Поздно

На самом деле, Мобэй-цзюнь всегда был персонажем непредсказуемым. Равнодушный, холодный и злой, он, тем не менее, в гневе вспыхивал как спичка. Никогда нельзя было знать наверняка, что раззадорит его в этот раз. Там оступился — король злится. Тут напортачил — снова злость. И гнев его всегда отдавался болью. Мобэй-цзюнь никогда не жалел его. Осыпал крепкими ударами, ломал ребра, нос, руки, ноги, замораживал, взваливал такой объем работы, что приходилось сутками не спать. Он причинял боль не задумываясь. Лицо его всегда было нейтральным. Ему не было дела до страдания других. Он бил без предупреждения, из-за чего Шан Цинхуа не знал наверняка за что получит в этот раз, однако всегда подсознательно был готов к этому. За пару лет знакомства с, тогда ещё принцем, он превратился в маленькую зашуганную крысу, облезшую от усталости и боли. Синяки на его теле уже стали чем-то настолько обыденным, что и не стоили внимания. Жизнь, с переломанными конечностями, превратилась не в ужасное будущее — а в рутину. Больно там, больно тут. Привычно. Сон стал чуть ли не главным призом, ведь времени на всё критически не хватало. С одной стороны Цанцюн, с другой демон. Впрочем, Шан Цинхуа сам был в этом виноват. Ему не следовало с самого начала показывать своих знаний. Зарекомендовав себя как единственного и неповторимого в своём профессионализме логиста, он тем самым завысил планку ожиданий, от чего теперь страдал из-за объемов работы. Страдал Шан Цинхуа ещё и от того, что все имели у себя привычку пренебрегать его трудом. Да и им самим, впрочем. Его просьбы либо не выполнялись вовсе, либо были сделаны на такое отвали, что выступали слезы обиды. Наверное, единственный раз, когда им не пренебрегали был, что удивительно, при его короле. Мобэй-цзюнь, первый, пускай и спустя десятилетия их знакомства, выполнил его просьбу не на отстань, а искренне. Точнее, даже не просьбу, а так, глупую шутку сказанную скорее автоматически, нежели действительно по необходимости. Быть клоуном Шан Цинхуа умел. То там, то тут старался бросить анекдот, чтоб утихомирить чужую злость. Вот и тогда, на тропе, сидя в телеге, он лишь пытался скрасить давящую тишину. А теперь....а что теперь? Мобэй-цзюнь, как обычно, не понявший чужой своеобразный юмор сидел прямо перед ним. Гордо так сидел. Словно дикое животное вонзил в него свои глаза и ожидал. Шан Цинхуа опустил взгляд на стол. Лапша, удивительно аккуратная и теплая, стояла прямо перед ним. Мобэй-цзюнь молча кивнул на еду, ближе придвигая приборы. Это действительно многое значило для заклинателя. Проявленная забота была приятна. Не смея возражать, Шан Цинхуа ел. Лапша не была шикарна. Не было никакого вау, однако, тот факт, что кто-то впервые сделал что-то бескорыстно для него придавал еде особый вкус. Скажи ему кто раньше, что холодный демонический король будет чуть ли не единственным, кто откликнется на его желания, тем, кто действительно слушал его, а не использовал в качестве белого шума, он бы умер со смеху. А теперь умрет, видимо, от пронзительного взгляда или смущения. Однако, вопреки обычному, Мобэй-цзюнь сверлил его глазами недолго. В какой-то момент он отвернулся, затем прокашлился и, неожиданно смущённо, заговорил. — Цинхуа... — названный тот час вздрогнул и оторвался от еды — Выходи за меня замуж. Шан Цинхуа почувствовал, что в глазах его резко потемнело. Он, кажется настолько расчувствовался, что начал слышать галлюцинации. — Что..? — тупо повторил заклинатель, потом отодвинул подальше лапшу, подозрительно глядя на неё — Ваше Величество, вы случайно никаких грибов туда не добавляли или специй там? У меня, кажется голоса в голове разговаривают. Мобэй-цзюнь вздохнул нетерпеливо, из-за чего Шан Цинхуа вздрогнул и напрягся. Будет бить, не будет? Глаза его заметались от одного угла к другому, составляя план побега, однако король пресек его телодвижения. Он схватил его лицо в свои ладони и зафиксировал. — Успокойся. — скомандовал демон — Там нет ничего, что вредит тебе. Я сказал, что хочу взять тебя в мужья. Шан Цинхуа почувствовал тошноту. Что и почему сейчас происходило? Каким образом они пришли от слуги и господина к ,,Я хочу взять тебя в мужья"? Зачем? Мобэй-цзюнь вел себя странно и это было страшно. Подготавливая себя к физическим ударами, Шан Цинхуа никогда не был готов к моральным. Находясь в максимально неразговорчивом обществе, он оставлял свою душу открытой. Мобэй-цзюнь был для него всем. Пускай бил, пускай оставлял без сна, пускай ломал, словно куклу злой мальчишка, но заклинатель всегда старался быть с ним искренним. Он никогда не был готов, что тот капнет ему в душу, заглянет в потаённые желания и так просто вывалит всё наружу. Шан Цинхуа любил демона. Долго, безответно, не надеясь и не прося. Он не скрывал своей влюбленности, Мобэй-цзюнь знал о ней, однако ничего не делал, потому что слуга не заходил дальше глупого флирта. Ему всегда было достаточно того, что есть. Им. Им всегда было достаточно. Заклинатель не хотел чего-то серьезного, понимал, что всё бессмысленно. И король, казалось, тоже не рассматривал их отношения на уровне чего-то столь сложного, как любовь. Так почему сейчас Мобэй-цзюнь говорил нечто подобное? — Зачем вам это, Мой король? — с лёгкой, вымученной улыбкой наконец выдавил из себя человек. — Этот Мобэй-цзюнь уже давно ухаживает за Цинхуа, неужели он не смеет надеяться на нечто большее? Я люблю тебя, Шан Цинхуа, и хочу чтобы ты стал моим мужем. — терпеливо объяснил ему демон. И тут, неожиданно для всех, особенно себя, заклинатель рассмеялся. То есть это он так типа ухаживал?! Те побои, те страдания... Та боль, что он всё время получал.... Это называлось ухаживаниями? Иначе Шан Цинхуа не знал, когда успел проморграть нечто столь великое, как беготню за ним аж целым демоническим королем! Мобэй-цзюнь чуть нахмурил брови. Поведение человека было ему непонятно, впрочем, не ему одному. Шан Цинхуа и сам не знал, что творил сейчас. Скажи ему кто-нибудь пару лет назад, что на чувства ответят взаимностью, как он порхал бы от радости. Но сейчас.... сейчас в голове была лишь оглушительная пустота. Так привыкший к своей влюбленности, заклинатель и сам не заметил, как она превратилась в рутину. То, что он говорил себе изо дня в день, глядя на это идеальное лицо, чтобы окончательно не сойти с ума, в этом гребанном мире. Задумываясь сейчас, Шан Цинхуа не находит в себе того, что было раньше. Никакой любви. Ни-че-го. И сквозь смех, больной, истерический, сквозь дрожь, страх, неуверенность, слёзы, он наконец выдыхает одно единственное: — Нет... Мобэй-цзюнь сжимает кулаки. Глаза его вспыхивают обидой. И от этого Шан       Цинхуа ещё смешнее. — Нет, Мой король, ни за что на свете.