Затишье.

      Ночь. Светло-серые облака медленно плыли по тёмному небу, укрывая собой звёзды и порой пряча от людских глаз луну, словно не желая, чтобы кто-то любовался на неё. Тихий стрекот сверчков наполнял округу хоть какой-то жизнью, воссоздавая чувство единения с природой, что могло нахлынуть на невольного ночного гуляку или же на человека, что просто вышел на ночную прогулку, дабы отдохнуть от дневной суеты и окружающих его людей. Однако тут, в отдалении от города, практически в лесу, куда крайне сложно было дойти пешком, расположился большой частный домишка. Бледный свет луны кинул свой взор на двор, выхватывая из темноты чёрную машину, которая неприметно стояла левее въезда. В доме было темно, казалось, что там нет абсолютно никого или все его обитатели уже мирно спят, но это было далеко не так: сквозь большое панорамное незашторенное окно тускло выглядывал синеватый свет от монитора компьютера. Чутка прикрытые зелёные глаза, что из-за падающего на них света казались чёрными, устало следили за линией загрузки, которая, словно специально пытаясь удержать измученного парня на месте, ползла до безумия медленно. Закатив глаза, журналист откинулся на спинку стула, что издала едва слышимый протестующий хрип и тут же замолкла, словно пытаясь соблюдать возникшую тишину. А эту тишину было ради чего хранить.       На большой кровати, что располагалась как раз за спиной сидящего на компьютерном кресле парня, развалившись по всей её ширине, спал другой парень, который даже не удосужился снять свою уличную одежду. Однако Линч и не думал осуждать его — дело, с которого они только что вернулись, было изнурительным, а Джон, что всю дорогу не смел смыкать глаз, поскольку сидел за рулём машины, невероятно утомился, а потому, стоило парням вернуться в дом журналиста и пересечь порог, писатель сразу поскакал в спальню и на секунду прилёг, моментально заснув. Ситуация, произошедшая с парнями недавно, была удручающей: снова смерти, снова руки, обагренные кровью, и тяжкий груз бремени, что ложился на плечи огромными камнями, тянущими к земле, после каждой отнятой жизни. Но дело от этого не становилось менее интересным — множество злыдней, взявшихся из ниоткуда и полностью оккупировавших небольшое поселение.        Вся эта ситуация вызывала недоумение, ведь в книге Болтона говорилось о том, что этих существ почти не осталось или они все вымерли, а тут — целое сборище, сведшее с ума всех жителей. Всё это наводило на определённые мысли. Размышления о фиолетовой земле, которая пусть пока и была лишь чем-то эфемерным, маячащим на горизонте, но уже плотно въедалась в черепушку Линча, пуская там корни и словно порабощая его, делая своим заложником, что трясся при малейшем колыхании ветерка. Собственное бессилие, незнание того, что послужило катализатором для всего произошедшего, — всё это медленно пожирало изнутри, как червь, как паразит, проникший извне и пытающий изменить внутренний мир Егора в свою пользу.        Из лихорадочного потока мыслей, что окутывали сознание журналиста, его вырвал звук уведомления о том, что перенос файлов с камеры на компьютер был успешным. Мысленно поблагодарив самого себя за то, что он всегда убавляет звук уведомлений, Линч повернулся на кресле в сторону Джона.        *Что ж, видимо, моя кровать занята на эту ночь.* — беглый взгляд проскользил по телу писателя, лежащего поперёк кровати, и на лице, против воли, мелькнула слабая улыбка. — *Пускай отдыхает... Пускай. Он ведь всё ещё не восстановился после укуса...*       Вспоминать об этом было неприятно. Оба парня словно пытались опустить эту тему, сделать вид, что ничего такого страшного не произошло и всё хорошо, но подсознательно понимали, что это далеко не так: как бы Линч ни пытался подавить в себе это, он всё равно пытался уберечь своего приятеля от смерти, готовый подставиться под любой удар вместо него. Слова, произнесённые Болтоном уже достаточно давно, продолжали мрачно нависать, но теперь не только над Джоном, а ещё и над Егором, который порой испытывал странные приступы беспокойства, мешающие ему заснуть, и, терзаемый бесконечным волнением и переживанием за писателя, звал того к себе на ночь, вместе провести день, прогуляться куда-то и множество иных поводов, лишь бы тот был в поле зрения. Прикрыв глаза рукой, журналист развернулся обратно к своему компьютеру, ещё раз убеждаясь, что все файлы на месте. Отточенными движениями Линч нажал на кнопку выключения, медленно и тихо поднимаясь с кресла, стараясь не разбудить Джона.       