День рождения наоборот

I.

Черный цвет. Повсюду черный, хотя людей перед зданием морга немного. Мамины гости — мамины — приедут позже, на похороны. А собравшиеся здесь, так же как и Дагбаевы, ждут своих мертвецов. То и дело от группы по соседству откалывается кто-то, затягивается сигаретой возле мусорной урны и возвращается. Им почему-то не приходит в голову покурить вместе, каждый продолжает барахтаться в своем горе, как дохлая рыба на поверхности пруда. Алтану четырнадцать. Он должен праздновать свой день рождения, а вместо этого смотрит, как из здания морга выносят гробы, мнет стебли хризантем, которые так любила его мама, ждет, ждет, ждет и все равно пропускает, как выносят ее гроб. Это происходит так. Иногда в здание морга заходят люди: родственники — в черном, с поникшими цветами и пластиковыми папками для документов, работники ритуальных служб — в черных брюках и белых рубашках. У машины, куда погрузят мамин — мамин — гроб, стоят шесть человек. Кроме белых рубашек и черных брюк, у каждого повязан на рукав красный отрезок ткани. Алтан рассматривает людей. Ему срочно нужно сосредоточиться на чем-то, иначе мысли бродят по голове без цели, и он тонет в мутной, едва пропускающей свет жиже. На дне пустого вазона нет земли, дождевая вода собрала окурки и фантики, мусор почернел и распался на маленькие склизлые кусочки. Бумага, фольга, пепел. Алтан смотрит во все глаза на вазон, на облупленную лавочку рядом, снова на людей. Те, что с повязками, негромко переговариваются. Кажется, смеются даже. Один из них — белобрысый, крупный и громкий — подходит к дверям морга. Переговаривается с человеком, который высовывается наружу, а потом кивает остальным. Когда дверь открывается, Алтан видит Юму. Строгое платье — не черное, а скорее отливающее черным, туфли на невысоких каблуках. В руке она держит кожаный адрес, куда складывает документы, а затем передает их своему телохранителю. Это движение настолько плавное и естественное, словно на другом конце нет живого человека. Телохранитель слегка обгоняет ее, снимает машину с сигнализации, открывает дверь. Юма всегда садится спереди. — Тебе особое приглашение нужно? Алтан вздрагивает. Она обращается к нему. — В машину, Алтан! Алтан садится на пассажирское сзади. Дверь ему никто не открывает. Когда автомобиль трогается с места, Алтан смотрит в зеркало заднего вида. Все, что происходит на территории морга, протекает, как в замедленной съемке. Двери открываются и закрываются снова, заходят люди, но как выносят гроб, Алтан увидеть не успевает. Шлагбаум пропускает внедорожник, и он выруливает на дорогу. Чужое горе вязкое, как мазут — не испачкаться бы. Свое похоже на обоюдоострый нож. Маму хоронят вне традиций и правил. Дед любит показывать, как чтит заветы предков, но никто и не думает хоронить ее на родной земле. Тело в гробу похоже на маму ровно настолько, насколько были похожи все ее прижизненные портреты, на которых она стояла рядом с дедом. Чудо, что ее вообще хоронят в открытом гробу. Алтан смотрит на ее лицо и чувствует обиду. Это не мама, она не такая. Другие люди согласны видеть ее такой, но не он. Он выходит из банкетного зала, где незнакомые люди произносят тосты. Окидывает взглядом территорию ресторана. В центре двора возвышается огромный дуб, и все вокруг завалено дубовыми листьями, под ногами хрустит желудевая скорлупка. Все те же люди с красными повязками стоят по периметру. Он догадывался, что они не просто служащие морга, и охраны здесь намного больше, чем может показаться с первого взгляда. Алтан подходит к одному из охранников. — Чем могу быть полезен? — спрашивает белобрысый. Он единственный, кого Алтан запомнил. — Можно сигарету? — спрашивает Алтан. Вообще-то он не курит, но само место и время будто бы обязывает. — А ты курить-то умеешь, малявка? — с сомнением спрашивает белобрысый. Он прекрасно знает, что Алтан — внук Баатара, будущий наследник, и все равно позволяет себе назвать Алтана малявкой. Алтан и правда чувствует себя маленьким, незаметным. Не достойным быть замеченным. — Алтан. — Что? — Алтан. Не малявка. И курить я умею, — врет Алтан. — Ну хорошо, Алтан-не-малявка, — белобрысый протягивает ему пачку сигарет. Красный мальборо. — Что, зажигалки у тебя тоже нет? Алтан мотает головой. Белобрысый ему прикуривает. Он чуть наклоняется, нависает над Алтаном, огромный, источающий ощущение не опасности даже, а смутной тревоги. Внешне он спокоен, но во всем чувствуется скрытая угроза — лучше даже не приближаться. Именно поэтому Алтан запомнил его. — А как тебя зовут? — спрашивает он. — А мы что, на светском приеме? Вадимом кличут. Затянувшись, Алтан тут же закашливается, вдохнув дым. — Обманщик, — лениво бросает Вадим. Не зная, что сказать, Алтан пожимает плечами и вторую затяжку делает осторожнее. От дыма язык щиплет, а рот наполняется горечью. Ему хочется заговорить с Вадимом, задать какой-то вопрос, который сделал бы сегодняшний день чуть более выносимым. Вадим заговаривает сам. Выбирает худший вопрос из возможных. — Сколько тебе вообще? — Четырнадцать. Сегодня исполнилось. Маму похоронили только тогда, когда Баатар закончил дела в Китае. Ее тело несколько месяцев лежало в морге. — Хуево, — только и говорит Вадим. — Сочувствую, пацан. У твоей матери сегодня вроде как день рождения наоборот. Алтану эта мысль нравится и не нравится одновременно. Он представляет, что у них с мамой один на двоих праздник, и никто другой не имеет на него права. Потом понимает, что этот праздник присвоили, разворотили, разрушили. Положили маму в гроб, сделали непохожей на себя, засыпали стылой, смерзшейся после первых заморозков землей. Она не заслужила этого. Никто не заслужил. Алтан докуривает сигарету в одиночестве. Вадим куда-то уходит. Он занимает в пространстве столько места, что его отсутствие кажется неправильным, непривычным, несмотря на то, что они проговорили всего несколько минут. Вадим появляется снова спустя полчаса. Встает рядом с Алтаном, а одну руку держит за спиной. — Эй, пацан, — говорит Вадим. — У меня кое-что для тебя есть. Из-за спины он вытаскивает ягодное лукошко, маленький пирог в фольгированной формочке. Посреди лукошка стоит ярко-красная, как повязка рукаве Вадима, свечка. — Второе я честно сожрал, — говорит Вадим. И добавляет. — Загадывай. И пусть только попробует не исполниться. Алтан забирает лукошко из его рук, а потом Вадим щелкает зажигалкой, и маленькая свечка загорается. Ее пламя отражается в его глазах, и Алтану кажется, что за тонкой оболочкой склеры разгорается настоящий лесной пожар.

