Паутина

soundtrack

Pet Shop Boys — it’s a sin monster mix

https://youtu.be/CctR65ltSKc?si=bfS7VTe7i3nGlVht

🕷️🕷️🕷️

Если мне бы сказали, что за это меня завтра казнят - я все равно бы на нее смотрел.

из книги Камера обскура, Владимир Набоков

🕷️🕷️🕷️

Почему так много гребаного саботажа? — Тэхен задался вопросом. Внезапно он вспомнил: вместе с кодом в сообщении был и адрес, и он действительно вбил его в ноутбук — короткая, неприметная строка в заметках. Раньше он махнул на это рукой, но теперь мысль о ней тлела в голове: если там есть хоть намёк, это может привести к Юнги — сидеть и ждать больше нельзя. Он глубоко выдохнул на холодное стекло и завёл двигатель. На улице снег падал крупными хлопьями, медленно оседая на капоте. Движение шло вяло, но поток был плотный — машины ползли, не давая разбежки. Как раз то самое время, когда должно было быть тепло от чужих рук и чашки — идеальный момент для горячего латте, который делал для него Юнги. Но чашки не было. Не было и того, кто её готовил.  Он припарковался у малого частного банка — узкое здание с приглушённым светом и резной табличкой у входа. Пару минут настороженности внизу, затем дверь отворилась, и его впустили. В холле пахло деревом, за стойкой сидел мужчина средних лет в тёмном пиджаке, пальцы его быстро щёлкали по клавишам. Служащий посмотрел на Тэхена так, словно пытался сопоставить лицо с причинами его прихода: кредит? счёт? доверенность?  Обычные вопросы, жёсткая форма вежливости. Когда ответы не подтвердились, он склонялся к недоумению и вслух уточнил — зачем он в их отделении, если не планирует банковских операций. Тэхен вынул телефон и показал экран с кодом. Мужчина прочитал, замер на секунду, а потом произнёс одним сухим тоном:  — Это код от ячейки.  Его поведение изменилось: профессиональная маска сменилась на процедуру. У Тэхена попросили удостоверение. Он передал паспорт, мужчина аккуратно рассмотрел фотографию, сверил имя, сравнил подпись в журнале посещений, сделал пометку в электронной карточке клиента. Всё происходило плавно, по отточенному ритуалу: формальности, которые призваны превратить подозрения в документы.  Через пару минут мужчина вернулся, распечатал бумажный талон, позвал его по имени и повёл за собой через узкий коридор службы. Дальше — стеклянная дверь с турникетом, щёлканье электронных замков, затем спуск по лестнице в более холодное пространство: звук шагов отражался от бетонных стен. Внизу стоял массивный сейф‑блок, освещённый холодным светом, ряды металлических дверок с цифрами, маленькие окошки, будто глаза закрывающихся крышек. Служащий достал из кармана тяжёлую связку ключей — банк всё ещё пользовался материальными замками наряду с электронными записями? Он вставил ключ в замочную скважину у входа в секцию, сработал щёлкающий механизм, затем ввёл в планшет номер ячейки и показал табло. Всё это сопровождалось короткими кликами и звуками, которые казались знакомыми по старым фильмам о банках, но здесь каждое действие было продуманным и строгим. Мужчина объяснил правила.  — Я вас проведу до двери, затем выйду; всё, что вы делаете внутри, конфиденциально. Когда закончите — вызовите меня, — его голос остался ровным, без лишней интонации.  Он отступил к краю, чтобы дать пространство, и уже при шаге к самой ячейке Тэхен снял перчатки: пальцы мерзли, но они были точны. Внутри запаха металла и старой бумаги было больше, чем звуков. На кромке стола — электронная панель с набором цифр; подсветка мягко высветила ореховый тон его рук. Он коснулся клавиш, и в ушах вдруг стало пусто: только собственное дыхание и небольшое гудение вентиляции. Служащий закрыл за собой дверь, оставив его одного. Тишина опустилась так тяжело, что казалась плотной. Теперь всё зависело от набранных цифр, и от того, откроет ли этот код дверь, где может прятаться ответ. Тэхен ввёл цифры, повернул секретный рычаг — щелчок металла был коротким и чётким — и вытянул из ниши металлическую кассету. Крышка заскрипела, холодный металл отдал лёгкое тепло его ладони. Внутри, на мягком слое войлока, лежал белый конверт — посередине аккуратными буквами написано: «Тэхен К.» Он провёл ногтем по кромке, разорвал конверт и разложил лист. На бумаге — одна строка: странный набор букв и цифр, плотный, без пробелов; ниже — QR‑код и короткая запись, написанная почти по‑домашнему: «скачай, пожалуйста, приложение и введи ключ. это мой подарок тебе» — и маленькое сердечко в конце. Руки Тэхена дрогнули, он начал быстро моргать — разблокировал телефон. Навёл камеру на QR: сканер выдал ссылку — не просто веб‑страницу, а глубокую ссылку на приложение криптокошелька. Страница была минимальна: иконка кошелька, кнопка «скачать», несколько строк о безопасности. Он не стал читать обзоры — пальцы сами нажали «скачать». Установка заняла считанные минуты; система просила разрешения на уведомления, доступ к файлам — стандартный набор. Приложение открылось чёрным экраном приветствия с предложением «создать кошелёк» или «восстановить». Он выбрал «восстановить», вставил ту длинную строку из письма в поле «приватный ключ/seed» и подтвердил. Экран мигнул, загрузил цепочку адресов, и в правом верхнем углу — цифры. Баланс — 70 000 000 $ — крупные цифры выстроились ровной колонкой, белые на тёмном фоне, как табло на бирже. Показатели мерцали на секунду, стекло телефона отражало его бледное лицо и ошарашенный взгляд.  Воздух в комнате стал тяжёлым. Он вдруг понял, что не дышит: вдох застрял, руки перестали слушаться. Телефон дрожал в руке, цифры продолжали светиться, а мир вокруг сузился до металла кассеты под ладонью и пустоты на бумаге. Число казалось невозможным и абсолютным одновременно — подарок — но в этот момент единственное, что он ощущал отчётливо, — это пустота в груди и звук собственного сердца, который вдруг стал громче всех звуков внизу сейфовой комнаты. Тэхен был разбит этим подарком, но ещё больше — осознанием того, что Юнги отдал ему всё, о чём он когда‑либо мечтал, а он сам так глупо потерял его в порыве гнева и злости; Юнги просил мыслить трезво, а Тэхен оказался дураком — теперь у него были деньги, работа, успешная карьера и шикарные апартаменты, но без Юнги всё это потеряло смысл, и за один его поцелуй он отдал бы сейчас всё, что у него есть.

