Под золотыми нитями мы станцуем

      Если бы он знал, что её стоны окажутся такими же завораживающими, как она сама… Если бы только знал, что полуслепые глаза будут смотреть так пронзительно каждый раз, когда она в экстазе запрокидывает голову… Если бы только мог подумать, что её губы будут такими же горячими, как нежные пальцы, которые невесомо касались его при каждой удобной возможности, будто бы невзначай…       Изменилось бы хоть что-то? Скорее всего нет. Он несомненно продолжал бы пытаться задеть её гордость каждый раз, когда её поведение казалось ему раздражающим, и уж наверняка сполна использовал бы каждую возможность, когда она позволяла ему высказывать едкие замечания в её адрес. Но если бы он только знал, к чему это может привести… Он точно делал бы это чаще и с ещё большей охотой.       День в Охеме начался спокойно и беззаботно. Как и любой день в Охеме в принципе. Анаксу ужасно раздражала подобная безалаберность. Охемцы в его глазах выглядели простейшими, безмозглыми животными, которым нет дела ни до чего, кроме праздного гуляния, купаний и амброзии.       «Беспомощные насекомые», — презрительно думал он каждый раз, наблюдая, как очередной забулдыга тащился домой в ночи.       В этом и состояла так нелюбимая им Охема — беспечность, граничащая с непростительной глупостью. И каждый её житель был тому наглядным примером. Каждый, но не она.       Она одна, казалось, понимала всю иллюзорность и абсурдность этого праздника жизни, одна умела оценить ситуацию по достоинству и найти верное решение. Но в то же время она была и той, кто охотно эту иллюзию поддерживал, давая охемцам, как она выражалась, надежду. К счастью, в этом вопросе Анакса был с ней в корне не согласен.       «Ошибка, Аглая, это ужасная ошибка», — думал он каждый раз, когда Аглая скрывала от жителей, что монстры чёрного течения вновь пробрались в город.       От мыслей его отвлекла лёгкая, почти бесшумная поступь позади. Он распознал идущего сразу — это Гиацинтия, его ученица и помощница.       — Профессор Анакса, госпожа Аглая просит вас к себе, — вежливо, с привычной улыбкой произнесла Гиацина.       В ответ Анакса лишь хмыкнул и, прикрыв глаз, отвернулся.       — Сколько можно повторять: зови меня Анаксагор, — невозмутимым тоном сказал он.       Гиацина улыбнулась шире и пожала плечами. Она давно научилась не принимать близко к сердцу ворчание учителя. Вежливо поклонившись, девушка направилась по своим делам. Анакса же, тяжело вздохнув, поднялся к купальням златиусов, где ждала его она.       — Твоя тревожность звенит громче, чем дети на Мраморной ярмарке, — прозвучало безэмоциональное, когда он сделал первый шаг в купальни.       — А ты как всегда не чураешься подглядывать за людьми, — хмыкнул Анакса, подходя ближе.       От неё пахло яблоками. Почти неуловимо, что казалось, будто это просто мираж, но нет, он точно знал, что это яблоки. Самые простые, но самые спелые, самые сочные яблоки, которые он ел в яблоневом саду ещё совсем мальчишкой. Аромат яблок легко терялся среди ароматов лавандовых солей для ванн, дорогих духов и шёлковых нитей, но если хоть раз удастся уловить его, то больше никогда не ошибёшься. Аглая пахла яблоками.       — Иначе не получится держать всё под контролем, — невозмутимо ответила она, поворачиваясь к нему лицом.       — Не притворяйся, Аглая. Мы-то с тобой знаем, как неистово ты жаждешь освободиться от контроля.       На какую-то долю секунды ему показалось, будто она повела бровью, но стоило ему моргнуть — и лицо Аглаи по-прежнему отражало неприступную холодность.       — Итак, — её спокойный, уверенный голос, такой, которым она привыкла общаться со всеми, проникал под кожу, выворачивая всё наизнанку, — что ты решил, Анаксагор?       Опять это сухое «Анаксагор»… Его ужасно раздражало, когда кто-нибудь своевольно сокращал его имя, как вздумается, и он настаивал на том, чтобы его называли полным именем. Но её «Анаксагор» сбивало с него всю спесь. Потому что когда она стонала ему на ухо «Анакса», он решил, что звучит не так уж и дурно, и лишь ей позволит называть себя так.       — Ах, дорогая Аглая, неужели ты и впрямь думаешь, что я открою тебе все карты прямо сейчас? — невозмутимо ответил он.       