Возвращение из позолоты

Тишина в поместье Малфоев была самой громкой из всех, что Драко когда-либо слышал. Это не была мирная, умиротворяющая тишина. Это был гулкий, давящий гнет, наполненный эхом прошлого. После войны призраки не исчезли. Они впитались в стены, в портьеры, в сам воздух, которым он дышал. И Драко оставался наедине с ними. Со всеми ними. И с самим собой. Он стоял перед огромным зеркалом в своей гардеробной, взирая на отражение. Внешне — все тот же Малфой. Но его глаза… серые, холодные глаза, которые когда-то сверкали насмешливым высокомерием, теперь были пусты. В них плавали тени, слишком тяжелые для двадцатилетнего парня. «Недостоин». Это слово стало саундтреком его жизни. Оно стучало в висках в такт пульсу, шепталось из-за темных углов коридоров. Он не достоин был прощения, которое так щедро, так несправедливо раздавали. Гарри Поттер, его заклятый враг, выступил на суде в защиту его семьи. И мир кивнул, согласился и двинулся дальше. Но как можно двигаться дальше, когда твоя душа прикована к тому, что было? А потом была она. Гермиона Грейнджер. Их взгляды начали пересекаться на бесконечных, утомительных заседаниях в Министерстве, посвященных послевоенному восстановлению. Она была героем. Золотой девочкой, чье имя было синонимом отваги и преданности. А он был всего лишь помилованным военным преступником, чье присутствие терпели из-за денег и влияния его семьи. И все же, она разговаривала с ним. Не с презрением, не со страхом, а с… любопытством? С холодной, аналитической вежливостью, которая постепенно, против всех законов логики, начала оттаивать. Она видела в нем не только Пожирателя, не только труса, но и человека, закованного в идеологии, которые он не выбирал. Однажды, после особенно тяжелого заседания, где всплыли архивы с именами замученных маглорожденных, он сидел в пустом кабинете, дрожащими руками пытаясь налить себе воды. Вошла она. — Малфой? — ее голос был тихим. — С тобой все в порядке? Он фыркнул, горько и резко. «Грязнокровка». Слово, которое он когда-то бросал ей в лицо, теперь жгло ему язык стыдом. — В порядке? — его голос сорвался. — Нет, Грейнджер, со мной не все в порядке. Со мной никогда больше не будет все в порядке. Разве ты не видишь? Разве отчеты, которые ты только что слушала, не прояснили это для тебя? Она не ушла. Она сделала шаг внутрь, закрыв дверь. — Я вижу человека, которого терзает его прошлое. Это… лучше, чем то, кого это прошлое не беспокоит вообще. — Не надо меня жалеть! — рявкнул он, вскакивая. — Я не заслуживаю твоего… твоего снисхождения. Твоей доброты. Я стоял и смотрел, как Белластриса пытает тебя. Я СМОТРЕЛ! Я слышал твои крики! И мне было… мне было все равно. Хуже того, мне было приятно! Он выпалил это, надеясь шокировать ее, оттолкнуть, заставить увидеть в нем того монстра, которым он был. Он ждал, что ее лицо исказится от отвращения, что она ударит его или уйдет. Но она просто смотрела на него. Ее карие глаза были полны не ужаса, а бесконечной, невыносимой печали. — Я знаю, — тихо сказала она. — Я помню. Но я также помню, что ты не назвал наших имен с Гарри в особняке. Твоя душа не была разорвана окончательно. В тебе был страх, Драко, но не чистая жестокость. Его сердце бешено заколотилось. Она называла его по имени. И в ее устах это звучало не как обвинение, а как констатация факта. Факта, который был для него невыносим. Как она может быть настолько сильной? Как она может видеть в нем что-то, чего он сам не видит? Это было хуже любой пытки. Это заставляло его надеяться. А надежда для него была самым опасным ядом. И он начал тонуть. Алкоголь стал его единственным спасением от этой надежды. Все началось с благородного