плачь, пока звучит музыка

Однажды она перестала смеяться.

      Это был тридцать седьмой день после нашего расставания. Я не сразу обратил на это должного внимания, просто заметил, что стало как-то тихо. В те времена она пыталась делать вид, что все хорошо и она счастлива. К ней часто подходили и спрашивали, почему у нее такие пустые и грустные глаза, но она оправдывалась, что просто не выспалась или что призраки войны преследуют её до сих пор. Это была универсальная отмазка на все случаи жизни, ведь после этих слов все отпускали взгляд в пол, бубнили что-то похожее на извинения и отходили. А что еще сказать героине войны, которая прошла столько ужасов ради мирного неба над головой? Это был тридцать седьмой день с того момента, как Гермиона Грейнджер меня бросила и я был чертовски на нее зол.       Я добивался ее три месяца и два дня, полностью изменил свое мышление и ценности, чтобы спустя шесть месяцев отношений она меня бросила? Промямлила что-то про то, что мы друг другу не подходим, я хороший, она плохая и вообще дело не во мне, а в ней. Что за бред?! Я так отчаянно пытался выяснить настоящую причину, хватал ее за плечи и ругался, но она ничего нормального не могла сказать. Девушка, которая обманом проникла в Гринготтс и выбралась оттуда, оседлав дракона- не может посмотреть мне в глаза и не дрожащим голосом сказать, что она теперь не хочет иметь со мной ничего общего? Девушка, которая боролась за отношения со мной, спорила со своими друзьями, защищая меня, преодолела себя, чтобы поехать со мной в Мэнор на выходные сейчас не может нормально меня бросить? Я кричал, кажется, даже плакал. В тот момент какая-то часть меня умерла.       Я влюбился в неё в тот день, когда она защищала меня в суде. Я не понимал чем заслужил ее снисхождения, ведь все время учебы я вел себя ужасно, постоянно оскорблял их святую троицу и делал им гадости. А сейчас эта невероятная девушка стояла и яро доказывала, что я не заслуживал заключения и меня следует направить в Хогвартс на седьмой курс обучения, полностью забыв все мои прошлые поступки. Грейнджер знала, что у нее есть власть и знала в каком объеме у нее есть власть. Люди, которые в начале заседания кричали, что меня нужно отдать дементорам- теперь перешептывались и жалели меня, полностью соглашаясь со словами умнейшей волшебницей своего поколения.       Как только я смог увидеть ее, я задал лишь один вопрос. -Почему?       Это было сказано так тихо, будто на грани сознания. Она резко обернулась в мою сторону, будто удивилась тому, что я умею говорить.Гермиона посмотрела на меня таким взглядом, словно пыталась извиниться за всю мою жизнь. Но извиняться тут должна явно не она. -Ты не виноват, что тобой управляли всю твою жизнь, словно ты бездушная кукла. Ты заслужил лучшей жизни. Жизни, которая будет построена на твоем выборе. Я верю, что ты достоин второго шанса, в котором у тебя все получится.       Я открыл рот, чтобы хоть что-то сказать, но из моего рта донесся только судорожный выход. Гермиону кто-то позвал ,и она, грустно улыбнувшись мне и попрощавшись, удалилась. А я остался истуканом стоять на том же месте, словно прирос к полу. Мне дали второй шанс. Дали шанс на новую жизнь. Кто-то верит, что я смогу построить счастливую жизнь и что у меня есть выбор. Она в меня верит.

