Алтарь из плоти

Зеркало, занимавшее всю стену их спальни от пола до потолка, было не предметом интерьера, а безжалостным, всевидящим оком, холодным божеством, перед которым Хару собирался принести свою самую драгоценную, самую сокровенную жертву. Оно отражало комнату, утопающую в густых, бархатных сумерках, где единственным источником света были тяжелые, оплывшие свечи, расставленные на полу, и их дрожащее, живое пламя выхватывало из мрака лишь два силуэта, превращая все остальное в театр теней. В этом отраженном, зазеркальном мире, который казался куда более реальным и значимым, чем сама комната, Руи стоял на коленях на толстом, мягком ковре. Его нагота, лишенная привычной защиты одежды, была не пошлой, а почти литургической, — кожа его, бледная и гладкая, как отполированный веками мрамор, казалось, впитывала и преумножала слабый свет, сияя изнутри какой-то неземной, почти фосфоресцирующей чистотой. Он стоял на коленях не по принуждению. Этот жест был его собственным, безмолвным подношением, первым аккордом в той запретной симфонии, которую они собирались исполнить. Хару стоял позади него, полностью одетый, и его темная фигура в отражении была похожа на фигуру верховного жреца, готовящегося к таинству. Он молчал, но его молчание было плотнее и тяжелее любого крика; оно было наполнено такой концентрированной, почти животной одержимостью, что, казалось, само по себе могло согнуть колени и заставить подчиниться. Он смотрел не на самого Руи, а на его отражение, и этот взгляд был актом обладания, медленным, садистским препарированием, в котором он, не касаясь, раздевал своего возлюбленного до самой души, до самого последнего, самого уязвимого нерва. Он смотрел на эту покорную, склоненную фигуру, и в его груди поднималась волна темного, собственнического триумфа, такого горячего и густого, что он почти задыхался от него. Эта особенность тела Руи, эта анатомическая аномалия, которая для всего остального мира была бы уродством, ошибкой природы, для Хару стала его личным Граалем, его единственной, истинной религией. Мысль о том, что этот мальчик, этот прекрасный, изящный юноша, носит в себе такую тайну, такую сокровенную, женскую суть, сводила его с ума. Это превращало его не просто в любовника, а в единственного хранителя чуда, в единственного, кто был допущен в это святилище. И жажда обладать этим чудом, заполнить его собой, оставить в нем свой след, стала для него не просто желанием, а смыслом существования, тем самым первобытным, несокрушимым инстинктом, что заставляет самцов метить свою территорию, а богов — требовать кровавых жертв. Он медленно, почти ритуально, опустился на колени позади Руи, но не коснулся его. Он приблизился к его уху, и его дыхание, горячее и прерывистое, было единственным, что нарушало мертвую тишину комнаты.   — Посмотри на себя, — прошептал он, и его голос, низкий и хриплый, был не просьбой, а гипнотическим приказом, проникающим под кожу. — Посмотри в зеркало и скажи мне, что ты видишь. Руи, вздрогнув, медленно поднял голову. Его глаза, огромные, темные, полные влаги и страха, встретились в зеркале со взглядом Хару, который смотрел на него из-за его плеча.   — Я… я не знаю… — пролепетал он, и его собственный голос показался ему чужим.   — Я скажу тебе, что я вижу, — продолжил Хару, и его рука наконец-то коснулась обнаженной кожи Руи, медленно, почти невесомо, оглаживая плечо, спускаясь по спине, очерчивая каждый позвонок. — Я вижу алтарь. Самый совершенный алтарь, когда-либо созданный богами или людьми. Я вижу сосуд, предназначенный только для меня. И сегодня я научу тебя поклоняться ему так же, как поклоняюсь я. С этими словами его рука, продолжая свое гипнотическое путешествие, скользнула ниже, к бедрам, и он, раздвинув их, заставил Руи опуститься на пятки, полностью раскрывая перед его собственным, испуганным взором в зеркале ту самую, самую сокровенную часть его тела. Ту нежную, розовую, влажную тайну, что делала его уникальным, что делала его его. Хару наклонился и коснулся губами его плеча, а его пальцы, длинные и изящные, начали свой собственный, медленный, исследовательский путь, приближаясь к центру его вселенной, к влажному, трепещущему входу в его личный, запретный рай. Наконец его пальцы коснулись кожи — неторопливые, исследующие, словно