виски отца. Драко сидел в библиотеке, в том самом кресле, где когда-то сидел Волан-де-Морт, и пил. Огневиски был лучшим выбором. Он обжигал. Выжигал изнутри хоть какие-то чувства, оставляя после себя лишь благословенное онемение. В пьяном тумане он не видел ее умных, проницательных глаз. Он не слышал эха ее криков из гостиной его дома. Но по утрам оно все возвращалось, стократно усиленное раскалывающейся головной болью. Он лежал в своей огромной кровати и чувствовал, как стены смыкаются. Он был живым осквернением. Он дышал тем же воздухом, что и она, и одним этим фактом он осквернял ее существование. Мысль о том, чтобы прикоснуться к ней, поцеловать ее, вызвала бы у него приступ рвоты. Его руки, которые могли бы обнять ее, были теми же руками, что направляли палочку на Дамблдора. Его губы, которые могли бы шептать ей слова любви, когда-то кривились в оскорбительной усмешке, когда она лежала на полу его гостиной, истекая кровью. Однажды ночью, после того как он увидел, как она смеется с Поттером и Уизли в пабе «Дырявый котел», — смеется тем свободным, легким смехом, который никогда не был предназначен для него, — он допился до состояния, граничащего с беспамятством. Бутылка виски валялась пустой на полу бального зала. Он шатался, его крики эхом отражались от высоких потолков. — Я ненавижу тебя! — рычал он, но было неясно, к кому обращен этот крик — к ней, к Поттеру, к самому себе. — Ты должна ненавидеть меня! Почему ты не ненавидишь меня?! Он упал на колени, его тело сотрясали сухие, тяжелые рыдания. Слез не было. — Я должен был умереть там… Почему я жив, а Тонкс… а Люпин… а Фред Уизли…? Почему я? Он был жив, а они — нет. Он был жив, а Винсент Крэбб сгорел заживо в Адском Пламени. Этот образ преследовал его чаще всего. Его мать, Нарцисса, нашла его так. В ее глазах он увидел не осуждение, а такую глубокую скорбь, что ему стало еще хуже. — Мама… прости… — Мне не за что тебя прощать, Драко, — тихо сказала она. — Мы, твой отец и я, отравили твой мир. А теперь ты отравляешь себя. — Она… Грейнджер… Она смотрит на меня, как будто я могу… исцелиться. Но я не могу. Я не могу, потому что тогда это будет означать, что все, что случилось, не имело значения. Что их страдания были напрасны. Он пытался дистанцироваться. Отвечал на ее деловые записки в Министерстве односложно. Избегал ее взгляда. Но чем больше он отдалялся, тем сильнее становилась ее настойчивая, упрямая доброта. Она присылала ему книги. Книги по психологии маглов, по посттравматическому синдрому. Это было так по-Грейнджеровски— пытаться исцелить его с помощью знаний. Он не мог писать ей. Сидел за своим письменным столом, пергамент перед ним, перо в дрожащей руке. Что он мог написать? «Прости за пытки. Надеюсь, у тебя хороший день»? «Я люблю тебя, но моя любовь — это проклятие, и я не позволю ему коснуться тебя»? Вместо писем он снова пил. Он создал себе новый ритуал: выпить ровно столько, чтобы забыть ее улыбку, но недостаточно, чтобы набраться смелости и признаться в своих чувствах. Это была тонкая грань, и он постоянно с нее падал. Иногда, в редкие моменты протрезвления, до него доходили слухи. Гермиону видят с каким-то магом из Отдела Тайн. Гермиона улыбается. Гермиона живет своей жизнью, жизнью героя. И это причиняло ему почти физическую боль. Но это была правильная боль. Так и должно было быть. Она была светом, а он — тьмой. Она была будущим, а он — грязным пережитком прошлого. Он был тюремщиком самого себя. Его приговор был прост: пожизненное одиночество. Он не заслужил ни ее любви, ни ее прощения. Единственное, что он заслужил, — это тяжесть в груди, вкус виски на губах и вечный, невыносимый контраст между ее сияющей