в уголках губ наметилась робкая улыбка, которую он поспешил спрятать за почёсыванием носа, и Саша замер, ничего не понимая. Он уставился на Мишу — а тот, сдержанно вздохнув, медленно, будто преодолевая себя, поднял голову и посмотрел на него в ответ. Длинные ресницы подрагивали, брови сложились домиком. Они стояли так посреди полутёмной сцены, таращась друг на друга в неловком молчании, пока не грохнула где-то далеко закрывшаяся тяжёлая дверь. Слабое эхо прокатилось над рядами пустых кресел в тёмном зале, и Саша, вздрогнув, огляделся и понял: они были совершенно одни. — Поздно уже, все ушли, понимаешь, да, — пояснил Миша, словно услышал его мысли. — Ну и хорошо, мешать не будут. Так это… в зале сядем? Или как? — Сядем?.. — непонимающе переспросил Саша. — Зачем… А. Сценарий, да? Эхо подняло его слова под потолок, разнесло над залом, и он сказал уже тише, почти шёпотом: — Не знаю… Можно и в зале. Миша огляделся, покусывая ноготь большого пальца, и вытянул вдруг руку, указывая вглубь сцены: — О, а давай там? А что, прикольно же. Они прошли к реквизитной машине. Каждый шаг звучал так гулко, будто под досками пола лежала бездна, и ступать невольно хотелось как можно осторожней. Сиденье оказалось неожиданно удобным — широкое и пружинисто-мягкое. Пахло пылью, краской и ржавчиной. Саше подумалось вдруг, как эта машина отлично подходит к его жизни в последнее время — нелепая, неполноценная фальшивая конструкция, ни руля, ни тормозов, только снаружи и издалека выглядит настоящей. Но зато хотя бы жопе комфортно. Миша поёрзал, прокашлялся, и Саша отвлёкся от своих унылых рассуждений. — Так что там со сценарием? Миша мял листки в руках, свесив голову. — Да там… Так. Хуйня, в общем-то. Слушай, темно тут как-то, ё-моё… — И вскинул вдруг голову, посмотрел на Сашу с выражением отчаянной решимости во всём лице, от продольной морщинки между сдвинутых бровей до упрямо поджатых губ. — Да хуй с ним, со сценарием, я на самом деле не за этим, я тут неделю ходил думал, ну, что хуёво мы тогда как-то поговорили, понимаешь… Саша медленно кивнул. Сердце у него настороженно трепыхнулось — и начало потихоньку ускоряться. — Я же понял, на самом деле, про что ты тогда, только я же это всё не так, чтоб тебе назло… Ты сказал, что я тебя мучаю, или как-то так — Сань, вот честно, я же не хотел! Не знал, что тебе от этого как-то, ну… Плохо, что ли, ё-моё… — Мне не плохо! — воскликнул Саша, забыв о проклятой акустике, и его возглас торжественно вознёсся к потолку. Миша жестом заткнул его и продолжил, торопясь, будто какой-то таймер внутри него неумолимо отщёлкивал обратный отсчёт: — Меня же прёт, Сань, на сцене, понимаешь, да? Вот от музыки, и оттого, что… Я знаешь, как охуенно рад был, когда ты вернулся — в смысле, и сейчас рад, и от этого как бы тоже прёт, не знаю, просто тянет, что ли, само как-то выходит, вот к тебе подойти, там, потро… — Он сглотнул. — Потрогать, понимаешь, да? Вроде как это игра, понимаешь, да? — Игра… — потерянно повторил Саша. — Нет! — поспешно воскликнул Миша, и гулкое эхо подтвердило — нет, не игра. — Не в том смысле, что, как ты говорил, я играю с этими, блядь, чувствами твоими, а чтоб ты тоже… Ну, играл. Со мной вместе. Да ёбаный же в рот! Не знаю, как сказать, Сань, вот честное слово — вообще не хотел тебя как-то обидеть! Не знаю я, как ещё объяснить, понимаешь, да?! Саша снова кивнул — молча, ответить он не мог ничего, потому