II.

Нет сомнений, что перед ним младший Дагбаев. Глаза у него мертвые. Вадим такие глаза видел только на войне. Вытаскиваешь человека из-под завала, он ошалевший, хватает ртом воздух. Спрашивает: — Где ребята? А ребят нет. Разметало, засыпало, выгрызло у жизни еще десять кусков. И когда это происходит на второй или третий раз, человек уже не кричит. Смотришь на него, а на лице тень. Глаза мутные. И эта тень с ним до самой смерти, пока его самого не засыплет и не убьет. Вадик, когда на себя в зеркало смотрит, всегда думает — ну нормально, живехонек, помотало, конечно, но ничего, чтобы вискарик не исправил. Он на похоронах, но запах смерти исходит не от покойника. Младший Дагбаев стоит, облаченный в черное — черный пиджак с шелковыми лацканами, черные брюки с едва заметными золотыми нитями. Юма — она здесь старшая — смотрит на него с плохо скрываемой злостью. Ей это золото поперек горла, как кость. Дагбаев стоит на крыльце ресторана, курит электронку. Затягивается, выпуская дым, и неожиданно Вадим хочет вдохнуть его, перебить стоящий в носу запах. Он подходит к нему поближе, не начинает разговор, даже не смотрит лишний раз — просто наемный работник, просто пес, готовый в любой момент сорваться с места. Вадиму нравится иногда изображать слепое подчинение, бывает полезно для резюме, а своими делами он всегда заняться успеет. Выдыхая дым, Дагбаев осматривает Вадима с ног до головы. — Привет, — говорит он. — Привет, — забывается Вадим. Темно-карие, с вишневым отливом глаза на секунду теплеют. В них будто вспыхивает и тут же гаснет искра. — Что мне сказать, чтобы ты работал на меня? — спрашивает Алтан. — В таких случаях обычно называют сумму, — скалится Вадим. Ему неспокойно. Чутье не обмануть, и он явственно слышит за младшим Дагбаевым запах смерти. Это так ощутимо, будто трогаешь лезвие клинка, будто взводишь курок, будто бьешь под дых. — Но я попрошу о другом, — продолжает он. — Скажите, кто убил Баатара? — Я, — пожимает плечами Алтан. И вот она — та самая искра. Он стоит перед Вадимом, выросший, вызревший, отчаянно живой — совсем как тогда, когда курил первую сигарету, а потом задувал свечу и загадывал желание. Жаль, Вадим не спросил какое. Вадим смотрит на этого мальчишку и думает о том, каким он вырастет, сколько еще смерти впитает, и как долго пронесет эту искру с собой. Вадим понимает, что пойдет за ним куда угодно.