жизнью и его собственной, погребенной заживо в позолоченной клетке его вины. И в этой тишине, самой громкой из всех, он медленно, но верно, утопал, пытаясь захлебнуться своим раскаянием, прежде чем оно заставит его снова надеяться. Переломный момент наступил в один из тех туманных вечеров, когда граница между реальностью и кошмаром становилась тоньше пергамента. Драко уже третий день был в запое, плавно переходя от виски к более крепким, темным зельям, которые он приобретал в Косом Переулке. Он пытался заглушить не только призраков, но и навязчивую мысль о Гермионе. Ему донесли, что она сегодня вечером будет на благотворительном приеме в Министерстве. Одном из тех, куда его приглашали из вежливости и где он чувствовал себя чучелом, выставленным на всеобщее обозрение. Мысль о том, чтобы увидеть ее — сияющую, утонченную, окруженную людьми, которые восхищались ею по праву, — была невыносима. Но мысль о том, чтобы не видеть ее, была еще хуже. Это была пытка голодом для человека, приговоренного к смерти. Он выпил еще. Настолько, чтобы туман в голове сгустился до непроглядной пелены, но не настолько, чтобы потерять способность передвигаться. Одетый в дорогую мантию он появился на приеме, как призрак. Он стоял в стороне, прислонившись к мраморной колонне, и наблюдал за ней. Она говорила с Кингсли Шеклболтом, ее лицо было оживленным, жесты — уверенными. Она была воплощением всего, что было правильно и чисто в этом мире. И он был ее антитезой. Грязь. Разложение. Кто-то из старых чиновников, сторонник его отца, похлопал его по плечу, что-то пробормотал о «гордости за нового Малфоя». Драко резко дернулся, отшатнувшись от прикосновения. В его помутневшем сознании это был не дружеский жест, а атака. Угроза. Призраки Зала Тайн и Малфой Мэнора смешались с реальностью. Он увидел не люстру и шампанское, а летающие заклятья и маски Пожирателей. Его взгляд снова нашел Гермиону. И в этот момент их глаза встретились. Она смотрела на него не с осуждением, а с тревогой. Он прочитал на ее лице ту самую жалость, которой так боялся. И что-то в нем сорвалось. Желание доказать ей, доказать всем им, что он не объект для жалости. Что он — монстр, которого они когда-то боялись. Что он не исправился. Он грубо протолкался сквозь толпу, не чувствуя ничего, кроме жгучего импульса — подойти к ней. Прервать ее разговор. Сказать… он сам не знал, что. Обвинить? Унизить? Упасть на колени? Его разум был хаосом. — Грейнджер, — его голос прозвучал хрипло и громко, заставив пару рядом умолкнуть. Она обернулась, ее брови слегка приподнялись от удивления. Кингсли нахмурился. — Драко? — произнесла она осторожно. — С тобой все в порядке? Ты выглядишь… — Не спрашивай, в порядке я! — он почти выкрикнул это, и его слова, грубые и нечленораздельные, повисли в наступившей тишине. Все вокруг замерли, превратившись в зрителей. — Ты всегда так ко всем обращаешься? Ко всем… несчастным? Спускаешься с высот своей геройской славы, чтобы бросить кость собаке? — Малфой, — строго предупредил Кингсли. Но Драко уже не видел его. Он видел только Гермиону. Ее широко раскрытые глаза, в которых отражалось его собственное искаженное лицо. — Ты думаешь, несколько книжек и жалостливый взгляд могут все исправить? — он икнул, и запах спиртного был слышен за несколько футов. — Ты думаешь, я хочу твоего… спасения? Мне противно от твоего снисхождения, Грейнджер. Противно! Он сделал шаг к ней, неуверенный, агрессивный. Его рука непроизвольно дернулась, как будто он хотел ее схватить. Это был неосознанный жест, продиктованный алкоголем и отчаянием, но он выглядел как угроза. В следующий миг несколько вещей произошло одновременно. Кто-то из охранников