что сердце бешено стучало одновременно в горле, в груди и ниже пояса. Перед внутренним взором стремительно пронеслась галерея картин, как бы он поиграл вместе с Мишей, и лицо моментально запылало. — Да чего ты молчишь-то, — очень тихо и отчаянно сказал Миша. В наступившей тишине витали неясные шорохи, что-то глухо стукнуло вдалеке, скрипнуло, послышались едва различимые, призрачные голоса. Низко завибрировало, загрохотало мощно, но почти беззвучно под ногами — то ли шёл состав метро, то ли готовилась разверзнуться и поглотить их обоих вместе с машиной пылающая адская бездна. Да Саша и без неё сейчас горел весь, внутри и снаружи. — Миш, не хочу обидеть, но ты просто попробуй представь — что, если б я тебя так трогал, — сказал наконец он. Голос вышел из горла сухим, как воронье карканье. — Подходил и… Как, нормально? — Давай! — неожиданно горячо отозвался Миша. — Чё такого-то, вообще без проблем, ё-моё! Саша опешил. — Что давать?.. — Трогай! — И Миша развернулся к нему, расправил плечи, выкатил грудь — вот, мол, пожалуйста, готов. Это было очень опрометчивое предложение. Кажется, Мишка, несмотря на все уверения, так и не понял до конца, о чем речь идёт. Но Саше уже было наплевать. Он настолько измучился за это время, настолько устал бегать по замкнутому кругу сомнений, намёков, страхов и желания, что впервые в жизни решил пойти ва-банк. Наверное, Александр Македонский точно так же смотрел на пресловутый Гордиев узел, спёкшийся от времени в единый неразвязываемый комок кожаных ремней, а потом, заебавшись его распутывать, со всей дури рубанул по нему мечом. Одним ударом, раз и навсегда, и будь что будет. Саша окинул Мишку задумчивым взглядом и, набрав полную грудь воздуха, как перед прыжком в холодную воду, положил ладонь ему на ширинку. Миша дёрнулся — и тут же оцепенел. Глаза его распахнулись, рот сложился в изумлённое “о”, брови взлетели. — Нормально? — повторил Саша, дурея от собственной смелости, и слегка сжал пальцы. — Я же не про то… Не про такое, Сань, ну блядь, ё-моё, чё так-то сразу, я ж по-другому это самое тебя… — забормотал Миша, не двигаясь с места и не пытаясь скинуть Сашину руку. Даже в тусклом свете видно было, как заливает его шею и лицо густой румянец. — А про какое? — поинтересовался Саша серьёзно, вглядываясь ему в глаза. Погладил с нажимом, сжал ещё — и едва не взвыл от избытка чувств, когда под его рукой шевельнулось в ответ, начало набухать и твердеть. — Да не знаю, по плечу там, ну, за руку — продолжал бормотать Мишка, пряча лихорадочно заблестевшие глаза, и замолчал вдруг, шумно засопел, прикусил губу, заёрзал. — Саня, ну хорош, а, чего ты вообще… По шее ещё нормально… Саня, ну ё-моё… — Ага, — отозвался Саша, и, из всего невнятного бормотания выхватив только слово “шея”, не прекращая поглаживать и мять сквозь грубую джинсу Мишкин член, свободную руку положил ему на загривок, притянул к себе и поцеловал. Как говорится, помирать — так с музыкой! Миша замычал что-то, слабо попытался высвободиться, но Саша удержал его, поглаживая большим пальцем за ухом, настойчиво раздвигая языком упрямые губы. Пусти, разреши, хотя бы раз в жизни, я, блядь, что, многого прошу?.. И в один момент неподатливые губы дрогнули, раскрылись, Миша прерывисто выдохнул ему в рот и расслабился, обмяк, неосознанно подставляясь под Сашину ласкающую руку. Ответил на поцелуй, сперва осторожно и неуверенно, а потом вдруг засунул язык