принадлежащие не человеку, а самой вечности, решившей впервые прикоснуться к своему самому совершенному творению. Это касание было подобно первому удару по клавише доселе безмолвного, божественного инструмента, и звук, который оно родило, был не слышен уху, но сотряс все существо Руи до самого основания. Рука Хару не искала очевидных путей к наслаждению; она была рукой создателя, проверяющего чистоту строя своего творения, она скользила по натянутой, как струна, коже спины, очерчивала хрупкую дугу позвоночника и спускалась к пояснице, где под тонкой вуалью плоти бился живой, трепещущий ритм. Каждое движение было не прелюдией к страсти, а самой страстью, воплощенной в благоговейном, почти литургическом изучении. Руи, припавший лбом к холодному, беспристрастному стеклу зеркала, воспринимал эти прикосновения как серию точных, выверенных ударов по его нервной системе, заставляя его тело отзываться помимо воли. Его отражение, расплывающееся в подступающей влаге, отвечало на эту безмолвную музыку дрожью, что пробегала по коже, напряжением мышц, проступивших под ней, и приоткрытыми в беззвучной мольбе губами, жаждущими произнести имя своего мучителя и бога. — Смотри, — снова прошептал Хару, и его голос, лишенный всякого приказа, теперь был голосом гипнотизера, ведущего свою жертву в самые глубокие, самые темные уголки ее собственного сознания. — Не отворачивайся от своего чуда. Посмотри, как твое тело откликается, как оно поет под моими пальцами. Оно ждало этого. Всю свою недолгую, целомудренную жизнь оно ждало именно этих касаний. И Руи, подчиняясь этому тихому, вкрадчивому голосу, заставил себя посмотреть. И он увидел не стыд, не уродство, а странную, темную, завораживающую красоту. Он увидел в зеркале произведение искусства: свое собственное, трепещущее от возбуждения тело, и над ним — склоненное, сосредоточенное лицо мастера, творящего этот шедевр. Он видел, как рука Хару, завершив свое путешествие по его спине, медленно, с почти мучительной неспешностью, опускается ниже, скользит между его бедер, и как его собственное тело, предав его окончательно, подается навстречу этому движению, раскрываясь, предлагая себя. Когда рука Хару, словно жрец, завершила свое священнодействие, его пальцы опустились на самую сердцевину трепещущей тайны. Это прикосновение было не просто контактом, а ключом, который отпер замок в самые глубокие уголки существа Руи: оно стало ударом камертона, заставившим завибрировать каждую, даже самую потаенную струну в его теле, рождая низкий, гулкий, прежде неслыханный звук чистого, незамутненного желания. Юноша вздрогнул, и это непроизвольное движение, исполненное животной грации, отразилось в огромном зеркале, вынуждая его наблюдать за собственной капитуляцией. Он видел, как его тело, преданное внутреннему зову, оживает: по спине пробегала волна мурашек, мышцы на бедрах напрягались и очерчивались, и эта картина, столь откровенная и одновременно постыдная, была для него и величайшим унижением, и кульминацией высшего восторга. Он был объектом, выставленным на обозрение, но выставленным для безмолвного поклонения, и это знание пьянило его сильнее любого вина. Хару, продолжая шептать ему на ухо слова, похожие одновременно и на молитву, и на грязное заклинание, начал свое исследование, и его пальцы, двигаясь с почти научной, безжалостной методичностью, принялись за целенаправленную деконструкцию личности Руи через абсолютное, тотальное удовольствие. Он не стал сразу вторгаться, нет; сначала он лишь очерчивал, дразнил, его подушечки скользили по нежной коже внутренней стороны бедер, поднимаясь все выше, заставляя юношу дрожать в агонии ожидания, а затем, когда тот был уже на самом пределе, он наконец коснулся лепестков его вульвы. Он нежно, почти невесомо, поглаживал их, и Руи, увидев в зеркале, как его собственное сокровенное естество ласкает чужая рука, издал тихий, сдавленный всхлип. Это зрелище было запредельным, невозможным, оно разрушало все его представления о себе, о мире, о телесности. Хару, чувствуя его дрожь, начал действовать смелее: он раздвинул половые губы, обнажая влажный, розовый, трепещущий вход в его тайну, и, найдя крошечную, твердеющую жемчужину клитора, начал свою пытку. Он не просто терзал его, нет; он играл на нем, как на