Покинув пределы своей комнаты и оставив за своей спиной единственный источник света в виде панорамного окна, журналист на ощупь прошёл по погруженному во тьму коридорчику, направляясь к кухне. Там тоже было достаточно большое окно, через которое слабо пробивался свет луны. Тяжело выдохнув через нос, парень, ловко обогнув диван и даже не ударившись ни о какую тумбочку, подошёл к окну, отдёргивая штору и позволяя чуть большему количеству света проникнуть в комнату. С минуту полюбовавшись ночными видами и медленно плывущими по небу звёздами, Линч подошёл к дивану, падая на него и, поворочавшись некоторое время, перевернулся на живот, смотря в сторону улицы. По какой-то причине ему спать не хотелось от слова совсем, пусть он и устал на деле, ровно как и Джон.        Тишину, что окружила всё пространство вокруг, можно было назвать умиротворённой. Давно Егор не ощущал себя так спокойно, комфортно и так правильно. Прикрыв глаза, парень начал ровно дышать, погружаясь в некое медитативное состояние, подарившее ему чувство единения с собой. В груди медленно разливалось тепло, что согревало всё тело и вызывало лёгкое пощипывание в конечностях, но оно не доставляло дискомфорт. Пытаясь прикоснуться к себе, прочувствовать себя и это состояние лучше, журналист мысленно потянулся к этому теплу, вот только... Прикосновение не подарило желанного, а обожгло, заставив дёрнуться, словно в судороге, и вынырнуть из того спокойного омута, куда Линч опустил самого себя. Кровь громко грохотала в ушах, отбивая нечто сродни похоронного марша, перед глазами предстал странный образ его собственного друга, Джона, глаза которого горели ярким красным пламенем, как тлеющие угли в камине. Фантомное тёплое дыхание коснулось лица парня, скользнув на шею, а после её пронзила боль, словно клыки писателя всё же достигли своей цели в тот день... В голову начали лезть непрошенные мысли, которые из-за царившей вокруг тишины, что уже не успокаивала, а давила, становились всё громче, заполняя небольшое пространство головы и, словно желая вырваться оттуда, начали биться о стенки черепа изнутри, вызывая едва ли не мигрень. В углах глаз появились крохотные кристаллики слёз, слабо подрагивающие в такт прерывистому дыханию Линча, так и норовясь скатиться по лицу.        Красные угольки, ярко поблёскивавшие своей опасностью и отдавая смертью, что витала в воздухе, постепенно сменились на что-то иное, но вызывающее всё такое же беспокойство. Плавно перетекая, кровавые цвета слились воедино, начав отливать медью и тьмой. Теперь перед глазами предстал вовсе не новообращённый в вампира Джон, глядящий на него из клетки голодным и одновременно молящим взглядом, а он сам, чуть хмурящийся и мрачно поблёскивающий своими карими глазами. Воспоминания, что Линч упорно пытался похоронить в своей голове, как были похоронены все те больные, являющиеся лишь неудачными опытами для Лэмбтона и его людей. Иногда, по ночам, перед глазами возникали все те ужасы: галлюцинации, Элайджа, таблетки, панические атаки, Лэмбтон и Он. Как-то так вышло, что он сам себе внушал куда больший ужас, нежели это делал Лэмбтон, ведь людям зачастую страшнее всего столкнуться с самими собой... С правдой о самих се—...        — Линч? — хрипловатый, чуть писклявый голос раздался за спиной Егора, заставив его подскочить и испуганно обернуться, вглядываясь в темноту коридора, откуда и доносился голос. — Мне... Мне не спится.       