Аглая в привычной ей манере скрестила руки под грудью, прикрыла глаза и позволила кончикам губ едва дрогнуть в лёгкой, мимолётной улыбке. Она не требовала от него ответа, и в этом незамысловатом жесте Анакса прочитал однозначно: она доверяет ему.       Как опрометчиво с её стороны! Ведь его решение ещё не предопределено, и исход голосования не известен пока даже ему. Но она почему-то верила, и — какая же нелепость! — на какое-то жалкое мгновение этот факт заставил что-то внутри Анаксы дрогнуть.       Возможно, если бы не это дурацкое мгновение и совершенно лишняя, несвойственная ему мысль, то он заметил бы её клинок у своей шеи чуть раньше.       — Ты же знаешь, что путешествие преследующих пламя — это наша главная и единственная цель? — медовый голос Аглаи обманчиво ласкал слух.       Она внезапно задрала подбородок, но не от гордости или самоуверенности — Анакса приставил мушкет чуть резче, чем планировал. Он нагло улыбнулся, а в единственном целом глазе заплясало пламя азарта.       — Ты же знаешь, что мне плевать на путешествие преследующих пламя и на то, как оно окончится?       Аглая прищурилась, словно пыталась пробраться взглядом ему под кожу, раскрыть все его мотивы, обнажить всю его суть. Клинок не дрогнул ни на миллиметр, оставаясь в опасно близком расстоянии, но Анакса знал, что она не станет ему вредить.       Лёгкая улыбка коснулась её губ в ответ на его слова, но она не спешила убирать клинок.       — Ты как всегда ужасающе беспечен, Анаксагор, — наигранно скучающим тоном промолвила она.       — А ты как всегда получаешь удовольствие от подобных игр, дорогая Аглая.       Улыбка тут же растаяла, оставаясь лишь лёгким воспоминанием, а клинок прижался прямо к шее, когда Аглая сделала полшага вперёд.       — Твой язык да на благие бы свершения, — почти шёпотом выдохнула она ему в лицо.       — О да, я прекрасно знаю, где ты хочешь видеть мой язык. Или, скорее, чувствовать.       Его дыхание опаляло нежную, фарфоровую кожу Аглаи, её же дыхание осталось раздражающе ровным, но во взгляде её он успел заметить слабый, почти незаметный огонёк.       — Признайся же наконец, — не выдержал Анакса, — что сейчас, в конце твоего жизненного пути, когда ты растеряла почти всю человечность, только я могу заставить тебя почувствовать хоть что-то.       Почти невыносимое тянущее чувство в низу живота подтолкнуло его ближе к ней. Капля золотой крови стекла вниз, растворяясь в его воротнике — он подошёл слишком близко, не дав Аглае возможность отстранить клинок вовремя.       — Знаешь, когда ты так мило храбришься и показываешь зубы, пытаясь научить меня жизни и поймать на чём-то, я почти забываю, каким покладистым ты можешь быть.       Её губы снова растянулись в улыбке. Да, Анакса был прав: она определённо любила эти игры. Но как же она ошибалась, наивно полагая, что он не припомнит ей каждое её слово.       — Легко быть покладистым, когда твои золотые нити связывают руки, — нахально заявил он.       — Но тебе ведь понравилось.       Мягкая, ненавязчивая улыбка и игривый взгляд её бесконечно красивых глаз — и Анакса почувствовал, как стремительно теряет самоконтроль. Он опустил мушкет, убрал его за пазуху и снова посмотрел на неё.       Ему почему-то казалось, что он знает её целую вечность, хотя знакомы они были совсем недолго. Но каждое её движение, каждая неосторожная эмоция, отражавшаяся на её лице, даже её мелодичный голос — всё это было до боли знакомым. Знакомым и любимым.       — Ну хочешь, сегодня я буду покладистой? — абсолютно невинным тоном, убрав клинок, спросила Аглая.       Анакса цокнул — громко и демонстративно. Ну что за женщина! Нет, ну не могла же она просто промолчать и дать все решать ему — обязательно нужно всё взять в свои руки и вывернуть таким образом, будто она полностью контролирует каждое его действие и будто каждая инициатива исходит исключительно от неё.       Золотые нити в воздухе дрогнули и натянулись снова. Анакса вновь ощутил это кожей. Воздух определённо был его стихией: он чувствовал каждое, даже самое незначительное колебание, даже самое лёгкое дуновение ветерка.       — Так ты пригласила меня сегодня, чтобы продемонстрировать, какой покладистой можешь быть?       