***

      Это был сорок первый день, как Гермиона Грейнджер меня брос, как мы расстались. Я в полной мере осознал, что моя бывшая девушка перестала смеяться. Я стал все больше присматриваться к столу Гриффиндора, поскольку надеялся, что мне показалось. Но мне не показалось.       Гермиона Грейнджер действительно не смеялась больше. Даже более того- больше не улыбалась. Поначалу я думал, что это просто мне кажется, может, у нее был плохой день? Но через время ничего не поменялось, а наоборот стало только хуже. Она перестала нормально питаться и ее плечи всегда были опущены, словно она чему-то очень расстроена. Она выстроила первую стену, а никто даже не заметил. Я стискивая зубы клялся себе, что я ее больше не люблю и мне совершенно все равно на то, что с ней происходит.       А потом я увидел, что ее друзья ничего не замечают.       Помню, она что-то мимолетно говорила, что сейчас каждый устраивает свою жизнь и они намного меньше общаются, хотя после стольких испытаний она думала, что это наоборот их сблизит. Но она ни в коем случае их не винит, может, так даже лучше. Они уже совсем взрослые люди, которые совсем скоро должны построить свои семьи .Она говорила, что они уже совсем взрослые люди, а мне казалось, что они малые дети. Уизли и Поттер сблизились между собой, ведь они оба хотели стать аврорами. Поэтому они отдалились от Гермионы, она же девочка, она не поймет. Грейнджер призналась, что она даже однажды задумалась тоже пойти в аврорат, чтобы вернуть старое общение с мальчиками, но быстро перевела этот диалог в шутку. Я стискивал челюсти, пытаясь сдержать свои комментарии. Почему она так переживала и старалась, пока этим двум идиотам было все равно? Я знал, что я стал большой ссорой между святой троицей, ведь они были против наших отношений, но в подробности Гермиона не вдавалась. Я был так ей благодарен.       За то, что она помогла мне, поверила в меня. Поверила тогда, когда никто не верил. Даже я сам.       Именно поэтому даже после расставания я не желал ей зла. Я еще раз посмотрел на свою бывшую девушку и решил, что завтра перед матчем по квиддичу поговорю с этими двумя, потому что Гермионе явно нужна была помощь. Но явно не моя.