струне, меняя ритм, давление, то лаская почти невесомо, то сжимая с такой острой, внезапной силой, что из груди Руи вырывались короткие, судорожные вскрики. И Руи, прижатый к зеркалу, запертый в этой комнате наедине со своим отражением и своим мучителем-божеством, начал распадаться на части. Волна чистого, незамутненного, животного удовольствия поднималась в нем, смывая остатки мыслей, остатки стыда, остатки личности, и он уже не понимал, где кончается его тело и начинается отражение, где боль переходит в экстаз, а унижение — в высшую форму поклонения. В тот момент, когда он был уже на самом краю, готовый взорваться от этого невыносимого, сладкого напряжения, Хару изменил свою ласку. Он прекратил свою игру с его клитором и, вместо этого, медленно, с неумолимой настойчивостью, приставил кончик одного пальца к тугому, сжимающемуся входу в его вагину. Он не протолкнул его внутрь. Он просто давил, испытывая, дразня, заставляя девственную плоть привыкнуть к ощущению чужого вторжения. Руи заскулил, инстинктивно пытаясь сжать бедра, но рука Хару на его талии не позволила этого сделать. А затем, так же медленно, миллиметр за мучительным миллиметром, палец начал входить в него. Руи вскрикнул, и этот крик был смесью острой, режущей боли и почти религиозного восторга. Ощущение наполненности, вторжения, обладания было настолько ошеломляющим, что он на мгновение потерял зрение, и мир перед его глазами взорвался мириадами цветных вспышек. Хару, не останавливаясь, добавил второй палец, и его движения внутри стали медленными, глубокими, он не просто доставлял удовольствие — он изучал, он присваивал, он клеймил его изнутри, его пальцы двигались уверенно и точно, находя и безжалостно стимулируя те нервные окончания, о существовании которых Руи даже не подозревал. А затем, так же медленно, он вывел свои пальцы наружу и, прежде чем Руи успел осознать, что происходит, поднес их к его лицу, к его приоткрытым, задыхающимся губам. — Попробуй, — прошептал он. — Попробуй на вкус свое собственное совершенство. И Руи, подчиняясь, как во сне, коснулся языком кончиков его пальцев, ощущая свой собственный, соленый, мускусный, пьянящий вкус. И это ощущение — вкус самого себя на пальцах того, кого он боготворил, — стало последней каплей, последней нотой в этой крещендо безумия. Этот вкус, его собственный, но преображенный чужим ртом, стал последней каплей, последним толчком, который обрушил хрупкую плотину его самоконтроля в ревущий, всепоглощающий поток чистого, животного желания. Сознание Руи, до этого момента бывшее лишь пассивным, ошеломленным зрителем, вдруг взорвалось одной-единственной, ослепительной, как вспышка сверхновой, мыслью: «Еще». Ему было мало касаний, мало пальцев, мало этого унизительного и одновременно возносящего до небес поклонения. Он хотел всего. Он хотел быть не просто объектом почитания, а самим святилищем, которое будет заполнено божеством до отказа, до разрыва, до полного забвения. И Хару, чья эмпатия в этот миг была острее любого скальпеля, почувствовал эту безмолвную, отчаянную мольбу. Он медленно убрал пальцы от губ Руи, и юноша, лишившись этого контакта, издал тихий, почти кошачий, жалобный звук. — Ты не закроешь глаза, — прошептал он, и это был единственный приказ. — Ты будешь смотреть. Ты увидишь все. Ты увидишь, как я сделаю тебя своим. Затем он обхватил его бедра, приподнимая и направляя, и Руи почувствовал, как головка его члена, горячая, твердая и скользкая, упирается в самый центр его существа. Он замер, его тело превратилось в один натянутый до предела нерв, и все его сознание сфокусировалось на этой одной-единственной точке, где миры соприкасались. А затем Хару начал медленно, с нечеловеческим, почти садистским терпением, входить в него. И для Руи не было больше ни комнаты, ни свечей, ни зеркала. Было лишь это — ощущение того, как его тесное, нетронутое естество, его сокровенная, постыдная и прекрасная вагина, сначала сопротивлялась, а затем, поддавшись этой неумолимой, но странно нежной силе, начала медленно, мучительно, миллиметр за миллиметром, принимать в себя эту горячую, твердую, чужеродную плоть, которая с каждой секундой становилась все более своей, все более необходимой. Боль была острой, почти кристальной, она вспыхнула на мгновение, заставив его выгнуться