Медленно вынырнувший из темноты Джон, шаркая ногами и покачиваясь, подошёл к перепуганному и загнанно дышащему журналисту, усаживаясь на край дивана, что так любезно освободил для него последний. Возникла неловкая, по крайней мере для самого зеленоглазого, тишина, что затягивалась, даря странное ощущение неправильности, нереальности происходящего. Слабо поблёскивающие глаза, выглядящие как лабрадорит, тяжело посмотрели на Линча, заставив его нервно сглотнуть и отвести взгляд. Нет, он точно видел, что это Джон: уличная, местами помятая одежда, голос, внешний вид, да и в целом — это точно был его друг, вот только с его приходом комнату словно окутала некая аура. На само сознание Егора легла пелена, которая пыталась заглушить вопли об опасности, но они всё равно прорывались, бешено ударяясь о черепушку и заставляя поморщиться. Кинув быстрый взгляд в сторону, Линч столкнулся с пристальным взором в ответ, невольно вздрагивая и пытаясь успокоить себя, попытался выдержать чужой взгляд.        — Знаешь, Линч... — голос Джона разбил возникшую тишину, осколки которой рассыпались по комнате, находя отзвук своего падения в сознании журналиста и сливаясь с чужеродным голосом, изливающимся изо рта писателя. — А ведь ты обещал своему другу, что никаких больше секретов.       Нет. Это был не он, не его друг. Тело, сидящее напротив, накренилось вбок, как старая постройка, а после начало буквально разваливаться на глазах: медленно слезала кожа с лица, стекая словно воск, оголяя покрытые надкостницей мраморные кости. Тонкая сеть кровеносных сосудов и нервов уродливо подёргивалась, пульсируя и двигаясь, словно она была живой, настоящей. Стекающая кожа затронула одежду, втягивая её в густое месиво, смешивающее в себе телесные цвета, разбавляемые розоватой примесью крови и чем-то, имеющим гнойно-жёлтый оттенок. На лице Линча мелькнуло отвращение, и он, отшатнувшись в дальний угол дивана, ощутил, что его парализовало, практически прибив к месту, в то время как существо перед ним медленно продолжало свою трансформацию и, избавившись от кожи, что осталась лужицей и ошмётками лежать под ногами, затрагивая диван, начало вылезать из «костяной оболочки». Кости, издавая ужасающие трески и звук разрывающихся тканей, начали медленно расходиться в стороны, обнажая таящееся под ним нечто. Надкостница трещала по швам, разрываясь и повреждая сосуды, изливала кровь на все поверхности вокруг, начиная источать запах сырого мяса и металла, что впивался в нос и неприятно оседал на языке, перекрывая доступ к воздуху от кома отвращения, вставшего в горле.        Из рваной трещины на черепе показались чьи-то бледные пальцы, чтобы уже в следующее мгновение комнату заполнил отвратительный хруст, больно отдавшийся в челюсти. Егор даже не заметил, как зажмурился, сжавшись, как маленький мальчик, что смотрит фильм ужасов и пытается спрятаться от страшного момента, уйдя из той ужасной реальности, преподнесённой режиссёром на блюдечке, но это был не его случай. Он уже был в реальности. Тишина, возникшая после триумфального появления кого-то из оболочки Джона, затягивалась и не прерывалась ничем, за исключением рванного дыхания самого Линча и его же мелких потрясываний от стресса, разносившихся по комнате тихим шорохом одежды. Собрав волю в кулак, готовый ко всему журналист открыл глаза, лицом к лицу сталкиваясь с самим собой.       Испуганные глаза, отливавшие зеленью, столкнулись с тёмной, засасывающей бездной, которая вцепилась в него, не желая отпускать. Казалось, что его альтер-эго даже не дышит, просто замерев в своей странной позе, подсев максимально близко к Егору и придвинув своё лицо к нему. Парень боялся моргнуть, отвести взгляд и даже шелохнуться в сторону, ведь не знал, чего ему ожидать. Перед ним не было ощущения тепла, лишь чувство некоей пустоты и холодка, что окутывал пространство вокруг них двоих. Линч не знал, как он смог упустить этот момент, но в один миг его галлюцинация подалась вперёд, заваливая первого на диван и падая следом. Дёрнувшийся от неожиданности журналист хотел вскрикнуть, возмутиться в конце концов, но рука альтер-эго легла на его рот, оборвав все планы. Тяжесть чужого тела давила на бёдра, а присутствие кого-то постороннего — давило на психику.        — Хочешь своими криками разбудить своего дружка? — практически прошипела галлюцинация в лицо зеленоглазого, склонившись к нему непозволительно близко и глядя уничижающим взглядом. — А как ты, «герой», объяснишь ему всё это? «Ой, не переживай, Джон. У меня просто незначительные галлюцинации. А ещё я лжец. Давая тебе клятву, я сжимал пальцы за спиной, ведь я такой герой!»       По окончанию фразы наступила тишина. Казалось, что для полноты ситуации не хватает лишь закадрового смеха или звука заевшей пластинки, как это бывает в дешёвых комедиях, которые изредка крутили по телевизору, но всё происходящее не казалось Егору комедией. Скорее, это была трагедия с примесью ужаса. Приподнявшись на локтях и ощутив, как рука галлюцинации покинула его рот, Линч позволил себе нервно выдохнуть, облизывая пересохшие губы и поднимая глаза на сидящего на нём человека... Не совсем человека. Журналист не знал, как охарактеризовать то, что сейчас было рядом с ним. Парни смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь что-то прочесть в них, хотя это больше относилось к альтер-эго, в то время как зеленоглазый размышлял о том, чего может хотеть другой. Затянувшееся молчание вскоре было разбавлено низким голосом галлюцинации, что склонилась к лицу Линча, шепча практически в его губы...

***

      Тонкие пальцы впивались в обивку дивана, сжимая её до побеления, пока само тело раскачивалось вперёд и назад, а губы были плотно сжаты и лишь изредка приоткрывались для очередного вдоха-стона, чтобы уже в следующее мгновение вновь быть сжатыми или прикушенными до крови. Удивительно, но на, казалось бы, небольшом диванчике было достаточно много места, чтобы стоять на коленях с раздвинутыми ногами и поднятыми бёдрами. Линч жадно хватал ртом воздух, прогибаясь в пояснице как под давлением чужой, прохладной конечности, так и из-за собственных желаний, силясь подарить и, соответственно, получить больше. Короткие ногти на руках галлюцинации больно впивались в чувствительную кожу бёдер, но это не волновало ни одного из участников процесса: один безжалостно вбивался, двигаясь в неустанном темпе, в то время как второй принимал всё это с явным, ничем не скрытым удовольствием, подмахивая бёдрами в такт движениям.       Шлепки плоти о плоть наполнили комнату, но так и не сумев перебить сдавленное мычание и всхлипы удовольствия, издаваемые звонким и громким Линчем, а также низкие стоны, раздающиеся со стороны его альтер-эго — Глинча. Цепкие пальцы одной из рук галлюцинации скользнули вверх по телу, зарываясь в волосы журналиста и оттягивая его голову вверх и назад, не позволяя тому столь легко заглушать звуки, что он издавал. Теперь Егору приходилось не просто сжимать губы, а натурально их кусать, разрывая едва ли не в мясо, лишь бы не издать ни единого громкого звука, что разбудит спящего в соседней комнате Джона.        Секс не был нежным, вовсе нет. Каждое движение Глинча было пропитано жестокостью, злобой, попыткой унизить и показать свою доминирующую позицию как над чужим телом, так и над разумом. Склонив голову к плечу Линча, альтер-эго впилось в него зубами, не прокусывая кожу, но оставляя целый ряд больнючих ощущений. Покалывание пронеслось взрывной волной вниз по позвоночнику, отдав в член самого журналиста, отчего тот слабо дёрнулся, изливая из себя небольшие капельки прозрачного предэякулята.        — Как жаль, что тут нет твоей камеры, да, Линч? ~ — прошептал на ухо нижнему парню Глинч, облизывая место укуса и оставляя новый, на месте перехода шеи в плечо. — Интересно было бы посмотреть со стороны на то, чем ты занимаешься с пустотой. Или на самого себя. Тебе же нравится видеть себя, да?       