***

      Это был сорок второй день, как я просыпался от кошмаров, в которых Гермиона Грейнджер меня бросала раз за разом. Сорок второй день, как Блейз меня будил, ведь я кричал во сне. Сорок второй день, когда я увидел мужскую слезу Блейза Забини (которую он тщательно скрывал), потому что я был его лучшим другом и он за меня переживал.       Это был тот самый день, когда я собирался переступить свою гордость, чтобы поговорить с этими двумя оболтусами. Но не успел.       Их крики слышала вся школа. Все факультеты столпились вокруг золотого трио. Грейнджер что-то кричала, а по ее щекам лились слезы. Я хотел пойти и закрыть ее, защитить, заступиться. Но Блейз схватил меня за руку и мы ушли. Мы молча добрались до подземелий, а потом Забини молча слушал мой крик в подушку. Я вечно забывал, что мы с Гермионой расстались и теперь я не могу за нее заступаться. Потому что она попросила держаться по дальше и я так и делал. Я не заступился за нее в тот момент и потом винил себя за это всю свою оставшуюся жизнь.       От Тео я узнал, что лучшие друзья теперь не лучшие друзья. Что мальчики теперь сами по себе, а Грейнджер сама по себе. Я не хотел знать причину ссоры, но , кажется, там было что-то про отдаление, внимание и будущее. Наше с Поттером и Уизли будущее без Гермионы Грейнджер.       Это был сорок второй день после нашего расставания и именно в этот день, девушка, от которой я хотел детей , построила вторую стену.       Тренировка по квиддичу была отменена из-за ужасных погодных условий (словно природа давала знак, что происходит то-то ужасное) и у меня появилось свободное время. Я гулял по школе и настойчиво игнорировал Выручай- комнату, которая появилась сбоку от меня. На десятой секунде игнорирования я сдался и открыл эту несчастную дверь.       Я тихо зашел в помещение и сел на диван. Я долго сидел и всматривался в каждую деталь, пытаясь найти изъян в помещении. Но все было так же. Так же, как в тот день именно в этой комнате зародились наши отношения с Гермионой Грейнджер. Это было так давно, но я помнил каждую деталь. Это воспоминание каждый раз лечило мою раненную душу.       Это была осень, которая еще не успела стать холодной, оставляя воспоминания о жарком лете. Я вывел новый вид роз специально для одной ведьмы с непослушными кудрявыми волосами, чтобы ее удивить. Надеялся, что у меня это получится и даст возможность пригласить ее на бал, в честь начала нового учебного года. Я решил, что это будет моей последней попыткой. Ради Гермионы я приехал в Хогвартс в начале лета, чтобы восстановить школу к осени. Ради того, чтобы добиться ее расположения, но раз за разом она мне отказывала. Это было мое последнее старание, чтобы добиться взаимности. Я глубоко вздохнул и зашел в столовую. В тот день Гермиона была невероятно красиво и я замер на мгновение, стараясь прийти в себя. -Это тебе,- дрожащим голосом сказал я.- Я вывел их специально для тебя, поэтому название предлагаю выбрать тебе. Я зачаровал их, поэтому они никогда не завянут, а так же у меня есть их маленькая копия,- я показал ей свою трясущуюся от волнения руку, на которой лежала мини копия букета, который я только что преподнес девушке в полноразмерном формате. -Вау, Драко, это невероятно, ты просто ... - она что-то сказала, хваля мое изобретение, но я уже не слушал. Сердце колотилось, как бешенное, а в ушах повторялось мое имя, которое она так нежно назвала. Она пыталась договорить предложение, но тут к ней на стол упала совиная почта. Я перевел взгляд и увидел, что ей пришло письмо от Виктора. Все внутри меня в этот момент рухнуло. - Так вот почему ты мне не отвечаешь взаимностью? Потому что ты с Крамом? Почему ты мне сразу не сказала, я бы все понял, но ты молчала!- Гермиона хотела что-то сказать, но я даже не слушал. Она попыталась взять меня за локоть, чтобы отвести в коридор, но я отошел от нее, а потом развернулся и убежал. Хотелось пропасть, чтобы меня никто не видел. Жизнь еще раз показывала мне, какой я неудачник. Именно в тот момент и появилась выручай- комната.       Я забежал туда, падая на диван, закрывая лицо руками. Я чувствовал себя таким никчемным, что мне хотелось, чтобы все закончилось. Я на полном серьезе думал уехать домой. А потом забежала Грейнджер и начала на меня кричать. Говорила что-то про то, что Виктор пишет ей уже несколько лет, но она не отвечает ему, поскольку он ей неинтересен. Говорила про то, что я ее так добивался, чтобы сдаться из-за такой мелочи? Я встали набрал воздуха в легкие, чтобы все ей высказать. А потом она меня поцеловала.       Я закрыл глаза, вспоминая вкус ее губ. По щеке катилась слеза и я судорожно выдохнул. Комната оставалась прежней, но одного в ней не хватало. Не хватало Грейнджер, ее смеха, бесконечных фактов и ее веры в меня. Она была в моей жизни солнцем, которое меня грело и освещало путь. Ради нее мне хотелось становиться лучше, хотелось просыпаться по утрам.       Я собрал силы в кулак и вышел из комнаты. Дверь бесшумно пропала и я оказался в холодном коридоре . Больше я туда никогда не возвращался, оставляя там все наши воспоминания и ее звонкий смех. Кстати, моя мини версия букета пропала ровно сорок три дня назад.