Саше в рот с такой решительной напористостью, что у того в голове взорвалась целая фабрика фейерверков. Губы у него оказались удивительно мягкими, и Саша наконец прикусил нижнюю, совсем легонько сжал зубами — и тут же получил в ответ куда более чувствительный укус. Он наощупь расстегнул пряжку ремня на Мишиных джинсах, вжикнул молнией, и тут Миша разорвал поцелуй. Облизнул яркие губы и, тяжело дыша, устремил на Сашу совершенно расфокусированный взгляд из-под сдвинувшихся умоляющим домиком бровей. — С-санёк, блин… — Нормально, — выдохнул Саша и глянул вниз. — Нормально, Мишка. Хотя, знаешь… — Чего “знаешь”?.. Саша потянул его джинсы вниз, и он понял без слов: двинулся, позволяя Саше стащить их до колен, и откинулся на спинку сидения. Саша против собственной воли не раз замечал Мишино приподнятое настроение на концертах — сложно было не заметить, так сказать, солидную неровность ландшафта в области ширинки. Он задавался даже вопросом, а каково это вообще — не просто петь, а ещё и бешено плясать с таким очевидным и внушительным стояком, от которого едва не рвутся штаны? Как он вообще не кончает на сцене, или, может, его так и прёт, потому что… Обычно на этом Сашины предположения становились довольно туманными, но оставались достаточно масштабными. Реальность, однако, по части масштаба превзошла самые смелые фантазии. Саша сглотнул и провёл кончиками пальцев по Мишиному члену, обтянутому тонким трикотажем трусов. Плоть легонько дрогнула у него под рукой, Миша шумно втянул воздух, закусил костяшку большого пальца, но не отпрянул — наоборот, шире развёл ноги и сполз ближе к краю сиденья. — Мишка… — Саша сдвинул вниз резинку, и Миша мгновенно приподнял бёдра, позволив стянуть к коленям и трусы тоже. — Какой же здоровенный. Вообще не нормально, Миш. — Да блядь, Саня… — жалобно промычал Миша в закушенную руку. Саша бросил быстрый взгляд на его лицо — и встретился с потемневшим взглядом из-под полуопущенных ресниц. Мишка моргнул, будто застигнутый врасплох, но всё-таки не отвёл глаз. Саша облизал губы — во рту было сухо, лицо горело, сердце билось, как после марафона. Он опустил взгляд и, поколебавшись долю секунды, благоговейно обхватил ладонью Мишин член. — Пальцы еле смыкаются, Миш, — заговорил он неожиданно сипло. — Реально огромный. Охуенно красивый. Я такой у тебя и представлял… — Да чё ты несёшь, Саня, представлял, ё-моё, — сдавленно взвыл Миша, подаваясь навстречу его руке. — Хорош пиздеть ерунду, а… Но Саша не мог уже остановиться. — Дико странно, наверное, но я вот думал, что при твоём эго у тебя такой и должен быть, — говорил он, водя вверх и вниз ладонью по крепкому стволу, — и всё-таки, как ты с ним на сцене, вообразить не могу… Трётся же о штаны, Миш, не больно? Наоборот — приятно, да? — Да заткнись ты уже, ëпт…— прохрипел Миша. Глаза у него сделались огромными, как плошки, казалось, он никак не может поверить в происходящие, не может понять, почему позволяет делать с собой всё это… И, честно говоря, Саша тоже не знал ответа на этот вопрос. — Ладно, — смиренно согласился Саша и, чувствительно стукнувшись плечом о приборную панель, наклонился и взял в рот. Миша ахнул, вцепился ему в волосы и, очевидно, разрываемый противоречивыми чувствами, одновременно попытался оттянуть его голову назад — и поддал бёдрами вверх. Саша, не отрываясь от своего занятия погладил его по ляжке — тише, спокойно — и пальцы на его волосах