Он слегка склонил голову набок, растянув губы в ехидной, наглой улыбке. Шагнул навстречу и этот шаг стал последним — её лицо оказалось в жалком сантиметре от его лица, а её грудь мягко столкнулась с его собственной.       Покладистой? Аглая никогда не будет покладистой — только не та Аглая, которую он знает. Она сделает вид, сыграет роль, если захочет, но Анакса знал: её пристрастие к контролю и золотые нити, нависшие над их головами, никогда не позволят ей стать покладистой.       — Будешь покладистой, даже когда я сделаю так?       Он нежно, почти невесомо заправил мягкую прядь её золотых волос за ухо, коснулся кончиками пальцев бледной шеи и завёл ладонь назад, резко притянув её для поцелуя.       Если бы Анаксу попросили выбрать самую приятную, самую стойкую и любимую сладость, он без сомнений выбрал бы губы Аглаи. И выбирал бы их каждый раз, даже если ему не давали бы такого выбора.       Она целовала его несмело, почти скучающе — уверенно играла роль покладистой. Рука сама скользнула ей на талию, затем на бедро, и он коснулся её горячей кожи, провёл выше, задирая платье.       Ещё пара секунд — и ей надоест образ послушной девочки, Анакса знал это. Ждал это. И как всегда оказался прав.       Золотые нити над ними натянулись до предела, когда ладонь Аглаи ненавязчиво скользнула вниз, упираясь в такие же натянутые до предела штаны Анаксы. И наконец-то он почувствовал то, чего так желал: её дыхание — теперь горячее — тоже стало неровным.       — Уже не хочется быть покладистой? — с ухмылкой спросил он, слегка отстранившись.       — Замолчи, Анаксагор.       — Что это? Неужели я слышу живое недовольство в твоём голосе?       Он не мог позволить себе упускать хоть единый момент, когда можно попытаться задеть её. Аглая любила эти игры, но иногда забывала: он любит их тоже, и правила у него свои.       Он не хотел церемониться, не хотел долгих прелюдий: член набух так сильно, что он готов был взять её прямо сейчас. Но он знал: если сейчас поспешит, игра не состоится. И в таком случае он не сможет выйти из неё победителем.       Пальцы смело заскользили под её платьем, легонько огладили ткань трусиков, и Анакса улыбнулся: хищно, почти ликующе — ещё немного и он уже не сможет себя сдерживать.       Он нагнулся к самому её уху, скользнул языком по мочке и, опаляя, прошептал:       — И когда же ты успела так намокнуть?       Аглая коснулась горячими губами его скулы и, обжигая дыханием, прошептала:       — В тот момент, когда ты пришёл.       Если Анакса и пытался контролировать себя до этого момента, то после её слов уже больше не мог. Да и не хотел, если честно.       Рука скользнула ниже, пальцы смело отодвинули мешающую ткань, и его слуха коснулся короткий и тихий вздох, слетевший с ее губ. Он улыбнулся, словно довольный кот, словно только этого и ждал, и последние преграды были сорваны.       — Как думаешь, если я возьму тебя прямо здесь и сейчас, как много людей там, внизу в купальнях, будут слышать стоны их несравненного лидера?       Его шепот горячил, его грязные слова пленяли, его губы внаглую целовали её губы — и Аглая ощутила, как её незыблемый контроль вновь пошатнулся. Совсем немного, но вполне достаточно, чтобы она улыбнулась прямо в губы Анаксы.       Её улыбка — искренняя, добрая и безмятежная — его слабость. Лишь однажды заметив её украдкой, Анакса понял, что хочет видеть её чаще.       Аглая нередко улыбалась, но совершенно не так. Её улыбки вежливости, улыбки надменности, улыбки снисхождения лишь сильнее заставляли жаждать увидеть другую улыбку — искреннюю улыбку удовольствия.       — А я и не догадывалась, что тебя возбуждает мысль, что кто-то другой, кроме тебя, услышит мои стоны.       Она снова улыбнулась, но теперь уже иначе. Анакса едва слышно цокнул. Улыбка превосходства. Одна из самых частых в её арсенале. Одна из самых его нелюбимых.       — Если я захочу, чтобы кто-то другой услышал твои стоны, я выведу тебя на крышу какого-нибудь здания на Мраморной ярмарке, и оттрахаю тебя так, что ты потом два дня сидеть не сможешь.       Конечно он лукавил. Он ни за что не собирался допускать ситуации, когда стоны Аглаи слышит кто-то, кроме него.       — Всего два дня? Ты себя недооцениваешь, Анаксагор.       