и вцепиться пальцами в простыни, но она тут же утонула, растворилась в куда более могущественном, всепоглощающем ощущении — в чувстве абсолютной, немыслимой наполненности. Он никогда не думал, никогда не мог себе представить, что внутри него есть такая пустота, и что эта пустота так отчаянно жаждала быть заполненной. Он чувствовал, как его растягивают изнутри, как плоть его любовника движется в нем, и это было не вторжением, а возвращением домой, слиянием двух разделенных частей одного целого. Он смотрел в зеркало и видел их — единый, дышащий, пульсирующий механизм, прекрасный в своей греховности. Он видел свое лицо, искаженное гримасой, в которой страдание было неотличимо от высшего блаженства. И когда Хару, войдя в него до самого основания, замер, давая ему привыкнуть, и начал медленно, почти незаметно, двигаться, Руи понял, что это и есть то самое чувство, ради которого стоило родиться и ради которого не страшно было умереть. Это было хорошо. Это было невыносимо, запредельно, физически хорошо. Та пауза, которую Хару позволил им обоим, была не передышкой, а моментом калибровки, тем коротким, звенящим мгновением тишины, когда оркестр замирает перед тем, как обрушить на слушателя всю мощь крещендо. Он медленно, почти незаметно, начал двигаться снова, и это было уже не исследование, а утверждение, и каждый его толчок, глубокий и размеренный, был слогом в том новом, первобытном языке, на котором их тела теперь говорили друг с другом. Боль, та острая, режущая грань, что отделяла Руи от наслаждения, истаяла, растворилась в поднимающемся из самых недр его существа жаре, и на смену ей пришло нечто иное — пульсирующее, живое, почти разумное удовольствие. Он чувствовал, как его собственное тело, его унизительная и прекрасная тайна, откликается на это вторжение с какой-то отчаянной, благодарной жадностью; он ощущал, как горячее, пульсирующее влагалище, о существовании которого он так долго пытался забыть, теперь живет своей собственной, отдельной жизнью, как его влажные, упругие стенки обволакивают, сжимают, ласкают чужую плоть, пытаясь вобрать ее в себя, сделать своей неотъемлемой частью. Хару, почувствовав этот безмолвный, но красноречивый ответ, на мгновение оторвал свой взгляд от их отражения в зеркале и посмотрел вниз, на точку их соединения. И то, что он увидел, заставило его дыхание прерваться. Он видел, как его собственный, твердый, блестящий от смазки член исчезает в трепещущей, раскрывшейся для него плоти, и как красивые, аккуратные, припухшие от возбуждения половые губы Руи движутся в такт его толчкам, обнимая его, скользя по нему, словно живые, шелковые лепестки экзотического, хищного цветка. Это зрелище, такое откровенное, такое первобытное, было для него мощнее любого афродизиака. Он, эстет и коллекционер прекрасного, нашел свой главный шедевр — живой, дышащий, отвечающий ему взаимностью. И осознание этого смело последние остатки его самоконтроля. Его движения стали быстрее, жестче, глубже, и тот медленный, ритуальный танец, который они исполняли, превратился в яростную, почти животную корриду, где не было больше ни ведущего, ни ведомого — лишь два тела, стремящихся к полному, окончательному слиянию. Руи, захлебываясь в этой волне ощущений, потерял всякую связь с реальностью. Он больше не видел зеркала, не чувствовал холода его поверхности, к которой его прижимала рука Хару. Весь его мир сузился до ощущений, до того, как член его любовника, двигаясь внутри, трется о каждую бугристость, о каждую складку, о каждую чувствительную точку его естества, зажигая в нем мириады нервных окончаний, которые вспыхивали и гасли, как звезды в ночном небе. Он откинул голову назад, упираясь затылком в плечо Хару, и из его горла вырывались уже не тихие стоны, а открытые, почти бесстыдные крики, в которых смешались его имя и бессвязные мольбы о том, чтобы это никогда не кончалось. Он чувствовал, как руки Хару, до этого лишь направлявшие его бедра, теперь сжимают их с силой, оставляя на его бледной коже темные, багровые отпечатки — клейма, метки обладания, которые он будет с гордостью носить завтра.   — Я хочу оставить себя в тебе, — прорычал Хару ему в самое ухо, и его голос был голосом зверя, настигшего свою добычу. — Я хочу, чтобы ты был моим. Полностью. Навсегда. Чтобы каждая твоя клетка помнила только меня.   