ослабили хватку, зарылись в кудри, погладили затылок. Мишино сбивчивое дыхание, усиленное акустикой зала, металось под потолком, как звук крыльев тихой птичьей стаи. Вскоре он начал едва слышно постанывать на выдохах, снова крепче сжал Сашины волосы, начал легонько вскидывать бёдра навстречу его рту, и Сашу накрыло горячей волной. Он потянулся поправить собственный член через штаны, сжал, застонал, не выпуская изо рта Мишин… — Сань, Санёк, стой, — зашептал Миша, вопреки собственным словам толкаясь в Сашин рот чаще и глубже. Саша перехватил его член у основания рукой, задвигал ей, помогая. — Да погоди, ё-моё, там, слышишь, Са-а-ах… За дверями дробно простучали каблуки, раздалось далёкое “...ша-а!..” женским голосом, и Миша кончил с тихим низким рычанием. Саша медленно выпрямился. Утёр тыльной стороной ладони рот и обернулся по сторонам в поисках очков. Мысленно он всё ещё находился в процессе, и сейчас, в этот самый миг никак не мог осознать себя в пространстве-времени. Мишка… кончил. Кончил ему в рот — язык ощущал терпкий, чуть солоноватый привкус семени, в горле першило, ладонь всё ещё чувствовала тепло и тяжесть чужой плоти. Но всё закончилось настолько быстро и неожиданно, что Саша совершенно растерялся. А что дальше-то? — Да хули ты вертишься, вон они, — Миша грубовато ткнул ему пальцем в грудь: очки висели на дужке в вороте футболки. — Спасибо, — поблагодарил он и покосился на Мишу с некоторым беспокойством. Тот деловито подтягивал трусы и штаны, поправлял ещё не поникшее хозяйство, но при этом сопел так громко и грозно, что становилось понятно: Мишка тоже растерян и ещё не решил, как реагировать на произошедшее. Саша невесело хмыкнул: они оба походили на двух мелких хулиганов, которые хотели всего лишь покататься, а в итоге угнали чужую машину, врезались в столб и сбили человека. Теперь стоят над кучей искорёженного железа и не знают, что делать с трупом. — …ша-а-а! — снова раздался далёкий женский голос. — Галя, блядь, — пробормотал Миша, почесал нос и быстро зыркнул на Сашу. — Сань… Это чё, ё-моё, было сейчас? Не, в смысле, понятно, что, но, короче… понимаешь? Так, кажется, один из хулиганов решил свалить всю ответственность на своего подельника. Саша глубоко вздохнул, раздумывая, что ответить, как объяснить, и в итоге сказал: — Это панк, Миха. Миша тяжело нахмурился. — Ага. Я как бы панк, но… Ты давай тут мне не это! – неожиданно резко пошел он в атаку. – Я вообще-то не… блядь, да как сказать-то… Он с раздражением взмахнул руками, как будто не мог подобрать правильных слов для озвучивания своих явно не самых положительных эмоций. Саша настороженно наблюдал за этими нервными хаотичными жестами, пытаясь поймать момент, когда Мишкин здоровенный кулак полетит ему в лицо, чтоб успеть увернуться. Кажется, расплата за содеянное будет болезненной для них обоих. -Какого хера, Санёк! — наконец рявкнул Мишка. — Всё про игры мне затирал, про порушенные чувства, а сам!.. Это чё, месть такая уебанская, да? Ты чё устроил, твою мать? Блядь, я тут единственный пидор, что ли? Его возмущённый вопль рванул к потолку и раскатистым эхом прокатился по всему залу, растаяв где-то на галёрке. Саша невольно вжал голову в плечи, окончательно запутавшись в буре противоречивых эмоций, тяжёлыми волнами расходящихся от Миши. — Что? — невпопад переспросил он, пытаясь собрать в панике разбегающиеся мысли. — Какая месть, кто пидор, почему? Мишка вдруг