🕷️🕷️🕷️

Он проводил в этой стороне города два дня, как в трансе: проезжал одни и те же улицы, выходил из машины, заходил в дворы, спрашивал о подземных входах. Память хромала — у него были только смутные штрихи: выцветший указатель, металлическая дверь без таблички, запах влажного бетона и одно конкретное чувство: здесь быть нужно. Ночи он почти не спал, пил кофе на бегу и знал теперь каждую щель в языке района — потому что искать Юнги становилось не просто делом, а единственной верой. Каждый вечер после работы он возвращался в этот квартал, как в молитвенное место: заводил машину, включал ближний свет и ехал по знакомым, но всё ещё чужим улицам. Фары дробили вязкий воздух, неон лениво таял в лужах, и каждый новый перекрёсток казался шансом — снова увидеть ту дверь, увидеть лестницу, которая вела его к бару. Он объездил дворы, проезжал мимо заброшенных входов, тормозил у каждой металлической двери, слушал застывшую тишь и прислушивался к голосам из проёмов.  Иногда заходил в первые попавшиеся заведения, садился у стойки и смотрел в глаза бармену, будто тот хранил ответ; чаще ему отвечали усталым «нет» или жалким «не знаю». Он оставался всё дольше, пил кофе, который уже не согревал, а только держал пай сознания открытым, и записывал в памяти лица, чьи силуэты могли принадлежать Юнги. Ключи в кармане стучали, как счётчик времени; он проверял телефон, снимал мокрые перчатки, примерял каждую новую улицу, как будто поиски можно было упростить — вычеркнуть лишнее и остаться с одной правильной линией. Ночи слипались: каждое возвращение домой было коротким передышком перед новым рейдом. Надежда то вспыхивала — в виде силуэта у дверного проёма или в чужом смутном взгляде, то гасла, оставляя после себя только усталость и глухую уверенность, что идти дальше — всё равно что дышать. И он ехал снова, потому что остановиться означало признать, что потерял его навсегда. На его запястье сидели часы, подаренные Юнги — эта вопиющая роскошь, бросающая на ладонь холодный свет и бесконечно показывающая время, которое ускользало от него. Они звенели в тишине города, их мелкий тик был и утешением, и обвинением: каждый вечер он считал не только минуты, но и промахи, шаги и ложные надежды. Он проверял циферблат — вдруг стрелки повернутся назад и вернут вчера, но они действовали только вперёд, неумолимо отмеряя его поиски. Юнги дал ему часы, и тем же великодушным жестом украл все его часы жизни — то время, которое Тэхен теперь отдавал на дорогу, на двери, на допросы незнакомцев. Он не снимал их — носил как наказание и награду одновременно, потому что только они напоминали ему, почему он продолжал тратить своё время. Две недели он проколесил по тем же улицам, будто круги на воде могли размять память. Каждый вечер — за руль, те же повороты, те же торчащие люки, те же объявления на стенах; он знал, где гудит свет фонаря, где в подъезде пахнет мылом и перегретой проводкой, но не мог вытащить ни одной детали той ночи. Две недели — и каждая дорога становилась только очередным шансом выцарапать из себя хоть что‑то, кроме одиночного, отягощённого тепла. Он ненавидел себя за это с новой, жестокой ясностью. Ненавидел так, как ненавидят тех, кто видит собственную слепоту и не может её исправить. Как можно было не запомнить ни одной мелочи, он же буквально привел его к себе домой? И не важно, что Тэхен был занят тем, что держал его крепко в своих руках, сидя позади. Всё, что осталось — то, как Юнги давал ему прижиматься к нему со спины, как эта близость была плотной и закончивалась только в ощущении — и больше ничего. Тепло будто прожгло дырку в памяти: вокруг — пустота, а там, где должны были быть события, только отпечаток жара. Он прокручивал варианты: может, говорил с кем‑то, может, просто забыл — но каждый вариант был обвинением. В господстве этой пустоты он чувствовал себя предателем: человек привел его домой, а он не сохранил ни одного свидетельства того, что это действительно было спасением, а не последним шагом в пропасть. Когда он возвращался домой после очередной ночной вылазки, часы на его запястье показывали не только время — они показывали причины для ненависти. Стрелки двигались спокойно, будто не замечая его паники; их ровный тик читал ему приговор: ты отдал ему всё время и разучился держать события в уме. Тот единственный живой фрагмент — тепло Юнги — стал и благословением, и проклятьем: он держал его, как маяк в тумане, и в то же время знал, что этого маяка недостаточно, чтобы собрать судороги памяти в единый образ. Тэхен был оторван от жизни, когда был с Юнги — это ощущение теперь рвало его на части. С Юнги он существовал вне часов, вне имен, вне дел, и это вне — как наркотик — лишило его способности запомнить. И чем больше он искал, тем больше убеждался: память, как сетка, порвалась, и через один, единственный зазор — через тепло на спине — всё ускользнуло. На третьей неделе, в каком‑то бессонном промежутке между сменами и дворами, у него случилась истерика прямо в машине. Он стоял на пустой улице, мотор тихо урчал, фары рубили желтые полосы на заснеженном асфальте, а Тэхен сидел за рулём и смеялся. Смех был не радостный — он трещал, словно сухое стекло, и в нём было столько же боли, сколько в хрипе плача. Он то заливался этим безумным смехом, то замолкал, прижимая голову к рулю, и снова начинал, потому что словами уже было не объяснить иным способом, чем смехом, который съедал его изнутри. Насколько же жизнь была виртуозна и коварна? Он задавал этот вопрос сам себе и отвечал насмешкой: сама судьба играла им, и он — только одна фигура на шахматной доске. Теперь было понятно выражение — самый сильный удар в шахматах — удар доской. Ирония просачивалась сквозь каждую клетку его тела: он, который когда‑то прогнал Юнги за то, что тот следил за ним, теперь сам стал ищейкой, тенью, с ночными маршрутами,  следующей по пятам воспоминаний. Как это безумно сводило его с ума и в то же время казалось справедливым — возмездием за ту ночь, когда он оттолкнул Юнги.  Он гнался по улицам не столько в надежде найти, сколько чтобы наказать себя движением. Образ Юнги вдруг возникал в каждом прохожем, в каждом силуэте у дверей. Он представлял себе, как тот мог смотреть на него сейчас — с обидой, с недоверием, а может, совсем с другим чувством — и этот калейдоскоп догадок разрывал его на части. Сердце билось слишком быстро для рассудка, а часы на запястье, как и прежде, тикали ровно и неумолимо; их циферблат стал обвинительным указателем: время — твоё, Тэхен, ты его отдал и растратил на пустые улицы. В минуты смеха он позволял себе жестокие признания вслух: «Я — сталкер. Я превратился в то, за что презирал». Голос его шелестел между зубов, смешиваясь с шумом шин. Это было признание и приговор одновременно. Он думал о том, как заслужил это — не из жалости к себе, а из холодного понимания, что каждая его ошибка отнимала время. Ирония в том, что он теперь был тем, кого когда‑то осудил; что в поисках спасения он стал тем, кого нужно было спасать от самого себя. Когда смех кончался, наступала пустота — он выключал зажигание и сидел в темноте, слушая, как время заглатывает улицы. Тут, в этой тишине, он впервые ощутил не только отчаяние, но и окончательную ясность: это было заслужено.

🕷️🕷️🕷️

Клавиши под пальцами стучали в пустоту — документ за документом возвращался с красными пометками, в почте мигали уведомления, а Тэхен смотрел, будто экран далекой планеты. Три проекта «на доработку»; раньше такое с ним не случалось, и эта новая неделя поражений лежала на плечах словно мокрое пальто. Он пытался найти причину — стресс, бессонные ночи, поиски Юнги — и в это удобное объяснение хотелось верить, потому что оно позволяло не разрывать себя на куски. Но думать ему мешало тело: горло сжималось, в висках стучало, в животе — пустота, как в лодке, от которой оторвали весла. Мысли рвались в разные стороны, но ни одна не находила выхода; каждая попытка сосредоточиться рвала нить внимания. Он искал лазейку, любую трещинку в реальности, через которую можно было бы просунуть руку и вытащить Юнги — и не находил. Всё было будто покрыто плёнкой: видимым, но неощутимым. Разговор в дверях — мягкий звук каблуков по полу отвлёк его. Намджун вошёл в их отдел, и всё вокруг вдруг приняло резкие, понятные очертания: высокий силуэт, лёгкая небрежность, жест, которым он приветствовал Чонгука. Они говорили тихо, близко, и в этой простоте было что‑то знакомое. Тэхен наблюдал за ними почти отрешённо, как за сценой в чужом фильме, но внутри что‑то дернуло туго натянутую струну. Смех Намджуна — тот же поворот головы, тот же акцент на конце слова — всплыл у него в памяти в виде обрывка: то утро в корпоративном кафе, Юнги за стойкой, мягкий профессиональный голос, но с оттенком, который обычно оставляют только знакомые. Он не формулировал мысль словами, она пробежала через него как электрический импульс.  — Что еще можешь порекомендовать сегодня?  — Сменить стиль? Для разнообразия. Ты похож на профессора философии, который пытается внедриться в подростковую хакерскую группировку.   — Ты невыносим, Мин Юнги. Сердце подскочило, дыхание стало короче; в животе разлилось тепло — не радость, а предупреждение, похожее на предчувствие. Это было не понимание словами, а ощущение ключа, который повернулся. Внезапно все мелочи офиса упали на второй план: вперед выдвинулась мысль, не произнесённая напрямую, но отчётливо чувствовавшаяся кожей. Возможно, Намджун знал Юнги больше, чем баристу из корпоративного кафе. Возможно, между ними была линия, которую Тэхен ещё не прочёл — и теперь, когда Намджун был рядом, эта линия вдруг стала заметнее.  Внутри всё одновременно успокоилось и напряглось: спокойствие от внезапной возможности и напряжение от вины за то, что вторгается в чужую жизнь. Он не стал устраивать сцену и не бросился к Намджуну прямо сейчас; вместо этого в груди поселился тихий, упрямый пульс — план, который нужно было выточить из этого ощущения. Он возвращался к экрану, пальцы снова касались клавиш, но взгляд постоянно съезжал к дверям, где ещё слышались фразы и смех. И в каждом слове Намджуна Тэхен теперь ловил не только тепло коллегиальной дружбы, но и тонкую нить, ведущую к тому месту, где мог быть Юнги.