Он знал, что она этого не допустит: любой звук, исходящий из купальни златиусов, она могла заблокировать с помощью своих нитей. Правда, если захочет его позлить…       — Ну что ты, дорогая Аглая. Неужели ты и вправду думаешь, что мне приятны твои страдания? По крайней мере излишние. Два дня вполне хватит.       — Ах, так ты все рассчитал. Даже в сексе нашел место своим сухим расчётам.       Он чуть надавил на клитор, повышая напористость, и вновь демонстративно цокнул. С её губ сорвался едва слышимый стон, который стал неожиданностью даже для неё.       — Сухие расчёты? Пожалуй, напомню тебе, что мои «сухие» расчёты — это то, что и приведёт Амфореус к Золотому веку.       Аглая слегка нахмурилась — его строптивость даже сейчас не оставляла его, и она в наглую расстегнула его штаны. Церемониться? Вот ещё. Только не с ним и только не после его нахальных выходок. Его член — твёрдый, возбужденный до предела — оказался в её руке. Теперь они на равных.       — Путешествие преследующих пламя — вот что приведёт Амфореус к Золотому веку, — на выдохе парировала она.       Напряжение росло. Возбуждение — тоже. Анакса перестал различать, кому принадлежат вдохи и выдохи — их сбившееся дыхание смешалось, образуя странную, до боли приятную симфонию.       — Аглая, дорогая Аглая, — он слегка качнул головой, — ты как всегда думаешь, что достигла цели и как всегда упускаешь самое главное.       Движения его пальцев стали настойчивее, динамичнее. Он прекрасно знал, какие ласки ей нравятся. Знал и без стеснения пользовался этим. Аглая прикусила нижнюю губу, из упрямства и гордости сдерживая первые стоны. Ведь она прекрасно знала, как они нравятся Анаксе.       — Нет, Анаксагор, это ты как всегда ставишь перед собой исключительно свои интересы, не беспокоясь о том, как твои действия могут повлиять на других.       Её пальцы сжали его член, и он не смог сдержать короткий выдох. Но сдаваться он не собирался. Его собственные пальцы, всё это время ласкавшие у её входа, одним резким, уверенным движением вошли в неё. Аглая ахнула, её тело выгнулось, и на миг её хватка ослабла. Золотые нити над их головами качнулись и задрожали.       — Разве то, что я сейчас делаю, исключительно в моих интересах? Ты врёшь себе, Аглая. Это интересно нам обоим.       Он начал двигать пальцами с мерным ритмом, сводя её с ума и одновременно наклоняясь, чтобы захватить её губы в поцелуй. И она просто не могла не ответить на его действия с таким же вызовом. Её свободная рука впилась ему в волосы, притягивая его ещё ближе. Её язык проник в его рот слишком уверенно и слишком неожиданно для Анаксы, хотя такая напористость всегда была в духе Аглаи, и он уже давно должен был к этому привыкнуть.       Явственно ощутив, что стремительно теряет доминирующую позицию в их своеобразном споре, Анакса вытащил пальцы, заставив Аглаю испустить тихий разочарованный вздох. Губы будто бы сами растянулись в самодовольную улыбку, когда он разорвал поцелуй. Он был так предательски сильно возбужден, а Аглая была так очаровательно сексуальна, и её пальцы по-прежнему крепко держали его член — но пропади всё пропадом, если он сейчас позволит себе потерять первенство и окунётся в этот омут с головой.       Аглая слегка нахмурилась, но не говорила ни слова. Её лицо раскраснелось не то от жара купален, не то от жара возбуждения, а соски набухли так сильно, что просвечивали сквозь платье. Она приоткрыла рот, чтобы сделать вдох поглубже, и Анакса непроизвольно кинул взгляд на её губы.       И лучше бы он этого не делал, потому что одного этого мимолётного взгляда хватило, чтобы его уверенность снова пошатнулась.       Он огладил её грудь: сперва слегка, затем увереннее, без стеснения отодвигая платье — хотелось почувствовать её нежную, горячую кожу, её возбужденные соски под своими пальцами.       Аглая не протестовала, но уже и не предпринимала никаких активных действий, однако её рука, всё так же крепко сжимающая его член, с каждой секундой наращивала темп.       Он провёл пальцами по золотому тату на её груди, поднимаясь выше, и коснулся её щеки с непривычной ему нежностью. Её лицо в этот момент было самым красивым, что ему доводилось видеть за свою короткую, но насыщенную жизнь: порозовевшие от возбуждения щеки, пухлые губы, томно двигающиеся в такт учащенному дыханию, и глаза — полуприкрытые, замутнённые, но до одури прекрасные.       