***

      Это был пятьдесят четвертый день, как я перестал верить в себя и когда мои амбиции полностью пропали.       Она вошла в Большой зал, когда завтрак был в самом разгаре, но она не смотрела по сторонам. Все резко замолчали, смотря, как Гермиона идет за стол, держа идеально ровную осанку и стуча небольшими каблуками. Я прищурился, смотря на это зрелище. Я видел ее страх в глазах. В руках у нее была стопка книг, такая высокая, что подпирала ей подбородок. Ее форма была безупречной, волосы убраны в тугой, идеальный пучок, не оставлявший ни единой возможности для непослушного завитка. Словно она привела себя в порядок, что внешне, что внутренне.       Она села на свое обычное место, но теперь это было не их место, не место Золотого Трио. Оно было только ее. Она разложила книги с отточенной, почти хирургической точностью, создав вокруг себя непроницаемый щит из пергамента и переплетов. Она знала, что за ней наблюдают и именно поэтому играла так, словно от этого зависела вся ее жизнь. Я видел, как Поттер и Уизли переглянулись через стол. Я видел, как Поттер сделал движение, чтобы встать, но Уизли схватил его за локоть и что-то сердито прошипел. Поттер сжал губы и остался на месте. Предатели. Трусы. Мне очень хотелось ударить их, но я был не лучше. Я просто сжал кулаки и остался сидеть на месте, даже не пытаясь за нее заступиться. Я, возможно единственный, видел, как ей больно, и от этого моя собственная ярость таяла, оставляя после лишь горькое, безнадежное понимание.       А она... она делала вид. Она открыла книгу и погрузилась в чтение с таким неестественным, демонстративным рвением, что у меня сжалось сердце. Она не ела. Она просто пила черный кофе, отпивая маленькие глотки, будто выполняя необходимую, но неприятную процедуру. Однажды она подняла голову и даже улыбнулась в ответ на шутку Лаванды Браун. Это была самая ужасная, самая пугающая улыбка, что я видел в жизни — безжизненная гримаса, не доходившая до глаз. Ее глаза оставались пустыми и остекленевшими, как у озлобленного феникса в клетке.       С того дня, она полностью пропала в учёбе.Она не просто училась. Она хоронила себя в учебниках. Она возводила третью, самую прочную стену — стену из знаний, расписаний и бесконечных задач. Стену, за которой можно было скрыть всю боль, все разочарование, всю тишину, что поселилась в ней после того, как смолкли наши голоса и смех ее друзей. Гермиона делала вид, что ей так лучше, говорила, что хочет узнать все в мире и пока она это не сделает- не уймется.       И самое страшное было в том, что все вокруг верили этому спектаклю. Все, кроме меня. Я видел, как ее рука чуть дрогнула, когда она перелистывала страницу. Я видел, как она на секунду замирала, услышав чей-то знакомый смех, и затем с удвоенной яростью вгрызалась в текст, пытаясь заглушить эхо прошлого.       Она пыталась убедить весь мир, что у нее все в порядке. Но я знал. Я видел страдание, замаскированное под академическое рвение. И от этого осознания моя собственная боль становилась острее, потому что я был частью причины этого великого, тихого обмана. И я ничего не мог поделать. Она не плакала и не кричала, не говорила о своей боли. Она с каждым днем становилась все меньше, глаза все пустее, а улыбка натянутее. Из нее будто высосали всю жизнь, оставив несчастную оболочку. Но она яро пыталась доказать, что все хорошо и она в порядке, что она сама выбрала такую жизнь и ее все устраивает.       В ту ночь я не спал, поэтому что боялся увидеть кошмар. Но не тот, где она меня бросает, а тот, где она смотрит на меня безжизненными глазами и винит за то, что я не заступился за нее.