🕷️🕷️🕷️

Он считал минуты, глядя на серую кнопку лифтов прямо через лобовое стекло. Машина тихо мурлыкала на холостых, теплый воздух из кондиционера бил в лицо, а пальцы автоматом сжимали руль, будто можно было удержать судьбу двумя ладонями. В зеркале заднего вида мелькали детали парковки. Сердце билось ровно, но тяжело — как будто где-то в ребрах поселился лишний груз. Он заставил себя ждать до конца рабочего дня. Каждый шорох казался ему чужим откликом — вот сейчас лифт откроется, вот сейчас… Двери разъехались медленно, с приглушённым металлическим визгом, и он увидел их сразу: Намджун и Чонгук. Плотная, неразрывная сцена, снятая в один кадр. Они целовались. Беззастенчиво, глубоко. Намджун, эта двухметровая скала, прижимал Чонгука к стене лифта, его массивная рука зарылась в темные локоны, запрокидывая голову парня, а тело плотно прижало его к металлу. Чонгук, бледный и хрупкий, казалось, полностью растворился в этом поцелуе. Его руки были вплетены в волосы Намджуна.  Тэхен растерялся. Сначала он даже не понял, что видит. В этот момент мир вокруг Тэхена исчез, осталась только эта картина, залитая холодным светом лифтовых ламп. Но они не остановились. Намджун и Чонгук, не прерывая своего поцелуя кое-как доковыляли до машины Чонгука. Движения их были неловкими, прерывистыми, но в них чувствовалась потребность. Их губы были красными и влажными, языки переплетались, создавая звуки, которые Тэхен слышалдаже сквозь закрытые окна своей машины — влажные, приглушенные, отчаянные. Намджун, не замедляясь, одним грубым, но уверенным движением приподнял Чонгука. Его тело было поднято с земли и безжалостно усажено на капот машины. Чонгук даже не пикнул, его руки всё так же были вокруг шеи, а голова откинута, безвольно следуя за движениями партнера. Намджун сразу же встал между его широко разведенных ног, его мощные бедра прижались к бедрам Чонгука через ткань. Это было демонстративно, властно. Это было не просто зрелище, это было вторжение, и он был невольным свидетелем того, как два мира сошлись. Чонгук сидел на капоте машины, пальто сползло немного в стороны, профиль вырисовывался под светом; Намджун — между его ног, ближе уже невозможно. Они целовались так, будто за ними не следил весь мир.  В любой другой день Тэхен вежливо отвернулся бы, улыбнулся бы исподтишка, пожелал бы им тепла и оставил бы их в их приватности. Но сегодня в груди всё перегорело. Он открыл дверь, её хлопок в темноте забил в уши, и шаги звучали громче обычного. Подойдя ближе, он заметил как Намджун держал подбородок партнёра так, будто боялся, что тот отскочит, как свет играет на капоте, оставляя холодную полоску. Они даже не заметили, как он встал позади них. В голове не было слов — были только ощущения: горечь во рту, как будто он проглотил что‑то кислое; тяжесть в горле; напряжение в плечах, которое мешало вдохнуть глубже. Каждый вздох казался слишком громким, каждая секунда — слишком длинной. Он прокашлялся коротко — сухой, деликатный звук, которым можно было нарушить любой поцелуй, и который должен был дать им шанс собраться с мыслями. Намджун даже не дернулся. Он стоял почти расслабленно, как будто это вовсе не были внезапные шаги и не чужая рука, ворвавшаяся в их интимный пузырь, а привычный вечер. Его плечи были опущены, взгляд ровный, глаза не выказывали ни укола удивления, ни раздражения — только тихое, почти беззвучное внимание. В его позе не было паники, не было спешки — была уверенность человека, который знал, что скажет. А Чонгук — наоборот. Он отпрянул, как от неожиданного удара, соскользнул с капота и почти рухнул на пол, но Намджун его поймал. В глазах у него застыла испуганная округлость. Он прижал ладонь к груди, словно пытаясь унять скачок сердца, и всё его тело говорило: «напугал». В его лице читалась неловкость: не от того, что пойманы, а от того, что их мир вдруг стал общедоступным. Тэхен тоже не шелохнулся, но у него в груди всё переменилось. Голос вышел рыхлым, он чуть растерялся в словах, разводя руки, не зная, как назвать увиденное, — и в этом жесте была и просьба о терпении, и призыв к честности. — Не хотел бы прерывать… — произнёс он, и фраза треснула по зимнему воздуху. — Но, хён, мне нужно с тобой поговорить. Наедине. — Если разговор о Юнги, то не беспокойся, ты можешь говорить при Чонгуке. Эти слова ударили Тэхена. Как он узнал? Что именно он знал? Мысль вспыхнула не как логический вывод, а как ощущение под кожей — острая, немедленно требующая места в голове. Набор догадок полетел, каждая — острее предыдущей. Внутри всё закрутилось: могло быть, что Юнги говорил Намджуну напрямую — доверял ему, делился чем‑то, чего не рассказывал другим. Может, они виделись чаще, чем предполагалось. Или Намджун видел Юнги где‑то сам. У Юнги была жизнь, о которой Тэхен знал мало или ничего. Каждая догадка взяла тело в плен: сердце звучало как барабан; в голове — калейдоскоп прошлых разговоров. Теперь те же интонации казались кодами, которые он упустил.  Он почувствовал, как внутри растёт прижимание — страх, что ответы будут хуже, чем неизвестность; и одновременно — болезненное, почти голодное желание вытащить правду наружу. — Как ты узнал? — спросил он, и вопрос вышел тихим, но по краям острым. Это было не упрёком, а требованием: не говорить расплывчато, не уворачиваться. Он хотел фактов — где, когда, что говорил Юнги — и боялся услышать ответы. Намджун на секунду опустил взгляд. В той паузе вся парковка стала неподвижной.  — Поговорим в другом месте. 

🕷️🕷️🕷️

Дорога до ресторана была короткой. Обычная витрина сменилась резной дверью и мягким ковровым порогом; их встретил швейцар с воротничком, одобрительно склонив голову и без лишних вопросов провел в их забронированную комнату. Мягкие бархатные спинки кресел, приглушенный джаз и шелест бокалов — всё было устроено так, чтобы никто извне не мог вмешаться в разговор. Намджун полез в карман за сигаретой, достал их, но остановился, опустив руку. Он осмотрел комнату, на Тэхена, затем в глаза Чонгуку и произнёс тихо, почти шёпотом:  — Каждый раз забываю, что здесь курить нельзя.  Официант исчез с картой вин, оставив их одних; дверца в маленькую нишу закрылась, и город остался там, за стеклом. Тэхен расслабился первым: он откинулся на спинку кресла, подправил манжеты, будто возвращаясь к привычной роли наблюдателя. Чонгук достал меню, но пальцы его нервно постукивали по бумаге — он пытался выбрать что-то привычное, что-то, что заглушит ожидание. Намджун же наклонился вперед, локти на столе, и в ту же секунду стало ясно, что разговор начнётся не с пустых слов: свет свечи вылепил контуры его лица, и в них было столько аккуратной решимости, что даже бокалы, казалось, задержали звон. Так они устроились — трое в уголке дорогого ресторана, за столом. Еда пришла быстро: пар поднялся от тарелок, мягкий аромат сливочного соуса и жареного мяса заполнил нишу, официант тихо поставил приборы и ушел. Дверь закрылась; в комнате остался только их круг света и спокойная изоляция от внешнего мира. Тэхен взял палочки, но не смог заставить себя есть. Он посмотрел на Намджуна, выпустив из уст вопрос:  — Хён, как ты узнал, что я ищу Юнги? Намджун улыбнулся так, будто это был не вопрос, а подтверждение давно понятой вещи.  — Не то чтобы я знал, — сказал он спокойно. — Скорее догадался. На работе кто‑то заметил, как вы с Юнги выходили из подсобки, и захотел доложить. Я терпеть не могу крыс — в компании моего отца нет места таким людям. Так что я просто срезал путь, прежде чем это дошло до Сокджина. Он говорил спокойно, не делая из этого пафоса, но в словах слышалась уверенность человека, который умеет убирать проблемы до того, как они станут громкими. Тэхен почувствовал, как что‑то внутри него ослабло: не тревога, больше — благодарность, смешанная с неловкостью. Ему было важно, что кто‑то взял на себя эту работу. Намджун же чуть улыбнулся шире, и голос вкрадчиво сменился на мягкий тон:  — Я понимаю, как трудно на работе найти укромное место, чтобы поцеловать любовь всей жизни.   Он посмотрел в сторону Чонгука. Тот сидел с щеками цвета разогретого вина, глаза широко раскрывшиеся, и моргал, будто пытаясь вернуть своё лицо в спокойное состояние. Тэхен улыбнулся на это, и эта улыбка была короткой, но честной: защита оказалась там, где её не ждали, и это имело значение. — Я в долгу, хён, — сказал Тэхён робко. Намджун смахнул это жестом, будто отгонял мелочь с плеча.  — Не болтай глупости, — но глаза у него остались такими же тёплыми и ровными, без желания принимать комплименты. Тэхен глубоко вдохнул и снова поднял голову.  — А откуда ты знаешь Юнги? — спросил он, и в вопросе прозвучало больше любопытства, чем подозрения. Намджун на секунду огляделся по сторонам, будто все стены ресторана могли вдруг подслушать. Его движения стали ещё тише: он придвинулся ближе, так что запах его одеколона смешался с дымкой соуса на тарелке, и заговорил шёпотом.  — Слушай внимательно, — произнёс он низко. — Все, что я сейчас расскажу не должно выйти за пределы этого стола. На кону жизни десятков тысяч людей. Эти слова ударили Тэхена сильнее, чем он ожидал. Его щеки побледнели, холод прошёл по позвоночнику; мысли отскакивали одна от другой, не складываясь в объяснение.  Что же мог натворить Юнги… боже мой, — подумал он, и в голове это повторилось как вопрос без ответа. Намджун сжал края салфетки так, будто это был единственный предмет, который мог удержать ход его мыслей. Он заговорил ровно, без лишней эмоции, но в голосе звучало то, что невозможно спрятать — серьёзность. — Я хотел тебя предупредить ещё раньше, — сказал он. — Чтобы ты понимал, во что ввязываешься и как это может обернуться. Пытался найти повод — подходящий момент все никак не возникал, а потом Юнги уволился, и я подумал, что разговор не нужен. Но теперь понимаю: лучше сказать всё и сразу. Он сделал паузу, смотрел прямо в Тэхена, не давая слову потеряться в тишине. — Год назад кто‑то добрался до моего рабочего компьютера и оставил колкое послание: «ты думал ты самый умный здесь?» Это не была шутка. Тот, кто вошёл в мой компьютер — мог пролезть куда угодно: пользовательские базы, внутренние сервера, доступы к системам, через которые проходит жизнь людей. Меня это напугало не ради себя: я подумал о данных всех пользователей и о своем отце. Если кто‑то может дотянуться до меня, значит, он может добраться и до него. Тэхен слушал, и мир вокруг сузился до тона голоса и крошечных деталей: как дрогнули губы Намджуна, как он пальцем постукивал по краю тарелки. В глазах застыла новая, холодная сосредоточенность. Мысль о том, что Юнги мог быть причастен к чему‑то настолько опасному, рванула внутренними нитями — не сразу формулировалась, но её тяжесть ощущалась всем телом. Намджун склонялся ближе, заговорил ещё тише, будто каждая лишняя фраза могла открыть дверь, через которую уйдёт контроль:  — Послание было очевидно провокационным, — сказал он. — Я не мог просто закрыть глаза. Стало делом принципа найти источник. Два месяца — и я вышел на подпольный бар: бетонная коробка два этажа под землёй.  Тэхен представил себе ту лестницу: холод, эхо шагов, свет, режущий глаза. Намджун продолжил, и в голосе его скользнула лёгкая улыбка. — Когда я спустился, — сказал он, — в баре были только они — Юнги и его друг. Никого лишнего. Они встретили меня почти приветливо. Эти двое поспорили, как быстро я до них доберусь. Юнги, наглец, сказал, что ожидал от меня большей скорости — мол, я должен был найти его раньше. Намджун усмехнулся, и в этой усмешке прозвучало удивление собственному ощущению поражённости. — В итоге он проиграл другу у стойки и при мне отдал ему пятьдесят тысяч вон, — продолжил он. — Я стоял и не мог поверить: человек, который обошёл последние защитные слои крупнейших систем страны, сидел передо мной и мелкими купюрами отдавал спор. Тэхен почувствовал, как внутри него что‑то смешалось: восхищение и нервозность, гордость за намёк на защиту и холод от мысли о масштабе угрозы. Намджун вздохнул, глаза его стали мягче. — Когда я потребовал вернуть данные, — продолжил Намджун, — он поставил условие: рабочее место в QST, бариста в корпоративном кафе. Представляешь? С такими возможностями он мог бы идти куда угодно, но попросил именно это. Тэхен чуть выпустил воздух: нелогичность ситуации делала её ещё более тяжёлой для понимания. Намджун пожал плечами и пояснил тонко, как объясняют странную простоту чужой мотивации. — Он сказал, что хакерство — ради удовольствия, а всё, что по‑настоящему умеет делать в жизни, — готовить кофе. Так он и попал к нам — не как специалист по безопасности, а как человек за кофемашиной. Абсурд.  Тэхен смотрел на Намджуна и думал о том, как мало порой говорят люди о себе всерьёз: о мотивах, уязвимости, выборе странных путей. История звучала невероятно и вместе с тем объясняла многое: почему кто‑то прикрывал Юнги раньше и почему сейчас это может стоить слишком дорого. Намджун говорил так, будто пересказывал не только факты: Юнги стал его неофициальным консультантом по кибербезопасности — давал советы, указывал на дыры, предлагал, как заткнуть их так, чтобы к системе никто не подобрался. Намджун называл ту бетонную коробку под землёй «лабораторией гения» и смеялся тихо, когда вспоминал о нем, как удивлялся простоте и дерзости решений Юнги.  — Он меня многому научил и показал, — сказал Намджун, и в этом «многому» была и благодарность, и уважение. — Так мы стали друзьями.  Тэхен слушал, и в груди всё сжалось — не от боли, а от нарастающей волны. Горло стиснулось, враз переполнившись эмоциями, которые не желали трансформироваться в слова. Ему было по‑настоящему интересно; в каждом новом фрагменте истории он находил кусочек Юнги, который раньше ему не открывался. Ему хотелось радоваться — за Намджуна, за ту странную дружбу, за то, что человек, которого он любил, оказался не просто загадкой, а кем‑то, кому доверяли. Но в его голове стучала одна мысль, безумно простая и настойчиво ритмичная: он нашёл. Он теперь знал, где искать. Мысль била, как пульс, заполняя каждую клеточку тела желанием вскочить, вырваться из уютного круга света, броситься к машине и мчаться туда, в бетонную тьму, где был Юнги. Тэхен почувствовал, как импульс сдерживается. Ответственность остудила порыв; желание ринуться сменилось тяжким пониманием, что поспешный шаг может всё разрушить. Он остался на месте, дыхание ускорилось, сердце стучало, а на лице застыла смесь облегчения и новой, горькой тревоги — теперь он знал, где находится Юнги. 