Министерства резко выхватил палочку. Кто-то из гостей вскрикнул. Гермиона отпрянула назад, инстинктивно подняв руки в защищающий жест. И в ее глазах, наконец, промелькнул не страх, а что-то худшее — понимание. Понимание глубины его падения. Но Драко этого уже не видел. Он увидел выхваченную палочку охранника. И его собственный, годами отточенный инстинкт выживания, заглушенный алкоголем, сработал сам по себе. Его рука рванулась к своей палочке. Он не собирался произносить заклинание. Он просто хотел защититься. Но его разум был полон тьмы. И первое, что пришло ему в голову, первое, что вырвалось с его губ хриплым, не своим голосом, было: «Круциатус!» Вспышка осветила зал. Заклятье, слабое и неумелое, вырвавшееся из дрожащей руки пьяного человека, не достигло цели. Оно ударило в хрустальную люстру над головой Гермионы и Кингсли. Раздался оглушительный треск. Дождь осколков, мелких, как бритвы, обрушился вниз. Кингсли мгновенно возвел щит, прикрыв собой Гермиону. Но несколько осколков все же достигли цели. Один, длинный и острый, как кинжал, вонзился Драко в плечо, пронзив ткани и плоть. Другой рассек ему щеку. Но самая страшная рана была не физической. Он стоял, не чувствуя боли, глядя на сияющий щит Кингсли, за которым была она. Он видел ее лицо — бледное, испуганное, смотрящее на него так, как он того и желал — с ужасом и окончательным, бесповоротным осуждением. Он попытался применить к ней одно из Непростительных Заклятий. Тишина в зале была оглушительной. Десятки пар глаз смотрели на него не просто как на пьяного хулигана, а как на того, кем он всегда боялся быть — на Пожирателя. На монстра. Охранники набросились на него, выбив палочку из ослабевших пальцев, скрутив ему руки за спину. Он не сопротивлялся. Он просто смотрел на Гермиону, пока его тащили прочь. И в последний момент, прежде чем двери захлопнулись, он увидел, как она отвернулась. Окончательно. Навсегда. Это был его переломный момент. Его не отправили в Азкабан. Снова вмешались деньги, связи и, как ни горько, показания Поттера о том, что Драко был «явно не в себе» и не представлял реальной угрозы. Но наказание было куда более изощренным. Министерство Магии конфисковало его палочку. Ему был выписан строжайший пробационный срок под залог, который разорил бы семью, если бы они попытались его нарушить. Но хуже всего был общественный приговор. Скандал был ужасен. «Малфой атакует Гермиону Грейнджер Непростительным Заклятьем». Газеты смаковали каждую деталь. Его отрезали. Полностью. Отец, и без того сломленный, смотрел на него с холодным презрением. Мать, пытавшаяся его спасти, теперь отдалилась, ее любовь была отравлена стыдом. Все деловые контакты оборвались. Двери любого приличного общества захлопнулись перед ним. И Гермиона… О ней он больше не слышал. Она стерла его из своей жизни, как стирают ошибку с пергамента. Он добился своего. Он доказал ей, кто он на самом деле. И это доказательство стало ему саваном. Теперь он был окончательно заточен в своем поместье. Не просто в физических стенах, а в стенах собственной сущности. Он был не просто недостоин любви. Он был опасен. Он был тем, кого нужно избегать. Обезвреженным оружием, ржавеющим на складе истории. Алкоголь больше не приносил забвения. Теперь он лишь заливал рану, которая была глубже любого заклятья. Рану от осознания, что он сам стал своим палачом, и этот приговор был куда страшнее любого, что мог вынести суд. Он отрезал себя от будущего, от надежды, от света — одним-единственным, пьяным, отчаянным словом. И в новой, абсолютной тишине своего личного ада, от которого не было спасения, Драко Малфой наконец-то остался наедине с тем, кого он заслужил. С самим собой.