***

      Это был шестьдесят второй день, как мы расстались и ровно год с моего суда.Ровно год, как я люблю Гермиону Грейнджер. Это был выпускной.       Я пришел с Пэнси только потому, что она меня сама позвала. Я не вкладывал в это смысл, чувства или еще что-то подобное. Просто практичность. Я думал, что моя бывшая девушка поступит так же, придя с каким- нибудь ботаником. Я пил пунш, в который кто-то добавил огневиски, когда зашла она. В том самом платье, в котором она пошла со мной на бал в начале учебного года. То самое зеленое платье, которое смотрелось на ней до безумия красиво. Когда-то.       Сейчас платье висело на ней, словно она взяла не свой размер. Сквозь вырез, который она явно уменьшила я мог разглядеть лишь то, как выпирали ее ключицы. Помню, что на осеннем балу я не мог оторвать от нее взгляд, порой даже забывал моргать. Она смеялась, показывая ямочки на щеках и я утопал в ней. Помню, как мне хотелось показать всему миру, что теперь она моя!А сейчас мой взгляд скользнул по ней и ушел в сторону, будто обжегшись. Я не мог смотреть. Не мог видеть это живое напоминание о том, что было и чего больше нет.       Она была одна. Совершенно одна. И это одиночество было таким плотным и заметным, что казалось физической субстанцией, окутавшей ее с головой. Она не подходила ни к кому, и к ней, похоже, тоже никто не решался подойти. Поттер и Уизли, стоявшие в другом конце зала со своими девушками, бросали на нее тревожные взгляды, но через мгновение их уже кто-то отвлекал. Они отворачивались, погружаясь в свой праздник, а она оставалась недвижимым островком в бурлящем вокруг нее море веселья.       Я видел, как она взяла бокал, но так и не поднесла его к губам. Она просто держала его, словно это был единственный предмет, за который можно было удержаться в этом закрутившемся мире. Ее поза, некогда такая уверенная и прямая, теперь казалась сломанной. Плечи были сутулы, словно на них давила невидимая тяжесть. И самое ужасное — ее глаза. Они были пусты. Не грустны, не злы, а просто... пусты. В них не отражались огни волшебных фонарей, не играли блики от танцующих пар. Она смотрела сквозь все это, словно наблюдала за происходящим из-за толстого слоя грязного стекла. Когда-то в этих глазах пылал огонь, способный растопить лед в моей душе. Теперь там остался лишь холодный пепел.       Пэнси что-то говорила мне, смеялась, пыталась вовлечь в разговор. Я кивал, поддакивал, но сам слышал лишь оглушительную тишину, исходившую от Гермионы. Я наблюдал, как она медленно, будто против воли, поворачивается и выходит через боковую дверь в ночной сад. Ее силуэт растворился в темноте.       Это был 365 день, как я ее люблю. 365 день, как я не представляю без Гермионы Грейнджер свое существование. Даже если мы не вместе.       Она ушла на улицу и только я это заметил . И часть меня, та самая, что все еще кричала ее именем, рванулась вслед. Ноги понесли меня сами, обходя танцующие пары и смеющиеся группы. Я толкнул ту же боковую дверь и оказался в прохладе ночного сада.       Она стояла у перил, спиной ко мне, и тонкая струйка дыма призрачно серебрилась в лунном свете. Я замер, не в силах сделать ни звука. Гермиона Грейнджер. Умнейшая ведьма нашего поколения. Девочка, делавшая домашние задания за неделю вперед. И она курила. Ее плечи вздрогнули, почувствовав мое присутствие. Она медленно обернулась.В ее руке была тонкая сигарета. Движения были уставшими, но отточенными, будто она делала это не впервые. Ее глаза, все такие же пустые, встретились с моими. В них не было ни удивления, ни стыда. Лишь усталое равнодушие. Я не нашел слов. Ни упрека, ни вопроса. Вместо этого я молча подошел, вытащил из внутреннего кармана свою пачку и закурил. Проклятие, я не курил с пятого курса. Пальцы дрожали, когда я прикуривал, и первый же горький дым обжег легкие, вызвав спазм кашля.       Мы стояли так, плечом к плечу, в полной тишине, и две сигареты тлели в ночи, как два крошечных, умирающих огонька. Два костра, которые когда-то пылали так ярко, а теперь догорали до холодного пепла. Мы не смотрели друг на друга. Мы смотрели в ночь, где остались лишь призраки нашего общего прошлого. И в этом молчаливом, отчаянном ритуале было больше боли, чем во всех ссорах мира.       Горький дым щипал глаза, и я на секунду сомкнул веки, пытаясь прогнать накатившуюся тошноту и собраться с духом. Найти хоть одно слово в этой оглушающей тишине. Сделать шаг. Но когда я открыл глаза — балкон был пуст. Рядом с моей рукой, лежащей на холодном камне перил, осталась лишь тонкая золотистая пылинка от ее помады на окурке. И запах ее духов, смешанный с дымом, — лимон и вишня.       Она ушла. Не просто с балкона. Она ушла с бала. Словно ее и не было. Словно все это было лишь миражом, наваждением, вызванным огневиски и болью.       Я больше не вернулся в зал. Я пошел прочь, по темным коридорам, не видя ничего перед собой. Дверь в гостиную Слизерина захлопнулась за мной с глухим, окончательным стуком. Я не зажигал свет. Просто стоял посреди комнаты, в полной темноте, и вдавливал в ладони пальцы, пытаясь ощутить хоть что-то, кроме ледяной пустоты, что разлилась внутри. Девушка, которая достойна была носить фамилию Малфой построила четвертую стену. И только спустя время я осознал, что этой стеной были мы.