Хару, ощущая, как тугие, горячие стенки влагалища Руи начинают непроизвольно, судорожно сжиматься вокруг его члена, понял, что предел достигнут — и его, и чужой. Он смотрел в зеркало на их общее, единое, монструозно-прекрасное отражение — на два истерзанных наслаждением лица, на сплетение рук и ног, на то, как в неровном, почти агонизирующем свете свечей их мокрые от пота тела блестят, словно высеченные из темного и светлого обсидиана. И в этот миг его захлестнула не просто похоть, а нечто куда более древнее и могущественное: первобытная, почти божественная жажда собственника, желание не просто обладать этим телом, но и оставить в нем свою суть, свою печать, свое семя, которое прорастет в самой его душе и навсегда сделает его частью себя. Он в последний раз посмотрел в отражение глаз Руи — огромных, темных, уже почти бессознательных от подступающего экстаза — и, сделав последний, самый глубокий, сокрушительный толчок, который, казалось, должен был пригвоздить юношу к самой стене, позволил себе рухнуть в эту бездну. Для Руи не было больше ни «до», ни «после». Был лишь этот бесконечный, растянувшийся на вечность миг. Он почувствовал этот последний, глубокий, почти болезненный толчок, который достиг, казалось, самого его сердца, и в то же мгновение ощутил, как внутри него что-то прорвалось. Это не было просто извержением. Это было похоже на то, как в замерзшее, скованное льдом озеро вдруг вливается поток раскаленной, белой лавы. Горячий, густой, пульсирующий поток хлынул в него, заполняя его до краев, и это ощущение было настолько ошеломляющим, настолько всепоглощающим, что его собственное тело, не выдержав этого вторжения, этой полноты, взорвалось ответной, еще более мощной волной оргазма. Мир для него исчез, превратившись в белый, слепящий, ревущий шум. Он вскрикнул, и этот крик, высокий, чистый, лишенный всякой боли или страха, был криком души, достигающей своего апогея и одновременно своего полного уничтожения. Его тело выгнулось дугой, сотрясаясь в глубоких, долгих, почти эпилептических конвульсиях, и он, повиснув в руках Хару, полностью отключился от реальности, погрузившись в теплую, бездумную, молочную пустоту абсолютного блаженства. А затем, так же медленно, как и начался, шторм утих. Первым, что вернулось к Руи, был звук. Звук их общего, сбитого, хаотичного дыхания в оглушительной тишине комнаты. Затем — ощущения. Ощущение тяжелого, расслабленного тела Хару, все еще прижимающего его к зеркалу; ощущение липкой влаги, покрывающей их обоих; и новое, странное, ни с чем не сравнимое чувство — чувство теплой, тяжелой полноты глубоко внутри, словно его наполнили не просто семенем, а жидким, расплавленным солнцем. Он медленно открыл глаза и посмотрел в зеркало, которое теперь было почти полностью затуманено их общим, горячим дыханием. Сквозь эту молочную пелену он видел лишь размытые, почти акварельные очертания их все еще соединенных, обмякших тел. Ритуал был завершен. Жертва была принесена. И алтарь, и жрец, и божество — все они стали одним целым.   Хару не вышел из него сразу. Он замер, опустив голову на плечо Руи, и, казалось, пытался запомнить, впечатать в каждую клетку своей памяти это ощущение — ощущение абсолютной полноты, завершенности, того, как его плоть покоится в горячем, пульсирующем влагалище, которое так идеально, так невозможно подходило ему. Он вдыхал запах волос Руи, запах их общей, разгоряченной кожи, и в этот миг он был не завоевателем, а паломником, достигшим своей единственной, вожделенной святыни. Прошла, казалось, вечность, прежде чем он медленно, почти неохотно, начал отстраняться. Он вышел из тела Руи с тихим, влажным, почти непристойным звуком, и юноша, лишившись этой опоры, этой наполненности, издал тихий, разочарованный стон. — Смотри, — прошептал Хару, и его голос, хриплый и усталый, был наполнен новой, темной, торжествующей нежностью. Он заставил Руи снова поднять глаза и посмотреть в зеркало. И Руи увидел. Он увидел свое отражение — раскрасневшееся, со следами слез и наслаждения на щеках, с растрепанными, влажными волосами. Он увидел свои бедра, на внутренней стороне которых алели багровые следы от пальцев Хару. И он увидел то, что стало для него самым главным, самым завораживающим зрелищем. Он