схватил его за ворот футболки и со злостью рванул на себя с такой силой, что ткань затрещала. — Ты почему не кончил?! — страшным шепотом выдохнул он Саше в лицо. — Почему, сука, не кончил сам? То есть вот это всё — оно нахуя было? Унизить хотел, да? Типа я этот самый… а ты… А ты — нет? — Да никто не этот самый! — в отчаянии воскликнул Саша, перехватывая Мишины запястья на случай, если тот всё же вздумает полезть в драку. — Я ни слова не соврал, я же объяснял, я, блядь, годами об этом всём… Что за адовую дичь ты несёшь, при чём тут пидоры? Мишка тяжело дышал, продолжая сжимать в кулаках футболку, но не пытаясь вырваться из Сашиной хватки. Так они и застыли в этом нелепом и пугающем клинче, почти упираясь лбами и сопя друг другу в лицо. — Мих, — терпеливо сказал Саша. От жаркого дыхания напротив очки у него начали запотевать, так что он почти ничего не видел. — Это не месть. Я ни слова не соврал, я правда хотел, и давно. Всё честно, Мих, всё искренне. Я понимаю, что ты имеешь моральное право злиться… — Про мораль вспомнил, на хуй сходи! — Схожу, обязательно схожу, — пообещал Саша, уже чувствуя, что Мишка понемногу успокаивается — Я не врал. Я правда хотел. Я просто не успел! Я же не виноват, что ты так быстро… — Заебись, я ещё и скорострел. — Дай сказать! Я просто не ожидал, я ж не думал, оно как-то само… Пиздец, Мих, в жизни бы не подумал, что тебя именно это может обидеть. Я и сейчас хочу, веришь? Очень хочу! Если не веришь — можешь потрогать, убедишься сам! На, потрогай! — Да иди ты! — отпрянул Миша, выпуская Сашину футболку. И тут же смутился, опустил глаза, шмыгнул носом. — Ещё и панк приплёл. Ты святое не трогай! Сам же вечно твердишь, что не панк, а тут чего… Саша протёр очки и прищурился на него из-за стёклышек: — Ладно, не панк. Но это самый быстрый способ убедиться, что никакого вранья с моей стороны не было. И мести тоже. Между прочим, мне ещё со стояком домой ехать, это к вопросу об унижении. И не в первый раз. Миша, почти совсем успокоившись, подался чуть вперёд и прищурился, будто пытался в полумраке разглядеть предмет беседы у Саши в штанах. Потом, сообразив, что именно делает, отвернулся и не злобно, но с большим чувством выругался вполголоса. Атмосфера заметно разрядилась, как будто грозовая туча, метавшая во все стороны гром и молнии, на всех ветрах пролетела над Сашиной головой, едва зацепив чёрным крылом. — Я не панк, Миш, — он позволил себе невеселую усмешку. — Но ты-то да. Мог бы и помочь… По-дружески, например. Или по-панковски. Миша бросил в него острый взгляд и фыркнул. – Долбоёб, — проворчал он уже вполне добродушно. – Опять, что ль, начинаешь? Панки хуёв не сосут, не дави. — Так рукой можно. Или слабо? — Чего это слабо, ё-моё? — вскинулся Миша. — Не в этом дело. Не слабо мне ничего, но не прямо сейчас же… Да хорош прикалываться уже, ну! — Я не прикалываюсь. Я дико серьёзен, например. Саша медленно поднялся со скрипнувшего сидения, потопал в доски сцены, разминая затёкшие ноги. — Не слабо, значит, говоришь, и не прямо сейчас. Значит — в другой раз, — со значением повторил Саша, наблюдая, как Миша вылезает из машины и неловко мается рядом, застёгивая пряжку ремня. — Ладно. Я запомню. Он зачем-то протянул Мишке руку, как будто требуя дополнительного подтверждения всему сделанному и сказанному сегодня. Тот глянул недоверчиво, нахмурился, немного помедлил и сжал Сашину ладонь в крепком рукопожатии.