***

      Мои соседи по комнате так и не вернулись ночевать. В какой-то момент я сел на пол и просидел так до рассвета, не в силах сомкнуть глаз. Каждая секунда была наполнена ее образом — хрупкая фигура на балконе, пустой взгляд, тонкая струйка дыма. Я мысленно перебирал все, что должен был сказать, все, что кричало внутри. Гордость — это яд, и я наконец решил выплюнуть его. Не для этого я оживал, когда был рядом с ней. Не для этого я поругался с матерью. Не для этого я поставил на кон. Чтобы все так бездарно проебать.       С первыми лучами солнца, окрасившими стены в свинцово-серый цвет, я поднялся. Решение было твердым, выстраданным за эту бесконечную ночь. Я приведу себя в порядок, найду ее и выскажу все. До последнего слова. Пусть она прогонит меня, оскорбит, плеснет в лицо зельем — но она будет знать. Она должна знать. Она должна знать, что я буду рядом, что я ее не оставлю и не брошу. Что я готов поломать ее стены, чтобы больше не оставлять ее одну. Даже если на это уйдут года. Потому что я люблю ее.       Я вышел в коридор, еще пустой и безмолвный. Шел быстро, почти бежал, подгоняемый странным, нарастающим чувством тревоги. Чем ближе я подходил к гостиной Гриффиндора, тем тяжелее становилось на душе. Что-то было не так. Воздух был густым и неподвижным, будто вымершим. У картины, охранявшей вход, стояла кучка гриффиндорцев. Они не шумели, не смеялись. Они стояли молча, и на их лицах были растерянность и шок. Мое сердце бешено заколотилось, предчувствуя недоброе. — Грейнджер, — выдохнул я, подходя. — Мне нужно ее видеть.       Они повернулись ко мне. Дин Томас, его глаза были красными. Он смотрел на меня не с ненавистью, а с чем-то похожим на жалость. От этой жалости внутри у меня все оборвалось. — Малфой... — его голос сорвался. — Ее... Ее нет. — Что значит «нет»? — прозвучало резко. — Она уехала? Где она?       Он покачал головой, не в силах выговорить. Это сделала за него какая-то девушка, ее лицо было мокрым от слез. — Ее нашли сегодня утром. В спальне. Она... не проснулась.       Мир не замедлил ход. Он не обрушился. Он просто... застыл. Звуки пропали, краски поблекли. Я смотрел на них, не понимая слов. Не проснулась. Что это значит? Она спит. Она устала. Она... — Как? — единственное, что я смог выдавить из себя. — Знахари... — Дин сглотнул комок в горле. — Говорят, это было проклятие. Старое, темное. От тех... от Пожирателей. Еще с войны. Оно действовало медленно, подтачивало все эти годы. А вчера... оно просто... сработало.       Пожиратели. Не наша ссора. Не разбитое сердце. Не моя гордость. Обида, которая оказалась не обидой, а смертельным приговором, вынесенным ей еще тогда. А я... я строил из себя оскорбленного принца, пока она умирала. Я видел, как она тает на глазах, и думал, что это из-за меня. Из-за нас. Она знала, что умрет и построила эти стены, чтобы мы не так страдали. На что же она надеялась, глупенькая моя?       Я не помню, как отшатнулся. Как спина с глухим стуком ударилась о противоположную стену. Я не чувствовал боли. Я не чувствовал ничего. Кроме всепоглощающей, абсолютной тишины внутри. Тишины, в которой навсегда замер ее невысказанный упрек.       Она умерла. И последнее, что я сделал для нее, — это подарил ей свое молчание. Самый страшный из всех подарков.