🕷️🕷️🕷️

Узкая железная лестница, ведущая к бару, пряталась в тени стены. За массивным кольцом замка виднелась лишь тонкая щель. Дверь поддалась легко. Он нажал на ручку, и изнутри донёсся попсовый трек: негромкий, но его вибрации ложились в грудь. Тэхен толкнул дверь и звук обрёл плотность. Бар был теснее, чем он помнил. Над стойкой, на небольшом телевизоре без звука, всё ещё шёл «Наруто». В сердцах Тэхен поклялся, что купит этому бару чертову вывеску. За стойкой стоял Ёнджун — в ковбойской шляпе, с розовыми волосами и тенями под глазами того же цвета, словно вся его палитра состояла из оттенков заката. Увидев Тэхена, Ёнджун даже не моргнул. Их взгляды встретились, и бармен продолжил свой медленный, покачивающийся танец за стойкой. За барным стулом сидел молодой мужчина, который тоже обернулся на его появление. — Боже, наконец-то, — улыбнулся Ёнджун. — Я уж думал, не придёшь. Хён, к сожалению, отказался спорить на деньги. Он ведь обычно проигрывает. Лишние пара тысяч мне бы не помешали. — Где он? — проигнорировав болтовню Ёнджуна, спросил Тэхен, шагая к стойке. — В очередь, — усмехнулся Ёнджун. — Иджон тоже ищет хёна. Волна жгучей злости и ревности поднялась к горлу Тэхена. Он бросил свирепый взгляд на так называемого Иджона и тут же почувствовал, как расстраивается ещё сильнее. Парень был слишком красив, почти андрогинен. — Но, благо, хён сказал, что его ни для кого нет. И очень сомневаюсь, что ты входишь в этот список «ни для кого». — Ёнджун, твои шутки подождут, — голос Тэхена стал твёрже. — Просто скажи, где он? Слова были не нужны. Ёнджун лишь кивнул головой в сторону двери — жёст, полный такого глубокого понимания, что Тэхен почувствовал, как всё внутри сотрясается от предвкушения. Расстояние до него казалось невыносимо малым. Он прошёл мимо стойки. Дверь скрипнула, и вниз в комнату вполз холодный бетонный запах — смесь влажного камня и давно застоявшегося воздуха. Свет от лампы над лестницей не доходил сюда полностью; в углах тянулась густая тьма, вырезанная только прямоугольником тусклого света.  Вся комната была лишена вещей: ни стола, ни проводов, ни мониторов — только матрас и голый бетон вокруг, словно пространство вычеркнуто до самой сути. На матрасе, лицом в подушку лежал Юнги — чёрный на чёрном, как тёмное пятно на ещё более тёмном фоне. Его руки были вытянуты вперёд; на запястьях блеснули наручники, прикреплённые к металлическим штырям, вбитым прямо в бетон. Эти штыри врезались в пол и выступали, как немые якоря, удерживающие его там, где он был оставлен. Юнги слабо приподнял голову при звуке двери, но потом отвернулся обратно, уткнувшись лицом в подушку. Длинные пряди волос полностью скрыли черты, и в его позе было одновременно покорность и упрямство, как будто он выбрал молчание как защиту. В тусклом свете виднелись только очертания наручников и напряжённые линии предплечий — бледные кисти, чуть дрожащие от напряжения. Тэхен остановился в дверном проёме, и в груди у него что‑то защемило: подбородок будто оторвали от тела, горло сжалось, слёзы подступили к глазам и задушили речь. Он почувствовал, как весь мир сузился до этой немой сцены — до металлического хлада штырей, до бесцветного матраса и до человека, который лежал на нём прикованным. — Ч… что ты делаешь? — проглотив ком в горле, спросил он, голос дрожал. Юнги ответил глухо, почти шёпотом: — Лежу.  Тэхен шагнул вперёд без слов; он подошёл прямо к матрасу, сел у его ног и опустил руки на колени, не зная, куда их деть. В комнате царила давящая тишина — только тихое поскрипывание металла от ремешков наручников и его собственное дыхание, тяжёлое и прерывистое. — Тебе тут не место, — всё так же в подушку проворчал Юнги. Тэхен попытался собраться с речью, но слова сползали с языка так глупо.  — По‑почему ты прикован…? — заикаясь, он едва смог закончить фразу. — Потому Енджун решил, что это единственный способ, — сухо ответил Юнги. — Способ, чтобы что? — Тэхен слышал собственный голос далёким, как будто из колодца. — Не следить за тобой… и… не натворить глупости.  Эти слова ударили по нему холоднее, чем бетон вокруг. Ему стало дурно; мир покачнулся. До какой степени нужно было быть одержимым, чтобы привязать себя цепями к полу, лишь бы не смотреть? — Зачем ты делаешь это? Зачем следишь? — слабо, почти шёпотом спросил он, и в вопросе была смесь ужаса и непонимания. — Ты уже спрашивал, я назвал причину, — ответил Юнги ровно. — Точно. Потому что я тебе нравлюсь… — Тэхен был раздражен тем, что ему приходилось говорить с затылком Юнги. Юнги чуть приподнял голову и кивнул. Их взгляды встретились — тёплый свет лампы обрисовывал контур лица, но в этих глазах было что‑то каменное, выточенное годами наблюдений. — Но ты больше не следишь? — Тэхен спросил уже тихо, как будто боялся, что громкий голос разбудит более страшную правду. И вообще, сам факт, что Юнги решил забить на него странным образом задевал Тэхена. Он сам себя пугал.  — Не служу, — простая фраза, и она упала тяжёлой плитой. Тишина стала как стена. Тэхен сел на край матраса, колени его дрожали. Он смотрел на наручники, на вбитые в бетон штыри, и в голове его рождалась тревожная мысль.  Горло сжалось снова — и слёзы, которые он так старался сдержать, теперь подступили, но в них уже смешивалось не только отчаяние, но и страх: страх того, что он мог разонравиться Юнги. Реакция на Юнги была неоднозначной. По какой то непонятной причине Тэхен злился.  Он просунул руки под одеяло, ощупывая холодную простыню и тусклый матрас, провёл пальцами по швам, по складкам подушки — там ничего не было. Сердце колотилось быстрее. — Где он? — спросил он, не поднимая головы. Юнги только пожимал плечами, голос из‑под подушки был хриплым и тихим: — Не знаю. Тэхен встал, оставив Юнги прикованным, и быстро поднялся по лестнице в бар. У барной стойки, Енджун пританцовывал уже под джаз, будто музыка была его единственной опорой; в ковбойской шляпе розовые волосы играли в такт, изо рта клубился дым косяка. Он как раз готовил свою фирменную матрицу для посетителя, когда Тэхен открыл дверь. Енджун посмотрел на Тэхена одним внимательным взглядом, затем, без слов, залез в карман и достал небольшой ключ. Пальцы Енджуна ещё постукивали в такт мелодии, он лукаво улыбнулся и протянул железку. Тэхен не стал благодарить. Он схватил ключ и рванул вниз по лестнице. Лицо его горело от адреналина и страха; мысли бегали по кругу, но рука не дрожала, когда он вставил ключ в замок и провернул цилиндр. Металл зашуршал, щёлкнул — наручники соскользнули с запястий Юнги, и воздух в комнате будто вернулся к жизни. В нос врезался тёплый запах — мандарины и крепкий кофе, как давно он не ощущал этот тандем.  Юнги аккуратно сел и погладил отросшие волосы, робко отводя взгляд. Теперь было более отчетливо видно, что он немного набрал в весе и выглядел еще шире в плечах.  Тэхен сел рядом и посмотрел в лицо. И земля снова ушла из‑под ног: по левой стороне лица, от брови вниз через глаз к щеке, тянулся бледный, ещё не до конца заживший шрам — тонкая линия, с рубцовой кожей и лёгким наклоном. Казалось, нож промахнулся и всё же оставил своё свидетельство. — Боже… что это? — вырвалось у Тэхена, и в голосе прозвучали одновременно ужас и требование ответа. тэхен попытался взять в ладони его лицо, но Юнги отвел взгляд и убрал его руки, что-то пробурчал. Тэхен не разобрал что.  — Ты жуткий и… кошмарный, боже, мне хочется тебя придушить. Ударить и … — Тэхен поднял руки пытаясь объяснить, но не в силах сделать это правильно, сжал руки в кулаки.  — Знаю, — перебил Юнги, и его взгляд был абсолютно бесстрастным, но в его глубине тлел огонь, пугающий в своей непримиримости. — Я болен. Не ты один, — про себя подумал Тэхен.  Юнги придвинулся вперед, сокращая дистанцию, и Тэхен замер, словно пойманный зверь. Кровавая дорожка на его лице, казалось, вибрировала, притягивая взгляд. — Я глубоко и неизлечимо болен тобой, — прошептал Юнги, и в этих словах не было ни мольбы, ни жалости к себе, лишь абсолютная, болезненная правда. Его взгляд, тяжелый и всепоглощающий, впился в Тэхена. Его глаза, с одной стороны пересеченные новым кровавым шрамом, казались зеркалами, отражающими лишь одну единственную картину – Тэхена. — Мой мир… он сузился до тебя. Я не вижу лиц других людей, улиц, домов. Только ты.  Тэхен почувствовал как сдалось его сердце. Он глядел на Юнги с тоской.  — Ты – это свет, который мои глаза хотят видеть. И когда этого света нет, когда ты вне зоны моего доступа… мир просто гаснет. Становится темным. Любая мысль, не связанная с тобой, любой звук, который не твой голос, любой взгляд, не на твое лицо… это как ржавый гвоздь в мозгу. Я пытался отсечь эти помехи. Он протянул руку, на запястьях красные разодранные до крови следы от наручников, его пальцы коснулись воздуха, словно очерчивая невидимую фигуру. — Ты – моя единственная реальность. Всё остальное – лишь шум, который мешает мне слышать твое сердцебиение. Это было не признание в любви. Безумие, облеченное в слова, выжигающее надежду. Тэхен почувствовал, как его мир, его собственное тело, его душа – все это медленно, неотвратимо погружается в бездну одержимости Юнги. И он не знал, сможет ли когда-нибудь выбраться. Что того хуже, он не знал захочет ли когда нибудь выбраться.  — Я эгоист? Может быть. Это безумно? Да. Но это правда. Я думал: если отрежу свет — отрежу и отсутствие. Тэхен вздрогнул от слов. В груди рвалось что‑то, смешанное со страхом. — Ты же не пытался… — прошептал он, не в силах договорить созревшую в голове страшную догадку.  — Пытался, — подтвердил Юнги, и в его голосе проснулась жаркая, неумолимая истерия. — Пытался вынести из себя всё, что могло бы предать тебя, вынести взгляд. Я мог бы умереть, если бы мир сказал, что ты ушёл. Так легче — если нет глаз, нет доказательств утраты. Так я думаю.  Тэхен не мог понять: это оправдание или приговор. Он видел, как изящно и страшно Юнги перекладывает любовь в боль. — Даже когда я буду на глубине трех метров под землей, а жуки будут питаться моим сердцем, все, что они будут пробовать — это ты, — то, с какой интенсивностью он посмотрел в глаза Тэхена, заставило его почувствовать возбуждение и жар. — Считай меня прокажённым, считай меня сумасшедшим. Мне всё равно.  