Это было красивее звездного неба, которое он так любил, красивее самого изящного творения искусства, красивее рассветного горизонта в Роще муз, пока её ещё не поглотило чёрное течение.       — Вот видишь, Аглая, — с придыханием, но с прежней язвительностью прошептал он, — твоё тело говорит куда красноречивее тебя.       — Ты просто невыносим, Анакса. Замолчи уже наконец, — хрипло прошептала она, но в её голосе не было прежней уверенности — только хрупкость, которую он видел так редко.       И в этот миг что-то внутри него щёлкнуло. Всё его напускное высокомерие, вся игра растворились, уступив место куда более простому и жгучему желанию.       — Аглая… — его собственный голос прозвучал непривычно тихо, почти с мольбой.       Больше не осталось барьеров. Желание быть победителем? Чушь. Желание задеть жалкий остаток её человечности? Ерунда. Единственное, чего он сейчас хотел — это она.       Золотые каблуки неуклюже цокнули по мраморному полу, когда Анакса быстро развернул её спиной к себе. Аглая не противилась ни единому его действию — действительно ли стала покладистой или всё ещё играла роль, ему уже не было никакого дела.       Она чуть вздрогнула, когда он, одной рукой крепко держа её руки над её головой, наконец вошёл в неё. Изливая всё своё желание, он даже не дал ей времени привыкнуть, будто ставя наконец точку в их извечном споре. Но она, подаваясь бёдрами навстречу, приняла его член так же уверенно, как принимала все его прочие выходки до этого.       Золотые нити над их головами снова дрогнули и чуть ослабили напряжение, но спустя мгновение снова натянулись, как прежде.       — Анакса… — сорвалось заветное с её влажных губ.       Если что и доводило его до беспамятства — так это она, особенно в такие моменты. Изящные изгибы талии, округлые бёдра, прерывистое дыхание и вкрадчивый шёпот вперемешку со сладкими стонами — всё в ней, каждая деталь, каждая клеточка её тела и души резонировали с ним, превращая его грубые, резкие движения в наполненные нежностью прикосновения.       Он больше не хотел докрасна шлепать её по ягодицам, как пару мгновений назад — он держал её за руки и бедро с предельной осторожностью, будто в его руках не женщина, а самый дорогой во всей Вселенной хрусталь. Он больше не хотел с остервенением насаживать её на свой член в попытках доказать ей свою значимость и величие — он скользил в ней мягко и аккуратно. Он больше не хотел трахать её — сейчас он занимался с ней любовью, и хотел продолжать это до бесконечности.       Словно ощущая его на ментальном уровне, Аглая сжала его член так, что ему пришлось прикусить губу, сдерживая внезапный, но полный удовольствия стон. Она повернула к нему голову, впилась взглядом полуслепых глаз, прожигая насквозь, и эти глаза, смотрящие на него из-под густых ресниц, проникали под кожу, словно видели его изнанку так явно и так отчётливо, как никто в этом мире.       — Анакса…       — М?       — Не останавливайся…       Тихая просьба, почти мольба, и её влажные губы, которые она облизнула — и всё внутри скрутило в тугой узел. Аглая снова отвернулась, и её стоны становились всё громче и протяжнее с каждой секундой, пока он брал её, вновь наращивая темп.       Щеки Анаксы внезапно коснулось что-то мягкое, почти невесомое, и он мельком взглянул в сторону. Тонкая золотая нить покачивалась рядом с ним, а за ней ещё одна и ещё.       Всего лишь мгновение, для него застывшее в вечности: он, стоны Аглаи, которая уже не сдерживала себя, и золотые нити над их головами, служащие больше декором, нежели её излюбленным оружием. Мгновение, когда она наконец отпустила контроль, чтобы окунуться в вихрь чувств, которые уже много столетий не тревожили её тело и душу.       Анакса даже не осознал, как кончил. Его семя тонкими ниточками заструилось по бёдрам Аглаи. Он вышел из неё, но всё ещё держал её руки над её головой, слушая её протяжные вдохи и подставляя щёку под золотые нити, которые стали мягче самого нежного шёлка.       