Разбей мне сердце

      Юля Снежина всегда думала, что на ней какое-то проклятие — не чувствовать ничего и никогда.       Внутри неё ничего не дрогнуло даже когда она поймала жениха на измене. Не разбилось и не сломалось — одна пустота. Ошеломляющая пустота, от которой ни плакать, ни выть. Она просто уехала, не устраивая скандалов: не разбивая посуду, не громя квартиру в адском порыве злости, не плакала навзрыд. Просто сняла кольцо, что не успело стать кандалами, и поехала куда глаза глядят с компанией незнакомых ей людей, точно также бегущих от проблем, — думала, что это спасёт, поможет.       А в итоге — поездка эта пока приносила только негативные впечатления. Машину унесло с дороги, монастырь тот оказался заброшенным — унылое и облезлое место, в котором людьми давно не пахло. Только сыростью и предчувствием опасности. Деревня, в которую их привели обстоятельства, нагоняла жуть и панику, заставляя чувствовать себя потерянно среди хлипких на вид домов и безлюдных тропинок: ни визги резвящихся детей, ни перебранки соседей через всё село. Но одного человека они всё таки нашли — Анна Петровна, представившаяся добродушно «Баб Нюрой», согласилась сдать приезжим москвичам комнату в своём доме за тысячу. Ещё по-божески, за пятерых.       Растопила баню, чтобы ребята могли отдохнуть после долгой дороги. Смыть с себя всю пыль и усталость, и отправиться спать на расстеленные им кровати или матрасы. Не снимая полотенца, Юля надела пижамные штаны. Поправила футболку и почти упала от усталости на диванчик в предбаннике, провожая косящегося на неё Кольцова взглядом.       Она только отвернулась, и в шкафу зазвенели бутылки. Юля обернулась.       Денис смотрит абсолютно «никак», но во взгляде читается приглашение выпить. Примерно такое же безрассудное, как его отношение к самому себе — из памяти не вышли его слова о том, что пить ему запрещено из-за приёма таблеток. Каких — неизвестно. Главное, что запрещено.       Но хлестали они этот коньяк прямо из одного горла, не брезгуя, а лишь упиваясь тем, что могло бы избавить от тяжести на плечах.       — У тебя такие глаза пустые, — замечает пялящаяся на него Снежина во все глаза. — Ты хоть что-то чувствуешь?       — Нет. Не знаю.       Он словно безучастен. Но Юля его понимает. Не доканывает и не выпытывает из него лишнего — того, что хочется скрыть ото всех под прочным замком. Но его разбалтывает то ли алкоголь, то ли что-то, идущие изнутри:       — Хрень какая-то. Пустота прямо, — вяло движутся его губы в полутьме предбанника, и голова безвольно, как на ниточках у тряпичной куклы, опускается на влажную Юлину макушку. — Ничё не чувствую. Боль только.       Снежина вздыхает. Её глаза пилят одну точку в помещении, наполненным духотой и запахом запаренных веников так, что начинала кружиться голова не только от почти допитого виски.       — Я тоже. Не понимаю, каково это. Всё время только думаю, рассуждаю. Не по чувствам живу, — она и не то, чтобы жаловалась. В отличии от некоторых безрассудных мозг у неё всегда работал с холодной аналитичностью.       — Ряльно ничё никогда не чувствовала?       Денис косится. Юля поднимает голову, встречаясь с ним глазами.       — Не чувствовала.       — Ни подростковая любовь, ни первое разбитое сердце? — спрашивает он поэтично, а ей хочется от этого отмахнуться, как от назойливой мошки.       Но Снежина только мотает головой.       — Какая там любовь, если я не понимаю ваще, что чувствую? — возражает она, упорно не поддаваясь клонящему в сон градусу в себе. — Никакая. Мне и без неё хорошо. Может мне вообще это всё не дано.       Титов пожимает плечами. Он её понимает, но вряд ли разделяет то же самое ощущение — он и сам не знает: любил ли он когда-то или все девушки в его жизни были обыкновенными пустышками, не предназначенными для взаимной любви. Жизнь — это тяжёлая вещь, и порой кажется, что ничего не чувствовать в ней — только на пользу.       Но эта странная тяга к сидящей рядом была такой же странной, как и всё, что забилось в комнатке, как под куполом без возможности выйти, и стало настолько густым, что почти осязаемо. Протянешь туда руку, и она увязнет в густоте этого растущего порыва друг к другу. Остатками своей трезвости она зарекается больше никогда не пить и не идти на поводу у внезапно возникающих желаний. Но не сейчас. Не в эту минуту и не в этой комнате, дарующей хлипкое уединение.       — Разбей мне сердце.       Просит она с придыханием, и Денис не может сопротивляться.       Она хочет понять, каково это — насколько сильна та боль, что испытывают люди с разбитым сердцем. Насколько сладостно то блаженство, когда в голову впивается навязчивая мысль о чём-то светлом и хорошем в будущем. Перестать быть тупой марионеткой собственных мыслей без чувств.       Впиваясь в её губы, Титов ни о чём не думает. Не переживает. Не раздумывает, когда валит её на этот тесный диванчик, заставляющий прижаться друг к другу в надежде не рухнуть на пол.       И Снежина чувствует, что не хочет останавливаться.