Едва ли вы что-то понимаете

— Олечка Александровна, душа моя, вы уже видели сегодняшний номер «Суфлера»? — Не успела ещё, Арсений Сергеевич. Но все разговоры вокруг сегодня исключительно о нем. Говорят, и по нам Шастун прошелся? — Ещё как, я вам прямо зачитаю, потому что одному это всё переваривать нет никаких моральных сил у меня. Вот послушайте: «Печально отмечать, что актерская труппа практически не пополняется новыми лицами, это, впрочем, характерно для всех столичных театров, само собой разумеющееся, что и Императорский театр русской драмы не станет исключением. Это закономерно приводит к весьма и весьма посредственной игре актеров». На это госпожа Малащенко лишь недовольно покачала головой. — Можете себе представить, что возомнил о себе этот горе-критик, Оленька Александровна? Посредственная игра! Да что бы он в той игре понимал. Клепает свои низкопробные статейки и думает, что весь из себя знаток актерского мастерства. Подумать только! Не смущает его количество наград? — Арсений начинает загибать пальцы. — Число желающих билеты на наши постановки приобрести? Признание государя императора? Это всё пустой звук для него? — Ой, во всём вы правы, Арсень Сергеич, сейчас все кто ни попадя критиковать горазды. Но вот Шастун этот как-то репутацию себе заимел из всех прочих писак. Как-то прислушиваются к нему, многие очень опасаются на страницы его рецензий попасть. Однако не думаю, что у нас дойдет до того, что головы полетят. Вам-то уж точно переживать не о чем: быстрее руководителя театра и режиссера заменят, чем вас куда сместят. — Ни в чём нельзя быть уверенным, дорогая моя. А даже если и ваша правда, то всё же оскорбления в свой адрес читать — отнюдь не самое приятное занятие. Послушайте вот ещё: «Из первостепенных ролей только одна была выполнена неплохо — это роль Дмитрия Самозванца. Все прочие первые роли были выполнены отчасти слабо, отчасти даже смешно. А. Попов (Борис) до того полон мыслию, что он первый трагик петербургской драматической труппы, что даже в чисто семейной сцене первого действия ни одного слова не производит без завывания». Вы только вдумайтесь, отдельно выделил меня! — Не берите в голову, драгоценный наш! Что мнение одного этого Шастуна, когда у вас есть признание публики? Эту статью сегодня обсуждают — завтра забудут. А вы как блистали, так и будете, талант-то никуда не денется. На этих словах что-то неприятное заворочалось в груди. А есть ли в Арсении тот талант? Он так эфемерен и так неуловим как явление. С одной стороны, он всем интуитивно понятен, но в то же самое время все под ним понимают как будто бы что-то своё. Бывают дни, когда на репетиции совершенно ничего не ладится, тогда Арсений грешным делом задумывается, а на своём ли он месте? А суждено ли ему быть актёром? А любит ли его зритель именно за его игру? Пусть Шастун не разбирается, а кто разбирается? Может только он и разбирается. И он написал, что Арсений бездарность. И теперь и для остальных станет очевидным… — Арсений Сергеевич! Что с вами, голубчик? — А? — Арсений ловит на себе взволнованный взгляд Ольги. — Нет, ничего, просто задумался.