Внезапно по спине пробежались ласковым прикосновением мурашки, и он затаил дыхание. Золотые нити, свисая, падали на его плечи и обвивали его спину, но совсем не так, как он привык. Не было ни жёсткости, ни требовательности — они обволакивали его нежно, шелковистыми объятиями ложась на грудь.       Когда волна удовольствия наконец отступила, оставив после себя лишь лёгкую истому, Анакса сидел на мраморном парапете, погрузив ноги в тёплую воду, сверкающую золотом, пока Аглая лежала на его коленях. Подол её платья балансировал на водной глади, а на его губах балансировал сладкий привкус её губ.       Если бы он знал, что после всего её ровное дыхание и тишина её улыбки будут звучать для него так же божественно, как и её стоны… Если бы знал, что её аккуратные пальцы, теперь мягко перебирающие его волосы, будут вызывать такую щемящую нежность в пустой груди… Он бы, чёрт возьми, начал всё это гораздо раньше.       — Как думаешь, — прозвучал её тихий голос, вырывая его из раздумий, — если Золотой век это не миф, есть ли у нас шанс… быть счастливыми?       На мгновение Анакса опешил, но затем едва слышно хмыкнул и ответил:       — Аглая, тебе уже столько лет, а ты по-прежнему веришь в сказки про Золотой век.       Она промолчала — лишь полуразочарованный вздох тронул его слух. А затем её мягкие пальцы осторожно потянулись к его щеке, опаляя нежностью, с которой Аглая касалась его. В эти моменты она казалась такой уязвимой, хотя золотые нити над их головами уже снова были натянуты, как струны, исправно выполняя своё главное предназначение.       — Знаешь, а я ведь не думал, что ты и вправду можешь быть покладистой, — ухмыльнулся Анакса.       Он опустил взгляд и самодовольно хмыкнул. Золотые кудри рассыпались на его ногах, разбавляя ярким цветом мрачность его штанин, а её белоснежные щёки налились краской. Но губы уверенно и с вызовом произнесли:       — Что не сделаешь, лишь бы ты снова не тащил в постель огромного плюшевого геозавра.       Теперь пришла очередь Анаксы покраснеть. Недовольно цокнув, он начал:       — Вообще-то геозавры… Постой… ты же не выбросила моего геозавра?! — возмущённо воскликнул он.       Аглая тихо засмеялась, и это было так непривычно — её смех, даже самый короткий, это самая редкая, но самая трогательная вещь, что ему вообще доводилось слышать.       — Не выбросила. Он по-прежнему в моих покоях.       Анакса довольно кивнул и перевёл взгляд на золотистый водопад, мягкие переливы которого разбавляли тишину купальни. Свет искусственного солнца играл строгими бликами на воде — словно напоминание тщетности их путешествия и их жизней.       Вопрос Аглаи почему-то снова всплыл в голове, застряв там, и не давал покоя. Будто задача, которую он обязательно должен решить.       Могли ли они быть счастливы?..       — Возможно, однажды, где-нибудь в другом мире.       Ответ прозвучал невпопад, но Аглая прекрасно поняла его, и лёгкая улыбка осветила её лицо. Она прикрыла глаза, наслаждаясь последними мгновениями покоя, который был непозволительной роскошью и для неё, и для Анаксы.       Два титана, два златиуса: разума и романтики. Словно мозг и сердце — вечно спорят друг с другом, часто не одобряют действия друг друга и редко выбирают одинаковые пути решения вопросов. Но так же, как разум и чувства, не могут существовать отдельно друг от друга, идеально дополняя друг друга и создавая изумительный тандем, который работает лучше, чем если бы они были поодиночке.       Двигаясь по дороге жизни, словно в страстном танго: иногда отдаляясь, иногда сближаясь настолько, что спирает дыхание, но никогда — порознь, они могут найти друг в друге то, чего никогда не разглядят в других. Что-то, что нельзя было увидеть глазами, потерявшими способность видеть, чего нельзя было почувствовать сердцем, вырванным из груди. Эта связь была словно вшита в них золотыми нитями, словно выгравирована синим пламенем на их телах.       Могли ли они быть счастливы? Возможно, однажды, где-нибудь в другом мире их и вправду ждало то самое, простое счастье, которое наполняет простых людей на Мраморной ярмарке. Но здесь и сейчас их судьбы предрешены, и всё, что в их власти, — до последнего наслаждаться друг другом, пока тепло и золото и муки разложения не поглотили их окончательно.