Ночное происшествие

Тишина в доме была не просто отсутствием звука. Для Уэнсдей Аддамс это был густой, осязаемый кокон, в который она заворачивалась каждую ночь, словно в саван. Именно поэтому, когда ее вырвали из объятий сна - это было серьезное нарушение, которое грозило убийством. Резкое, неприятное, заставляющее кровь вскипать. Она открыла глаза. Комнату поглотила бархатная тьма. Ни лунного света, ни мерцающих огней города за окном. Только чернота. И холод. Пронизывающий, влажный холод, который пробирался под тонкую черную пижаму и заставлял мурашки пробежать по коже. Она привыкла к прохладе, но сейчас это ощущалось иначе. Именно тогда она осознала второе нарушение. Рядом, в большой кровати, там, где обычно спала Энид, излучая тепло и легкий аромат сахарной ваты и чего-то дикого, было пусто. Простыни на той стороне были холодными. Уэнсдей села, движения ее были бесшумными, отточенными годами практики. Ее внутренний радар, всегда настроенный на солнечную блондинку, молчал, выдавая лишь тревогу. И тогда оно донеслось снова — приглушенный, едва уловимый звук. Не скрип половицы и не шум ветра. Это был сдавленный стон, обрывок чьего-то дыхания, пойманный в ловушку стен. Он доносился из глубины дома. Босые ноги коснулись ледяного пола. Уэнсдей скользнула по коридору, как тень, ее черные глаза, привыкшие к мраку, без труда выхватывали очертания знакомой мебели. Воздух был неподвижным и тяжелым. Она шла на звук, как хищница, идущая по следу раненой добычи. Ее сердце, обычно бившееся с размеренным, похоронным ритмом, изменило частоту на более быстрый темп. Свет, тонкой полоской пробивающийся из-под двери в уборную, был третьим нарушением. Она приоткрыла дверь беззвучно, на миллиметр, ровно настолько, чтобы увидеть. Энид сидела на краю ванной, откинувшись спиной к холодной кафельной стене. Ее голова была запрокинута, глаза закрыты, а на лице застыла гримаса наслаждения. Одна ее рука была засунута под край розовой короткой пижамы, Уэнсдей могла разглядеть быстрое, отчаянное движение пальцев под тканью. В другой руке, сжатой в белых от напряжения костяшках, была вибрационная игрушка нежно-сиреневого цвета — подарок, который Уэнсдей вручила ей на прошлое Рождество с каменным лицом, сказав: «Надеюсь, она справится с невыносимой гиперактивностью». Игрушка гудела, прижатая к клитору, заглушённый, но настойчивый звук, похожий на жужжание разъяренного шершня. Уэнсдей застыла на пороге, наблюдая. Это было одновременно непристойно и прекрасно. Энид, всегда такая яркая, шумная, открытая, сейчас была уязвима, дика и полностью поглощена своим телом. Каждый сдавленный вздох, каждый судорожный выдох, каждая капля пота на ее шее — все это было частью приватного ритуала, на который Уэнсдей смотрела, чувствуя, как в ее жилах разливается незнакомое до этого жгучее тепло. Это была не ревность, не злость. Это было осознание власти. Власти над тем, кто сейчас был так слаб. Она вошла. Дверь бесшумно закрылась за ней. Энид вздрогнула и резко открыла глаза, в них мелькнул ужас и стыд. —Уэнз? Я… я не могла уснуть… —Я вижу — голос Уэнсдей прозвучал низко и глухо, без единой нотки осуждения. Она медленно подошла, опустилась на колени перед ней, ее черная пижама контрастировала с бледной кожей Энид. —Напряжение снова не дает тебе покоя? Энид лишь кивнула, не в силах выдержать ее пронзительный взгляд. Она попыталась убрать руку, но Уэнсдей была быстрее. Она мягко, но неотвратимо остановила ее движение, прижав свою прохладную ладонь поверх горячей руки Энид. —Продолжай — приказала Уэнсдей, и в ее голосе впервые зазвучали нотки чего-то желающего и возбужденного. —Не останавливайся. Позволь мне наблюдать. Энид, покрасневшая до кончиков ушей, снова закрыла глаза, но на этот раз ее движения стали менее поспешными, более показательными. Она снова задвигала пальцами внутри себя, а игрушка продолжала свою работу, заставляя ее вздрагивать. Уэнсдей наблюдала, зачарованная. Она видела, как напрягается шея Энид, как вздымается грудь, как губы слегка приоткрываются в беззвучном стоне. Затем Уэнсдей наклонилась. Она не поцеловала ее. Она прикоснулась губами к влажной коже на шее Энид, чуть ниже уха. Та вздрогнула и издала новый, более высокий звук. Пальцы Уэнсдей скользнули вверх, по внутренней стороне бедра Энид, ощущая, как та дрожит под ее прикосновением. —Ты так горяча — прошептала Уэнсдей прямо в ее ухо, и ее ледяное дыхание заставило Энид выгнуться. —Как будто внутри тебя горит солнце. И я собираюсь его потушить. Она медленно, не спеша, отвела руку Энид в сторону. Пальцы Энид, блестящие от ее соков, беспомощно опустились на холодный кафель. Уэнсдей взяла сиреневую игрушку из ее ослабевшей хватки, выключив ее. Гул прекратился, и в тишине стало слышно только тяжелое, прерывистое дыхание Энид. –Мои пальцы холоднее — констатировала факт Уэнсдей и коснулась ее разгоряченного клитора. Энид вскрикнула, ее тело затряслось в новой, более сильной волне. Уэнсдей не улыбалась, но в ее глазах плясали черные огни. Она смотрела, как ее девушка разваливается на части под ее методичными, безжалостными прикосновениями. Она заменяла жужжащую вибрацию точным, неумолимым давлением, холодом, который обжигал сильнее любого огня. —Пожалуйста… — простонала Энид, уже не зная, чего она просит - остановиться или продолжать. Уэнсдей проигнорировала ее. Она знала, что нужно ее телу лучше, чем она сама. Она доводила ее до края, медленно, мучительно, по-садистски наслаждаясь каждой секундой этой сладкой агонии. Когда Энид наконец закричала, беззвучно, закинув голову и впиваясь ногтями в плечи Уэнсдей, та почувствовала, как внутри нее все сжимается в тугой, пульсирующий комок наслаждения. Тишина вернулась, теперь густая и тяжелая, наполненная запахом секса. Энид, вся мокрая и дрожащая, обмякла, тяжело дыша. Уэнсдей медленно убрала руку и поднесла пальцы к своим губам, слизнув с них каплю с горьковато-сладким вкусом. —Напряжение снято? — спросила она своим обычным, ровным тоном. Энид, все еще не в силах говорить, лишь кивнула, слабо улыбаясь. — Хорошо — Уэнсдей встала и протянула ей руку, чтобы помочь подняться. —Тогда вернемся в постель. Иначе ты замерзнешь, а я не встану на работу из-за тебя. И в этот раз, когда они легли рядом, холод в комнате отступил, вытесненный теплом, которое они делили между собой. А тьма за окном снова стала уютным коконом, а не угрозой.