***

Арсений твёрдо вознамеривается высказать Шастуну всё, что он о нём думает, прямо в лицо. Что вообще этот репортёр-недоучка — три класса церковно-приходской школы, дай бог, закончил, наверняка — о себе возомнил? Как он может судить об искусстве со своим, очевидно, мещанским вкусом? Подёргав за нужные ниточки, использовав свои связи, Арсений заполучает адрес проживания этого наглого Шастуна. А между тем узнаёт много любопытного. Оказывается, он — пасынок крупнейшего в стране металлургического магната. Догадаться было невозможно — фамилии у них разные. Мать рано овдовела, но через время очень успешно вышла замуж. Отчим Шастуна владеет — ко всему прочему — несколькими доходными домами в Петербурге. Комнаты одного из них и занимает сейчас этот не весть что возомнивший о себе писака. Арсений присвистывает, когда узнает адрес, где проживает этот юнец (подумать только, выскочке нет и тридцати) — в Адмиралтейской части города, на одной из самых престижных улиц столицы Российской империи, бок о бок с аристократией, высшими чиновниками и банкирами. Сейчас, почивая на лаврах успеха своей театральной карьеры, Арсений может позволить себе достаточно дорогое и комфортабельное жилье, но всякие периоды бывали в его жизни, поэтому к неуважению деятельности Шастуна добавляется ещё и зависть. Становится ясно, что насчёт отсутствия хорошего образования Арсений в корне заблуждался. Если отчим с матушкой поселили его в такие хоромы, то уж и на обучение в именитом вузе наверняка потратились. Арсений выходит из экипажа. Фасад здания, в котором, судя по полученной информации, проживает Шастун, облицован гранитом и мрамором. У парадного входа Арсения приветствует швейцар в ливрее, уточняет номер квартиры. Внутреннее убранство дома не уступает внешнему: бело‑бирюзовая парадная обильно украшена лепниной, скульптурами атлантов, а двери и лестница — позолотой. Арсений поднимается на третий этаж и звонит в звонок. Дверь открывает юная девушка с прелестными русыми кудрями. — Добрый вечер! Вы к Антуану? Вы его друг? Арсений кивает, отругав себя за то, что не озаботился придумыванием легенды. В таких ситуациях самым верным будет просто соглашаться. — Вы проходите-проходите, Антуана нет сейчас, и я не уверена, что он скоро вернётся, но очень прошу вас оказать мне милость в знакомстве. И месяца не прошло, как я вернулась из Парижа, получила там степень по философии, — тарахтит девчушка. — А теперь, после стольких лет заграницей, здесь, на родине, у меня будто знакомых, кроме родни, и нет. Правда выросла я в Москве — там, быть может, и нашла бы с кем повидаться, а в столице совсем нет прежних друзей и приятелей. Но так я по Антуану скучала последние несколько лет, что сразу к нему и приехала. А теперь, пока он целыми днями отсутствует, сижу тут как птичка в клетке. Молю, не откажите в компании. Убеждена, у вас найдется пара интересных историй из жизни. Арсений и буквы не успевает вставить в этот поток. — Ой! — спохватывается барышня. — Я же ведь и не представилась. Элизабет Барбара. Я сестра Антуана по матери. А вы? — А я Арсений, — мягко улыбается Попов. Кем он приходится Шастуну — которого сестра, видимо, зовет на французский манер — и откуда они знакомы, Арсений решает не пояснять, пока не спросят напрямую. А Барбара, уловив это нежелание и, вполне вероятно, испугавшись потерять единственного собеседника, не уточняет. — Очень приятно, Арсений! Я уже отпустила прислугу домой, Антуан держит исключительно приходящую, но я сама смогу организовать вам чай или кофе, во Франции популярно сейчас добавление в напитки флердоранжа и розовой воды, я привезла с собой, хотите попробовать? Барбара говорит торопливо и с заметным французским акцентом, впрочем, это всё так ей идёт, что Арсений даже не раздражается на нераспознанные фрагменты фраз. Она вообще является девушкой очень к себе располагающей. Как они с Шастуном могут быть родней? Удивительно! Барбара приходит в восторг от того, что Арсений актер, умоляет рассказать историй из театральной жизни, потом играет — очень талантливо, надо отметить — на скрипке. Шастуна они так и не дожидаются, а Барбара советует приходить завтра, потому что брат обещал ей не задерживаться в пятницу и провести время с ней, так что его точно можно будет застать дома. Устраивать скандал в семейный вечер Арсению совсем не хочется, поэтому он откладывает свой визит до следующей недели. За это время Арсений успевает немного остыть, поэтому всерьёз размышляет над тем, чтобы просто отпустить ситуацию. Но он уже так много диалогов прокрутил в своей голове перед сном, что они просто обязаны найти выход. Прежний запал утих и на эту встречу Арсений едет без какого-либо энтузиазма, впрочем, аппетит, как известно, приходит во время еды. — Господин Попов? — на этот раз дверь открывает сам Шастун. — Так это вы тот самый «мой друг-актёр Арсений», о котором говорила Лиза? — Так вы её называете? — Называю, как родители при рождении решили. Стоило догадаться, что она не только имя брата на французский манер переделывала, но и оба своих. — Не переводите тему. — добавляет покровительственных ноток в голос Шастун. — Чем обязан такой честью? — О, не терпелось обсудить ваше вдохновенное творчество, способное затрагивать сердца людей и лечить души, — выплёвывает Арсений. И он искренне убеждён, что ещё больше сарказма вложить в интонации уже просто невозможно. — А нет, подождите-ка, это же больше про нашу долю, а вы выбрали для себя путь куда менее благородный. Вы же ничего не создаете, получаете дешёвую популярность за счет чужого труда и любви обывателей к высокомерному унижению. В особенности тех, чьей жизни и успеху они завидуют. Вы могли бы быть частью мира искусства, привносить в мир новое, писать романы, изменить своим текстом мир, влиять на умы людей, раз уж посчастливилось иметь какой-никакой талант и первоклассное образование. А вы только строчите гадости про чужую работу, читать которые человек просвещённый побрезгует. Как вы вообще пришли к тому, что ваши неловкие рецензии — лучшее, что вы можете дать миру? — Вы удивитесь, насколько просвещённые особы читают мои статьи, — ухмыляется Шастун. Будто бы ему даже принесла удовольствие вся эта гневная тирада. Внешне он совершенно спокоен, вот только в глазах загорается какой-то заинтересованный огонёк. — Может желаете чая, Арсений Сергеевич? Вот ещё чая Арсений с этим горе-критиком не распивал! — Сейчас театров развелось, — начинает Шастун, пока готовит кофе, — должен же кто-то держать вас в тонусе, чтобы особо не расслаблялись на лаврах успеха. — Санитаром леса себя возомнили? — фыркает Арсений. — Лишь высказываю своё мнение, — Шастун равнодушно пожимает плечами. — Я своим трудом заслужил место на главной сцене страны и вам этого своими гнилыми статейками не изменить. — Если вы так убеждены в этом и своем актерском таланте, то чего же вы заявились ко мне после первой же критики в свой адрес? Отвыкли от чего угодно, не являющегося похвалой? Испугались, что ареол успеха спадет? Не обращали бы внимания на мою неловкую, как вы выразились, рецензию и считали бы и дальше себя самым гениальным актером. Чёртов Шастун! Зрит в корень — попадает в самый нерв. Пока Арсений добивался славы, ему всегда казалось, что вот окажется он самым знаменитым актёром страны, и больше не будет ни сомнений, ни тревог, ни страхов. Однако, вот он здесь: ведущие роли, овации зрителей, императорские почести — всё одному ему. И что же? Всё чаще он мучается от неуверенности, любят ли его зрители именно за талант и мастерское исполнение, отточенное годами упорной работы над собой, или, быть может, лишь за привлекательную внешность. Достигает ли их сердец то искусство, которое Арсений хочет нести зрителям, или они слепы к нему? Может, все эти смыслы он себе придумал? Может, ему лишь хочется быть проводником чего-то великого и фундаментального, а на деле он — лишь пустышка, красивая картинка без таланта, без мастерства, без призвания. Арсений отставляет свою чашку, как можно осторожнее отодвигает стул, встаёт из-за стола. Бросает сухое: — Мне пора.