увидел, как из его припухших, все еще трепещущих половых губ медленно, густой жемчужной каплей, начинает вытекать семя Хару. Оно стекало по его коже, белое на бледном, и эта картина была не грязной, не постыдной. Она была произведением искусства. Актом творения. Неопровержимым, физическим доказательством того, что только что произошло, того, что они создали вместе. Они смотрели на это вдвоем, завороженные, и в этом их общем, безмолвном созерцании было больше интимности, чем в самом акте. Хару медленно, почти благоговейно, протянул руку и кончиком пальца подцепил одну из этих густых, стекающих капель. Он поднес палец к губам Руи. — Наш вкус, — прошептал он. Этот вкус, его собственный, но преображенный чужой алхимией, стал последней каплей, последним толчком, который обрушил хрупкую плотину его самоконтроля в ревущий, всепоглощающий поток чистого, животного желания. Руи, не колеблясь ни на мгновение, подался вперед и с почти благоговейной жадностью слизал с пальцев Хару эту соленую, мускусную каплю, принимая в себя последнее, окончательное причастие их общей, запретной веры. Он смотрел в глаза Хару, пока делал это, и видел, как в темной глубине его зрачков вспыхивает и гаснет что-то дикое, первобытное, — удовлетворение хищника, который не просто поймал, но и заставил свою жертву полюбить вкус ее собственной крови. Этот безмолвный акт абсолютного подчинения был для Хару более возбуждающим, чем любой крик, более интимным, чем любое проникновение.   И тогда, когда ритуал был завершен, и Руи, обессиленный, дрожащий, все еще стоял перед ним на коленях, Хару понял, что не может, не имеет права оставить его так — на холодном полу, у подножия их импровизированного алтаря. Желание обладать сменилось инстинктом оберегать; жажда завоевателя уступила место почти отеческой потребности укрыть, согреть, защитить свое новообретенное, хрупкое сокровище. Он медленно, с грацией, которая казалась почти невозможной после той бури, что только что сотрясла его тело, поднял Руи на руки. Юноша, не весивший почти ничего, обмяк в его объятиях, уткнувшись лицом ему в шею, и Хару, держа его так, словно нес бесценную, разбитую статую, отнес его на огромную, застеленную темным, прохладным шелком кровать.   Он осторожно положил его на мягкие простыни, но не ушел. Он на мгновение исчез в глубине ванной комнаты и вернулся с небольшой чашей теплой воды и куском мягкой ткани. Он снова опустился на колени, но на этот раз — у кровати, где лежал его возлюбленный. И началось последнее таинство этой ночи — ритуал омовения. Он обмакнул ткань в воду и начал медленно, сантиметр за сантиметром, омывать тело Руи. Это было не просто очищение. Это было изучение, поклонение, утверждение своих прав. Он стирал следы их бурной страсти — пот, смазку, свое собственное, уже начавшее подсыхать семя, — и каждое его прикосновение было наполнено такой бережной, такой собственнической нежностью, словно он был жрецом, приводящим в порядок свой единственный, самый драгоценный алтарь после долгой, изнурительной службы. Он омыл его лицо, стирая соленые дорожки слез; он омыл его шею и плечи, где уже начинали проступать багровые следы его пальцев; он омыл его живот и бедра, и когда он добрался до самого сокровенного, до его припухшей, все еще чувствительной вульвы, его движения стали еще более медленными, еще более благоговейными.   Когда он закончил, он отбросил ткань, лег на кровать рядом и, притянув к себе чистое, расслабленное, пахнущее только им двоими тело Руи, укрыл их тяжелым, прохладным одеялом. Он долго молчал, просто держа его в объятиях, слушая, как его дыхание становится все более ровным, и вдыхая аромат его волос. А затем, когда Руи уже начал проваливаться в сон, он наклонился к его уху и прошептал в тишину свою нерушимую, как мироздание, клятву. — Теперь ты мой, Руи, — и его голос был тихим, как шелест самой вечности. — Каждая твоя часть. Каждый твой стон. Каждая капля, что пролилась этой ночью. И та, что осталась внутри тебя. Все это — мое. Навсегда. Руи, уже находясь на границе между сном и явью, не ответил. Он лишь издал тихий, довольный вздох и, повинуясь бессознательному инстинкту, прижался еще ближе, ища тепла и защиты. Он засыпал в объятиях своего бога, своего повелителя, своего единственного мужчины. Он был дома.