Волосы в очередной раз больно оттянули назад, заставляя зелёные глаза, наполненные слёзками от удовольствия, встретиться с тёмными омутами, отражающими сталь и насмешку над чужим жалким положением. Глинч не останавливал своих толчков ни на секунду, словно отдавая всего себя этому делу. Линчу казалось, что его галлюцинация пыталась слиться с ним воедино таким образом. В теле вновь начало подниматься то чувство удовлетворённости, что журналист испытывал минут тридцать назад, когда лежал и разглядывал звёздное небо.        Забыв про свою «обязанность» в виде сдерживания стонов, Егор вскоре получил сильный шлепок по ягодице, который эхом разнёсся по всему пространству кухни и, возможно, вышел за её пределы, но вроде всё было тихо. Возобновившиеся толчки мешали думать, а рука Глинча, что плавно сползла с волос на рот, мешала выражать то, что чувствовал Линч. Именно из-за этого делать это принялось его тело: лихорадочная дрожь пробежалась по каждому суставу, мурашки покрыли кожу, вызывая ещё большую дрожь. Глаза журналиста закатывались от удовольствия, и тот близился к финальному пику наслаждения, куда, судя по всему, стремилось и его альтер-эго. Толчки стали не такими быстрыми. Они углублялись, становясь более отрывистыми, резкими, вынуждая зеленоглазого едва ли не кричать в руку Глинчу от наслаждения, что он дарил.       Кульминация достигла парней одновременно: громкий стон наслаждения, раздавшийся со стороны Глинча, а также заглушенный ладонью первого крик удовольствия и задыхающиеся звуки от Егора. Всё тело журналиста трясло, словно в приступе, он сам, казалось, был готов расплыться лужицей в чужих руках, но ему этого не позволили, резко выйдя, заставив колечко мышц судорожно сжиматься в попытках вытолкнуть перламутровую сперму из себя или, наоборот, жаждя наполнения. Не успел в себя прийти измученный парень, его перевернули с живота на спину, вновь над ним нависая и глядя сверху вниз. На лице Глинча расплылась до неприличного довольная, отдающая безумием улыбка, и в мгновение ока он впился своими губами в искусанные и кровоточащие губы Линча, больно сминая их в поцелуе, пытаясь прикусить сильнее, чтобы причинить ещё больше боли.

Кажется, они ещё не закончили...

***

      Радостно вскочив с кровати, парень, кожа которого была чуть более бледной, чем у нормальных людей, поправил свои кудрявые волосы, пытаясь придать им более приличную форму. Смотря в окно, с удовольствием купаясь в солнечных лучах, слабо поблёскивающих на коже, писатель ярко улыбнулся, прикрывая глаза. Всё же в разы приятнее, когда ты можешь греться на солнышке, а не вопить от боли, когда лучи небесного светила прожигают твою кожу, оставляя ужасающие ожоги. Потянувшись до приятного, ласкающего слух хруста в спине, Джон вышел из спальни Линча и, предварительно умывшись, радостно пошёл в сторону кухни. Идя по плохо освещённому коридору, едва ли не пританцовывая от какого-то странного чувства внутренней радости, паренёк зашёл на кухню, ожидая увидеть сидящего, возможно, бодрого журналиста, который мог бы что-то читать или смотреть телевизор, но никак не спящего и измотанного.        Замедлив шаг, практически крадясь, писатель подошёл к своему другу, обеспокоенно на него глядя. Казалось, что мешки под глазами Егора только увеличились, лицо было бледнеющим, а вид губ вызывал ужас в глубине души — казалось, что на Линча ночью что-то напало, зверски искусав и разорвав его губы до мяса, оставив лишь подсохшую кровь, что, должно быть, неприятной корочкой застыла возле рта. Журналист был укрыт чуть выше плеч, а сам лежал на животе, что было для него вообще нехарактерным! Вот что-что, а факт того, что зеленоглазый всегда спал на спине или на боку, Джон знал наверняка и неоднократно наблюдал за этим. Сквозь сон парень дёрнул плечом, издав тихий стон боли, словно ему что-то доставляло дискомфорт, и, движимый чистым любопытством и благими побуждениями, писатель приспустил плед ниже, опуская до уровня поясницы и едва ли не отшатываясь.       — Твою мать, Линч... — ошарашенно прошептал Джон, вглядываясь в лицо спящего Егора, который, судя по всему, собирался просыпаться не скоро, и переводя взгляд на оголённую верхнюю часть тела, покрытую ужасного вида укусами и засосами. — Какого хрена с тобой произошло?...