***

Зачем он приходит снова, что его в квартиру ту тянет, Арсений себе объяснить не может. Встречает его Барбара: — Арсений, зачем же вы солгали мне, что с Антуаном друзья? — Простите меня, очень надо было с ним повидаться. — Он задел вас своей рецензией, верно? Он не такой, каким кажется в статьях. Мне иногда думается, что он добавляет в них надменности и высокомерия лишь затем, чтобы казаться старше, авторитетнее, экспертнее. Вот вы на сцене вживаетесь в разные роли, это ваша работа, и он тоже вживается в роль жесткого критика, это его работа. Не принимайте это на личный счёт. Антуан — один из самых добрейших людей, что я знаю. Я уверена, вы бы точно могли найти общий язык, сведи вас иные обстоятельства. Впрочем, может ещё всё впереди? — Ну уж нет, — категорично отрезает Арсений. Он не замечает, как становится другом сестры проклятого Шастуна. Барбара замечательная, с ней интересно беседовать, она рассказывает о своём обучении во Франции (а Арсений так давно грезит поездкой в Париж), цитирует философов, всегда смеётся над шутками Арсения. Нелюбимым в этих встречах для Арсения было периодически к упоминание Барбарой её брата. Она описывала его в исключительно положительном ключе, что Арсений конечно же списывал на родственную связь. Ещё Арсению было интересно, рассказывает ли Барбара что-то о нём Шастуну? Об их беседах? Нахваливает ли нового друга перед братом, как делает в обратном случае? Но все эти вопросы задать было бы слишком уж странно. В какой-то момент Арсений замечает, что бывает в этой роскошной квартире по два, а то и три, раза на неделе. Барбара всегда встречает его милым: «Cher Arseny». Непременно с тёплой улыбкой на губах. Порой он сталкивается там и с самим Антоном Андреевичем. По первости они обменивались колкостями, вернее сказать: Арсений говорил что-то ядовитое в адрес Шастуна, а тот лишь скептически это комментировал. — Вы понятия не имеете о призвании актера или режиссера, куда вы лезете? — Ну да, а чтобы понять, вкусен ли борщ, мне нужно стать шеф-поваром. У меня есть глаза и уши, а ещё я недурно складываю буквы в слова и слова в предложения. Издатели борются за право обладать эксклюзивом на мою колонку. Мастерство в наше время меряется рублем, а платят мне очень и очень хорошо. — Вот как? Вместо чего-то прекрасного предпочитаете продаться за звонкую монету? — А вы бы стали играть на сцене захудалого театра какого-нибудь маленького провинциального городишки вместо главного театра Петербурга? — А может и стал бы? Я за первые годы служения таких с десяток сменил, играл что предлагали — нос не корчил, пока не заметили и в столицу не пригласили, не надо думать, что я родился с расположением императорской семьи, я его заслужил своим трудом. — Разные ходят слухи о специфике вашего труда и его связи с великим князем. — Думали задеть меня грязной сплетней, которую разве что немой за моей спиной не обсуждает? В следующий раз старайтесь лучше. — Что-то о вашей слабой актерской игре? — Попробуйте использовать факты, а не субъективные оценки. — Ах, так та самая грязная сплетня, она — факт? — А вы что же, личный интерес на дружбу с князем имеете? — Может, не с ним? Этот диалог тогда, сама того не зная, прервала Барбара, вернувшаяся со сборником партитур, за которым отлучилась парой минут ранее. В последние же разы Арсений с Шастуном лишь молча смеряют друг друга не очень довольными взглядами. Причина смены поведения весьма нетривиальная. В какой-то момент в процессе перепалки они сталкиваются в — само собой разумеется, ничего не значащем — поцелуе. Когда это наваждение рассеивается, будто туман, обоим, очевидно, становится до жуткого неловко. Больше они к этому не возвращаются. Просто потому что не к чему тут возвращаться, думает Арсений. Наверняка, и Шастун так размышляет, надеется Арсений.