Юнги наклонился, и его лицо оказалось так близко, что Тэхен почувствовал тепло.  В комнате воцарилась тишина — тягучая и окончательная. Тэхен слушал удары своего сердца, одинокие и громкие; в них отражалась новая громкая правда: любовь, что превратилась в болезнь, может быть красивее и страшнее любого спасения. — Ты вирус во мне, — выдохнул Юнги так тихо, что первые слова почти растаяли в воздухе. Голос был ровный, словно отчёт в логе.  Тэхен увидел, как трясутся ладони Юнги.  — Потому что ты вошёл туда, куда никто не должен был входить. В корень. В ядро. Я мог закрыть доступ, я мог стереть следы, запустить откат — но я оставил бэк‑дор. Я оставил тебя. Юнги не отводил глаз.  В словах не было пафоса; было учётливо‑холодное отчаяние. Он говорил о себе и одновременно как о системе, которая вышла из‑под контроля. — Я… я… — еле выговорил Тэхен, держа взгляд Юнги. — Не хочу быть тем, кто причиняет тебе боль.  — Не смеши, — Юнги хмыкнул, губы тронула улыбка. — Кто угодно, но не ты.  Всё казалось плёнкой, натянутой до предела: слова, шрам. Он понял, что любая попытка обсуждать моральность ситуации провалится в пропасть — потому что здесь не было логики, только зависимость. — Я не собирался вступать с тобой в … контакт. Достаточно было просто знать, что ты в порядке, — прошептал Юнги без экспрессии, как диагноз, наклеенный на чёрный ящик. И в этих  словах была приговорная простота — я зарегестрирован в твоём имени, и от этого нет отката.  Тэхену стало душно. Он стянул пиджак, оставшись в одной водолазке.  — Тут жарко, — голос Тэхена хрипнул, а скулы вспыхнули ярким румянцем. Юнги мгновенно собрался, словно пружина. Он поднялся с матраса, одним движением и эта резкость отрезвила Тэхена. — Попрошу Ёнджуна приготовить тебе что-нибудь попить, — прозвучало отстранённо, и Юнги уже разворачивался, намереваясь уйти. Но Тэхен не дал. Он рванул его за руку, не просто дернул, а вцепился, потянув обратно, заставляя Юнги вновь опуститься рядом. — Почему ты каждый раз сбегаешь, чёрт возьми? — в голосе Тэхена сквозил неконтролируемый гнев, зубы сжались. — Ты что, меня боишься? — Я боюсь за тебя, когда ты рядом со мной, — Юнги посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько тяжелой, противоречивой правды, столько неприкрытой опасности и тоски, что по спине Тэхена пробежал холодок, а ладони мгновенно вспотели. Он чувствовал, как Юнги говорит одно, а его глаза кричат совсем о другом: о желании, о том, что он может сломать Тэхена в любой момент. — Не пытайся меня взбесить… я тебя ударю сейчас, — прошипел Тэхен, его кулаки непроизвольно сжались. В ту же секунду его накрыло осознание. Он дважды ударил Юнги. — О боже… я ударил тебя. Я… я так прошу прощения за это… Юнги глядел на него не с недоумением, затем  уголок его рта приподнялся. — Каждый твой удар ощущается как поцелуй, так что мне будет лишь в радость. Юнги наклонил голову и его волосы черные красиво легли шелком на плечо. От этого движения, от этих слов, от самого его присутствия, воздух вокруг Тэхена загустел, стал горячим и вязким. Он придвинулся ближе, его тело инстинктивно тянулось к Юнги, который был одновременно его палачом и его спасением. — Там сидел какой-то Иджон, — в голосе Тэхена прозвучала хваткая ревность, резкая, как удар. — Не смей туда подниматься. Что этот… красивый парень делает в твоем баре? — он оперся рукой о матрас позади Юнги, почти прижимаясь, сокращая до нуля оставшееся расстояние. Его тело тяжело дышало в такт собственной злости и запретному притяжению. — Иджон здесь? — в голосе Юнги не было и тени удивления, лишь странная, выжидающая мягкость. Тэхен кивнул, его взгляд не отрывался. — Наверное, хотел, чтобы я посмотрел его проект. — Мне плевать что он там хотел. Ты… дьявол! Как ты меня выводишь из себя! — Тэхен попытался отстраниться, но руки уже вцепились в ткань футболки Юнги. Каждый вдох, каждый пульс рядом с этим человеком сжигал остатки его рассудка. — Мне нужно спросить. — Спрашивай, — Юнги позволил себе легкую, почти невидимую улыбку. — Ты сможешь больше не следить за мной… или хотя бы не вторгаться в личное… Я не говорю о том, чтобы совсем меня не знать, — Тэхен закатил глаза, его попытка выстроить границы рассыпалась в нелепость. — Типа, просто не лезть, например, в мои сообщения. Можешь? Лицо Юнги застыло, глаза потемнели до черноты, холодные, как зимняя ночь. Эта внезапная отстраненность сковала Тэхена ледяным страхом. Сказал ли он что-то непоправимое? — Я сделаю всё, что ты захочешь… пока ты остаешься в безопасности, — голос Юнги был низким, размеренным, но в нем прозвучала стальная нотка.  Тэхен придвинулся еще ближе, его дыхание смешалось с запахом кожи Юнги, обжигающим и пьянящим. — Значит, ты моя система безопасности? — он коснулся своим носом носа Юнги, их взгляды снова встретились, теперь без притворства, только сырое желание и опасное понимание. — Это же ты сломал бывшему руку и пальцы? — Да, — Юнги медленно закрыл глаза, втягивая глубокий, медленный вдох, словно смакуя эту правду. В этом "да" было столько спокойной, почти небрежной уверенности, что по телу Тэхена пробежала волна ужаса и… возбуждения. — Это… — Тэхен выдохнул, его горло сжалось, голос дрогнул, — это было горячо.  — Хочешь, я ему ноги переломаю? — Юнги спросил это абсолютно спокойно, с такой ледяной серьезностью, что вопрос заставил Тэхена усмехнуться, несмотря на весь ужас предложения. — Боже, нет. На самом деле, я ему даже благодарен… — Тэхен начал, и Юнги резко распахнул глаза, его взгляд потемнел. Тэхен почувствовал, как тот отстраняется, и тут же, почти запаниковав, добавил: — Если бы не он, ты так и не решился бы на тот обед. И мы сейчас не разговаривали бы. — Логично, — обдумав слова Тэхена, Юнги вновь приблизился, словно хищник, передумавший отступать. — Я хотел отрубить ему руку, которой он тебя ударил, — Юнги процедил это сквозь зубы, и в его голосе прозвучал опасный, глухой рык. — Но ты так просил за него. К тому же, у него был ребенок. — Не переживай, — соврал Тэхен, его голос прозвучал слишком легко. — Он все равно бьет как девчонка, я даже не почувствовал. — Врать мне бесполезно, — Юнги мгновенно уловил фальшь, его губы изогнулись в тонкой, знающей усмешке. Тэхен снова придвинулся ближе. Черт возьми, что это за сталкер такой, что Тэхену всё время приходится подстрекать его на близость? Он не знал, что сделать или сказать, чтобы до Юнги наконец дошло, насколько отчаянно он хочет… его.  Желательно прямо сейчас. Он нервно прокашлялся, его взгляд скользнул по губам Юнги, по напряженной линии шеи, по темной майке. Слишком много желания, слишком мало слов. Его тело кричало, а Юнги смотрел в ответ с той же нечитаемой интенсивностью, словно ждал чего-то, чего Тэхен еще не мог ему дать, но непременно даст. — И еще, объясни мне вот что, — Тэхен вспомнил, и его голос набрал новую, дерзкую нотку. — Почему такой, как ты, может швыряться кошельками за семьдесят миллионов, но не удосужится повесить чертову вывеску на свой бар? Мне, что ли, ее заказывать? — Мы с Ёнджуном проголосовали, — щеки Юнги слегка покраснели, и он отвернулся, избегая взгляда Тэхена. — Решили, что она всё-таки ни к чему. А за кошелёк тот… я отдал сущие копейки. Даже забыл про него, столько лет не трогал. Просто цена поднялась, и всё. Решил вот подарить тебе, не пропадать же ему.  — Очень романтично. Тебя переплюнуть теперь будет невозможно, — Тэхен усмехнулся, его улыбка была смесью иронии и искреннего умиления. Он снова придвинулся ближе, почти прижимаясь, и коснулся щекой щеки Юнги. Тепло их кожи смешалось, а сердце Тэхена неистово забилось в груди. — Намеки ты вообще не понимаешь.  — Кто сказал? — Юнги повернул голову, его взгляд пригвоздил Тэхена, а губы медленно изогнулись в хищной усмешке, которая говорила громче любых слов. В этом безмолвном вопросе заключалось нечто большее, чем просто отрицание: прямой вызов, обещание расплаты за каждое недоверие, жгучее приглашение в глубину, где намеки больше не нужны, а лишь чистая, первобытная жажда. — Мне обязательно нужно проговорить это? Ты так раздражаешь… — запах Юнги, его кожа, его близкое присутствие снесли Тэхену крышу, оставив лишь звенящую пустоту. Он уже было открыл рот, чтобы наконец-то поцеловать, но Юнги не дал. — Было бы хорошо услышать о твоих желаниях. Чтобы наверняка. Тэхен задохнулся, норовивший вырваться стон застрял в горле. Он медленно, не разрывая контакта кожа к коже, придвинулся ближе, его губы почти коснулись уха Юнги. Его голос был хриплым шепотом, едва слышным, но каждое слово попало в цель.  — Я хочу… без защиты, всю ночь, весь день, на полу кухни, на сиденье унитаза, на обеденном столе, в спальне, у раковины в ванной, в душе, на балконе, вертикально, горизонтально, квадратично, экспоненциально, пока я хватаю ртом воздух, кричу и вижу свет… — Тэхен запнулся, его тело мелко задрожало. Он вцепился пальцами в плечо Юнги, чувствуя, как его дыхание становится рваным. Он глотал воздух, как будто каждое произнесенное слово сжигало его легкие. — …миссионерская поза, поза наездника, поза обратная наездника, поза раком, сзади, боком, вверх ногами, на полу, на кровати, на диване, на стуле, когда ты держишь меня у стены, на улице, в поезде, на самолете, в машине, на твоем мотоцикле, в кузове грузовика, в бассейне, в подвале, у окна, поджимая пальцы ног, выгибая спину, пока пульсирует член, сжимая кулаки, до звона в ушах, с большим количеством слюны, сжимая задницу, много смазки, шмыгая носом, до слез, закатывая глаза, толкая бедра, сотрясая землю, сжимая простыни, до хруста костяшек пальцев, до отвисшей челюсти, пока тяну волосы, до стука зубов, вырывания души из тела… — его голос превратился в сдавленный хрип. Он чувствовал, как голова Юнги склонилась ближе, и горячее дыхание опалило его шею. Пальцы Тэхена вцепились крепче, ногти едва не прорывали ткань. Отчаяние и экстаз боролись внутри, каждый звук был попыткой выжить и одновременно полностью раствориться. — …перевозбужденный, мерзкий, небрежный, вызывающий грязные стоны, выворачивая сердце, до покалывания в позвоночнике, отвратительно, сентиментально, как животные, до кусания губ, бросая вызов гравитации, потно, дрыгая ногами, сногсшибательно, до дрожи в теле, оргазмически, ломая кости, до конца света, создания черной дыры, разрушения вселенной, коварно, восхитительно, удивительно, невероятно, до онемения в теле, пока не смогу ходить, до извержения вулкана, ломающегося голоса, промокших простыней, промокших волос, расширения глаз, царапания ногтей, до порезов на спине, растворения мозговых клеток, феноменально, пробуждающе… по-дьявольски, — Тэхен выдохнул последние слова, его голос оборвался на надрывном шепоте, полном дрожи. Все его тело тряслось. Он чувствовал, как Юнги рядом с ним напрягся, каждый мускул застыл в ответ на этот водопад безумных желаний. — Как если бы ты взорвал во мне ядерную бомбу. Вот так я хочу… чтобы ты меня трахнул. В комнате повисла тяжесть, похожая на ту, что остается после прослушивания аварийного чёрного ящика: все ответы были внезапно слышны, но они не приносили облегчения. Тэхен почувствовал себя одновременно разобранным и выставленным на показ, как запись, которую теперь можно проиграть вечно, каждую секунду этого обнаженного, отчаянного признания. Тэхен отодвинулся и посмотрел в глаза Юнги. Зрачки у него были расширены, взгляд остекленевший. Губы раскрыты. Он моргнул и придвинулся ближе. Пальцы Юнги вцепились в ткань брюк; в них было столько болезненной честности, что Тэхен на секунду потерял привычное разделение «виновный — жертва». Язык вошел в рот Тэхена раньше, чем их губы встретились.  Это был не поцелуй, а столкновение, выбившее из Тэхена последний глоток воздуха. Он ощутил влажный, острый вкус Юнги — терпкий, как виски, обжигающий, проникающий до самого нутра. Язык Юнги ворвался в его рот. Тэхен ответил той же дикой яростью, его собственный язык с лихорадочной жадностью вплетался в чужой, пробуя каждый уголок, пытаясь впитать в себя всё, что Юнги отдавал.  Их тела корчились от жажды. Каждый судорожный вздох, каждое движение губ были отчаянной попыткой утолить голод, копившийся столько времени и прорвавшийся наружу в этот миг. Губы кусали, тянули, терлись друг о друга с такой силой, что Тэхену казалось, они сольются воедино, исчезая в едином, извращенном акте. Слюна смешивалась, горячая и обильная, стекая по подбородкам, делая поцелуй грязным, отчаянным, совершенно животным. Из горла Тэхена вырвались стоны — высокие, хриплые всхлипы. Эти звуки были сырой, первобытной музыкой их всепоглощающего желания. Тэхен чувствовал, как Юнги раскрывает губы всё шире, словно пытаясь проглотить его целиком, засосать в себя. Из его горла вырвался сдавленный «ааах», почти хныканье, но Юнги не давал дышать. Тэхен ощущал, как язык Юнги движется глубже, настойчивее, касаясь нёба, вызывая взрыв ощущений. От влажной, горчащей остроты Юнги Тэхену перехватывало дыхание, горячие волны пробегали по телу, заставляя мышцы сжиматься. Звуки, доносящиеся из их сомкнутых ртов, напоминали отчаянное сосание воды из бутылки — глубокие, влажные, интенсивные. Руки Тэхена вцепились в волосы Юнги, дергая их, притягивая его голову еще ближе, не оставляя ни шанса вдохнуть воздух, лишь насладиться этим влажным, горячим обменом. Под его ладонями напрягались мышцы затылка, Тэхен чувствовал, как пульсирует кровь под кожей. С внезапной, дикой решимостью, он подался вперёд, пересаживаясь на бёдра Юнги, инстинктивно принимая доминирующее положение. Его дрожащее от желания тело нашло идеальное место. Поцелуй стал бездной, затягивающей их обоих. В этом поцелуе было всё: искупление и грех, боль и наслаждение, ярость и нежность, вспыхивающая в самых неожиданных движениях. Они пили друг друга, поглощали, пытаясь насытиться этим источником жизни, внезапно открывшимся на их губах.  Это была неизбежность.  Окончательная и беспощадная. Когда Юнги наконец отстранился, их губы отлипли с влажным, чмокающим звуком, оставляя после себя след из слюны и глубоких, рваных вдохов. Воздух вокруг них наэлектризовался, а мир изменился навсегда, сожженный этим поцелуем, который уничтожил все мосты к прежней жизни. Тэхен сидел, ощущая под собой жар и неистовую твердость, что пульсировала и отзывалась глубоко внутри. Он вгляделся в глаза Юнги — в них плясала дикая, почти безумная интенсивность, смешанная с такой щемящей душу нежностью и тоской, что у Тэхена перехватило дыхание. Это был не просто взгляд, а безмолвная клятва, вызов и отчаянная мольба одновременно. Не разрывая этого зрительного контакта, Тэхен снова вплел пальцы в волосы Юнги, его ладони сжались на затылке. И что есть силы, с почти животной потребностью, он оттянул его голову назад, запрокидывая, давая полный, беззащитный доступ к горлу Юнги — тонкой линии пульсирующей жизни, что была теперь полностью в его власти. Губы Тэхена чуть дрогнули, и низкий, хриплый голос вырвался наружу: — Черт, как же я сильно хочу тебя. С этими словами он двинул бедрами. Вперед. Назад. Движение было медленным, влажным, тягучим, но невероятно полным, заставляя их тела, только что слившиеся в поцелуе, снова искать новую глубину. Юнги резко выдохнул, его тело под Тэхеном содрогнулось. В ответ на это движение, в глазах Юнги мелькнула секундная вспышка чистого, неконтролируемого блаженства, прежде чем он закатил их и закрыл, откинув голову на спину. Его губы раскрылись в безмолвном стоне, и Тэхен почувствовал, как мышцы Юнги напрягаются, а затем расслабляются в неистовой отдаче. Это был высший пик удовольствия, наслаждения, граничащего с агонией. Тэхен чувствовал под собой его дрожь, его податливость, его абсолютное, полное растворение в этом моменте. Он был акулой, почуявшей кровь, вампиром, что вкусил нектар, и теперь они оба были одержимы, захвачены этой необратимой, дикой страстью, которая только начиналась. Тэхен медленно сполз вниз, не отрывая глаз от Юнги. Его взгляд был прикован к лицу, искажённому наслаждением, к запрокинутой голове, к пульсирующей впадинке на горле. Юнги лежал в спортивных штанах и чёрной простой футболке, его тело, казалось, вибрировало от только что пережитого. Тэхен опустился на колени между широко разведенных ног Юнги. Жар, исходивший от него, был почти осязаемым, проникал сквозь ткань его собственной одежды, обжигая бедра. В воздухе витал густой, острый запах Юнги, который сносил все мысли, оставляя лишь инстинкт. Он прижался раскрытыми губами к нему – прямо через плотную ткань спортивных штанов. Тэхен почувствовал упругую твердость и обжигающее тепло, что отзывалось глухим пульсом. Нежный хлопок ткани против кожи – его губы впитывали эту форму, этот жар, эту жизнь. Сквозь хлопок он ощущал каждое напряжение, каждую реакцию. Он присосался, втянув в себя ткань, пытаясь извлечь хоть каплю того безумия, что чувствовал Юнги. Низкий, рваный стон вырвался из горла Юнги. Его пальцы, до этого лежавшие расслабленно, сжались в кулаки, впиваясь в простыни. Тэхен почувствовал, как мышцы ног Юнги напрягаются вокруг него, словно в тисках. Он продолжал сосать, отчаянно, и каждый раз, когда он втягивал, Юнги выдыхал сдавленный звук, а его тело мелко дрожало. Это было обещание, пытка и вызов одновременно. Тэхен чувствовал себя хищником, который наконец припал к источнику. Его губы работали с жадностью, а Юнги под ним был готов взорваться от этого нового, непривычного вида пытки.  Тэхен согрел его сквозь ткань своим горячим дыханием. Затем, словно повинуясь внезапному импульсу, он мягко сжал зубы. Не больно, но достаточно ощутимо, чтобы вырвать из груди Юнги полноценный, хриплый стон, который оборвался в воздухе. Этот стон, глубокий и неожиданный, вырвал Юнги из полусна наслаждения. Его глаза резко распахнулись, в них мелькнула острая, хищная искра. До этого расслабленный, он рывком поднял руку, пальцы обхватили подбородок Тэхена, приостанавливая его движения. Без единого слова, без предупреждения, он подтянул Тэхена к себе, вверх. Тэхен, ничего не ожидавший, подался вперёд, его глаза были полны любви и желания. Он хотел накрыть Юнги своим телом, прижаться к нему, продолжить этот танец власти. Но в ту же секунду, когда он почувствовал тепло Юнги, произошло нечто стремительное и неуловимое. Один мгновенный захват, одно точное движение, и Тэхен даже не сразу понял, как оказался скрученным, его лицо утонуло в подушке, а его тело прижато к матрасу под тяжестью Юнги. Вся динамика моментально перевернулась. Тот, кто секунду назад доминировал, теперь лежал беспомощный, его руки прижаты к телу, а дыхание перехвачено. Юнги навис над ним, его горячее тело придавливало Тэхена к постели. Воздух вокруг них сгустился, наполненный запахом пота, возбуждения и внезапно вернувшейся власти. Игра продолжалась, и правила снова изменились. Тэхен пытался глубоко дышать, его лёгкие горели, а грудь ходила ходуном, словно после изнурительного забега. Мир кружился, сознание то вспыхивало, то проваливалось в бездну ощущений. Он лежал, скрученный под Юнги, пытаясь привести дыхание в норму, но каждый вдох отдавался в нём новым импульсом желания. Юнги не спешил. Его вес ощущался на спине Тэхена, горячий и давящий, но уже без той яростной стремительности. Он медленно сполз чуть вниз, по его бедрам, ощущая каждое дрожащее движение под собой. Его руки потянулись к водолазке Тэхена, подтягивая её вверх, открывая доступ к пояснице. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи, вызывая мурашки. А затем последовало прикосновеновение, которое заставило Тэхена вздрогнуть всем телом. Мягкие, горячие поцелуи начали опускаться на его позвоночник. Один. Второй. Третий. Каждый был как крошечный разряд, пробегающий по нервам, заставляя его кожу гореть. Юнги покрывал каждый позвонок, каждую впадинку, каждую линию его спины. Он лизал, нежно покусывал, вдыхал запах пота и страха, превращая его в нечто совершенно иное. Тэхен плавился без абсолютного сопротивления. Его тело, только что напряженное в попытке дышать, теперь теряло всякую твердость, становилось мягким, податливым. Голова повернулась набок, из горла вырвался протяжный, невольный стон, который не был ни стоном боли, ни стоном удовольствия, а чем-то средним — полным отдачи, смирения и абсолютного растворения. Под поцелуями Юнги он чувствовал, как каждый волосок на его теле оживает, как каждая клеточка откликается на эту безжалостную нежность. Это была пытка, но такая сладкая, такая желанная, что Тэхен не мог сопротивляться. Юнги целовал его спину, и эти поцелуи были клеймом. Он был захвачен, порабощен, и в этот момент он не хотел ничего, кроме того, чтобы Юнги продолжал это сладостное убийство, пока он сам не исчезнет в нем окончательно. Наконец, из глубины его груди вырвалось хриплое, почти умоляющее: — Хваааатит... ты меня так … убьешь... Голос Тэхена был надломлен, полон отчаяния и наслаждения одновременно. Он был на грани, на той тонкой нити, где грань между жизнью и смертью истончалась до предела. Юнги остановился. Поцелуи прекратились, но жар его тела остался, обволакивая Тэхена. Он медленно приподнялся, его вес на мгновение исчез, а затем снова обрушился на Тэхена, но уже иначе. Юнги переместился, лег сверху, придавливая Тэхена всем своим телом, но теперь это была не силовая, а собственническая тяжесть, удерживающая его в своем плену. Их дыхание было неровным, тяжёлым, смешивалось в едином, хриплом ритме. Тэхен ощущал каждое движение груди Юнги на своей спине, чувствовал, как его сердце колотится в такт его собственному. Воздух вокруг них был насыщен запахом пота, возбуждения. Это был кокон эротики и откровенности, где все маски были сброшены, все барьеры рухнули. Юнги уткнулся лицом в его щеку, его горячее дыхание опаляло кожу. Он глубоко вдохнул его запах. Тэхен почувствовал, как зубы Юнги нежно касаются его кожи, а затем следует легкий, собственнический укус, который не приносил боли, но оставлял после себя жгучее, сладкое ощущение. В этом коконе, обволакивающем их, было только их два тела. Они лежали, сплетенные, измотанные, но невероятно живые. Тэхен чувствовал себя опустошенным, но полным одновременно, словно через него пронеслось цунами, сметая всё старое и оставляя после себя новую, незнакомую землю. Юнги держал его, и в этой хватке было все — и дикая страсть, и нежность, и безудержная, пугающая одержимость. Это был их мир, их собственная вселенная, созданная на руинах их прежних жизней, где Тэхен был готов остаться навсегда.  Тэхен поднял руку и коснулся волос Юнги. Пальцы встречали горячую, липкую прядь, под ней — плоть и кровь, которую он метафорически назвал «заражённой» — но это была не биологическая язва, а след от навязчивости, от системы, сделавшей человека травмоопасным.  Он гладил, медленно, почти заботливо, ощущая под ладонью вещество — не только кожу, но и историю, ошибки и бессонные ночи. Внутри росла тоска, смешанная с нежностью, которую он не мог объяснить логикой. Почему его так сильно тянуло к этому человеку? — Ты столько всего отдал мне… я не смогу вернуть тебе даже один процент, — голос его трясся от стыда. — Но даю слово, что постараюсь. Мне стыдно, что я не увидел вовремя — стыдно не за то, что ты сделал, а за то, что я не ответил. Я не хочу благодарить тебя и смотреть мимо, как будто всё это — пустяк. Я хочу сделать больше и лучше. Я не умру от твоих поступков, даже если в будущем ты будешь ошибаться, но я буду рядом, чтобы ты научился жить иначе. Юнги поднялся с него и Тэхен лег на спину.  — Пришло твое время получать, — тихо произнёс Тэхен. — Просто… получать. Постепенно. Правду. Заботу. Покой. И шанс на другое. Слова прозвучали сурово и ласково одновременно. Они не реабилитировали то, что сделано; они меняли направление. Тэхен не отказывался требовать ответственности — он требовал для Юнги возможности стать человеком, которому дают, а не только берут. — За эти месяцы, пока тебя не было, — сказал он тихо, — мой мир стал адом. Я думал, что потерял тебя навсегда. Это горе научило меня ценить не только то, что ты делал, но и то, кто ты есть. Ты заслуживаешь не только моего понимания, а настоящее счастье. И кто‑то должен научиться заботиться о тебе.  Нежность к Юнги не снисходительна — она способна сохранить; отдавая её, не требуя платы, Тэхен не обеднеет, он только научится жить вместе. Нельзя вечно быть тем, кого спасают. Забота должна быть обменом, а не списком односторонних операций. Тэхен наклонился над Юнги и прошептал это так, чтобы слова были скорее делом, чем речью:  — Я тебя… — но Юнги не дал ему закончить.  Что за безрассудное желание быть всегда твоим, — подумал Тэхен.  Он не боится так, как прежде. Ему стало ясно, что страх и свобода — не антагонисты, а оттенки одного чувства.  В паутине — философия доверия: доверие как акт, а не как награда. Он знает, что паук — не метафора зла, а существо с собственными причинами и страхами; возможно, он плёл сеть не для ловли, а чтобы он мог присесть и знать, где опереться. И когда паук появится — медленный, точный, его шаги будут звучать как приговор и как приглашение — Тэхен не сможет сказать наверняка, что победит: отречение или примирение. Важно другое: он выбрал путь, где боль не исключает смысла, а смелость не равна безрассудству. В тишине между взмахами и шагами есть новое дыхание — не свободное от травм, но свободное в выборе быть ранимым. Пускай паук придёт. Пускай будет попытка понять. Бабочка знает: дождаться — это тоже действие, и в этом ожидании уже пробуждается шанс на то, чтобы крылья снова стали инструментом не только полёта, но и свидетеля. Паук — хищник по сути, но хищник не всегда действует по единому закону. Иногда его движения диктует не только голод, но и восхищение. Паутина — не простая пасть; это диалог нитей, резонанс голосов: одна нить тянется от страха, другая — от желания защитить; каждая перекрёстная петля — это компромисс, каждая точка пересечения — момент решения. Иногда тот, кто охотится, внезапно прикован к собственному творению: его правила становятся его же оковами. Иногда же пойманный вдруг открывает в себе силу, превращая плен в трон, потому что власть — это не только умение держать, но и умение быть увиденным. Тэхен — крошечный король боли и надежды, который предпочёл не бежать, а наблюдать. Юнги, шагая по своим нитям, может быть мыслит себя плетущим спасение, но каждое его движение подпитывается и собственной потребностью. И эта нужда способна сделать его рабом собственной желаний.  Драма здесь не в выявлении врага, а в осознании того, что роли постоянно меняются. Желание — вот самая двусмысленная нить. Оно тянет и Тэхена, и Юнги; оно делает их действия не просто реакцией на друг друга, а попыткой заполнить пустоту, выстроить дом на зыбкой опоре. Может статься, что в этом молчаливом состязании победит не один, а оба — не потому, что один подчинил другого, а потому, что оба научились видеть себя сквозь взгляды другого. В любом случае исход остаётся неопределённым — и в этой неопределённости, в этом напряжённом ожидании, и живёт самый глубокий смысл: способность быть ранимым как путь к возможной свободе. Король, который помнит своё рабство, и раб, который ощутил своё царство. Под нитями есть ещё более тонкое ткание — матрица: не холодная машина из проводов и кодов, а глубинный сценарий, по которому складываются смыслы; набор правил, языка и привычек, которые делают паутину таковой. Матрица формирует рамы. Она — пространство условия, а паутина — его локальная архитектура. Взмах крыла — это импульс, посланный в систему; паутина — интерфейс, где этот импульс встречается с законами. Юнги — паук, но и агент матрицы одновременно. Тэхен попадает в сеть не вне системы, а внутри её языка; его выбор — это баг и патч одновременно: уязвимость как уязвимость коду, признание как комманда, которая может изменить исполнение. И здесь рождается парадокс: матрица обещает порядок, но красота ломает её алгоритмы. Красота — это хаос, настолько выразительный, что меняет приоритеты: то, что было скрытым условием, становится явью; то, что считалось ошибкой, превращается в смысл. Желание заботиться у Юнги не хищно; оно горит таким плотным огнём, что может и сжечь, и согреть одновременно. Эротика здесь — не просто потребность плоти, а язык обмена. Их близость — это акт доверия, в котором каждое прикосновение звучит как команда, а каждый вздох — как подтверждение. Иногда Юнги задерживает взгляд слишком долго; иногда его руки колеблются, словно измеряя цену снисхождения. И в этих паузах рождается желание, которое не может быть куплено ничем иным — только взамен на всё, что Тэхен готов отдать. Ночь лежала тяжёлой ковкой над бетонной коробкой. Юнги перевернул их и оказался над Тэхеном. Его пальцы слегка касались губ, проверяя натяжение, а взгляд измерял не силу, а уязвимость. Тэхен улыбнулся так, будто это было признание вожделения.  Юнги не ответил словами. Он просто стал ближе. Его ладонь была тёплой, как обещание. Они обменялись дыханиями. В этом обмене была отдача и принятие в чистом виде: Тэхен отдавал своё самое уязвимое — воспоминания, следы ласки. Юнги принимал это, потому что только он знал, как обращаться с Тэхеном.  Их роли скользили: корона одной руки падала и находила почву в ладони другой. Это был поцелуй, который был требованием. Он был наглым: не робкий намёк, а прямое утверждение, как если бы код был переписан одним кликом. Поцелуй не обходил стороны матрицы; он перезаписывал её строчку. Он был столь откровенен, что казался почти грубым, но в грубости этой была нежность умелого человека, который знает, куда надавить.  Юнги ответил, не уступая, не покоряясь целиком: его губы приняли, его руки обвили — то чтобы держать, то чтобы направлять. Между ними не было силы, которая бы полностью подчинила другую; была синхронизация — шаги в одном темпе, где отдача одного становилась властью другого. Дыхание участилось.  Когда они оторвались, мир был уже другим.  Поцелуй, на который они решились, был самым пошлым и откровенным признанием их власти друг над другом: в нём было всё сплавлено в одно горячее, честное движение. Так что кто же в сети — Тэхен или Юнги?

🕷️🕷️🕷️

Может, ты определение безумия? 

Или это про меня? 

Наверное, это здорово

Любить того, кто позволяет разбить себе сердце дважды.

Break my heart again, Finneas

🕷️🕷️🕷️