***

В один из уже привычных визитов дверь Арсению открывает Шастун и сообщает, что Барбара вынуждена была утром этого дня уехать в Москву. Она переживала, что всё вышло так спонтанно и она не успела предупредить друга заранее. Просила принести тысячу извинений. А далее происходит неожиданное — Антон предлагает остаться. За чашкой кофе в тот вечер этот человек раскрывается совершенно противоположно тому, что Арсений уже привык про него думать. В какой-то момент он говорит, что благодарен отчиму за предоставленную свободу. — В виду благосостояния, которым он наделил меня, я могу заниматься тем, что приносит удовольствие, мне не нужно овладевать ненавистным делом, чтобы себя прокормить. Мне нравится посещать театральные постановки, делиться своим мнением в литературной форме с читателями. Я могу заниматься этим исключительно потому, что мне не связывали руки требованиями пойти на военную службу или в чиновники. Арсений осознаёт, что заблуждался насчёт этого молодого человека. Единицы отказались бы от семейного состояния. Но ещё меньшее число людей не воспринимало бы это как должное, а были бы искренне благодарны. А потом Антон говорит, что ему жаль, если он задел Арсения своей статьёй. Что, разделив с ним беседы, начинает думать, а может, и правда ни в чём он не разбирается. А ещё, что страшно хочет Арсения прямо сейчас поцеловать, но боится, что он сбежит сразу после. — Не следует нам, — мотает головой Арсений. — И мне пора. — Надо было украсть у вас этот поцелуй, если вы всё равно убегаете. — Не правильно было мне вообще оставаться. — До встречи, Арсений, — мягко улыбается Шастун. Посмотрите на него: до встречи! Арсений убеждён, что никаких больше встреч не будет. И реализовать это не трудно, будучи закрученным в вихрь подготовки к совершенно новой постановке. Однако, даже в этой суете и волнении, мысли нет-нет да возвращаются к Шастуну и их последнему разговору. Премьера проходит блестяще, зал рукоплещет, поклоны длятся, по ощущениям, дольше самой постановки. Время останавливается, когда к сцене с букетом цветов подходит самый жёсткий театральный критик столицы. Вот тебе и «никаких больше встреч». Арсений — любимец публики, ему порой дарят неприлично дорогие подарки, и раньше этот букет остался бы совершенно незамеченным в веренице роскоши, которой ему преподносят. Но теперь, теперь он греет чуть ли не физически грудь. И когда коллега по сцене предлагает забрать его в числе других, чтобы отнести за кулисы, Арсений лишь крепче прижимает к себе цветы.  Дальнейшие события вечера происходят для Арсения как в тумане. Они едут вместе к Шастуну домой. Срываются на поцелуи, только-только зайдя в квартиру. — Надеюсь, вы не считаете, что это всё из-за цветов? — оторвавшись от губ, спрашивает Арсений. Шастун сначала делает сложное лицо, а затем срывается на громкий заливистый смех. — Нет, Арсений. Я думаю, вы привыкли к куда более эффектным подаркам, чем этот небольшой знак внимания. А поехали вы со мной, потому что с подготовкой к премьере совсем не успевали бывать здесь и заскучали по мне. — Вот и чудесно, что разобрались, — ехидничает Попов. Они кое-как доходят до гостиной. Антон обнимает Арсения со спины, прижимается бёдрами, целует в плечо, ведёт губами к шее и за ухо. Разворачивает к себе лицом, целует, лижет широко шею, ключицы, грудь, сжимает губами сосок — в этот момент Арсений думает, что может вырез на его рубашке и великоват для порядочного джентльмена. Впрочем, эта мысль довольно скоро испаряется из головы. Антон не позволяет себе сорваться на укусы, хотя ему очевидно и хочется. Арсений упускает момент, когда его брюки летят на пол. А ношением нательного белья он утруждает себя не часто. Антон уже тоже раздет. Он вспоминает о чём-то слишком резко. — Подождите, — лёгкое касание губ своими губами. Возвращается с небольшим пузырьком. — Льняное масло. Арсений кивает. Выходит, никому тут ничто не в новинку. На член Арсению ложится ладонь Антона, чуть политая предварительно маслом. А пузырёк переходит в его руки, и задачей становится его не уронить. Потому что от уверенных касаний Антона ноги подгибаются и руки чуть дрожат. Справившись с задачей, Арсений обхватывает член Антона и надавливает на головку большим пальцем. Тот прикрывает веки и тяжело выдыхает. После нескольких минут синхронных движений тело накрывает волна удовольствия. Антон утыкается лбом в плечо Арсению и потихоньку выравнивает дыхание.

***

— Я уж было думал, у вас с Лизаветой моей роман намечается, — делится за кофе Антон. — Отец бы её, конечно, сначала был категорически против, к избраннику дочери у него бы точно было больше требований, чем ко мне, он — человек дела, ему всё это ваше искусство как кость поперёк горла. Но Лизоньку он больше принципов своих любит, она бы его уговорила через время. Уж думал, у меня в родственниках будет актер такого масштаба. — Возомнивший, что он — первый трагик петербургской драматической труппы, вы хотели сказать? — припоминает Арсений цитату из рецензии Шастуна. — Ну бросьте, Арсений, не настолько же близко к сердцу вы приняли те мои строки, — а после повисшей тишины в испуге уточняет. — Настолько? — Не льстите себе, — фыркает Арсений. — О боже, всё ещё хуже, — театрально закатывает глаза Антон и заливается смехом. — Барбара же не питает ко мне безответных чувств? — с тревогой. — Барбара! И вы туда же! — Я привык обращаться к людям согласно тому, как они представляются. Так что по поводу чувств? — Выдохните, она и к вам относится скорее как к старшему брату. Лиза, кстати, ходила на ваши представления. Отчего вам не говорила — не знаю. Но думаю, она вернётся и обязательно поделится с вами своими восторгами. Правда, боюсь, не всё её внимание будет обращено на вас. К вопросу о том, что вам не стоит переживать о разбитом сердце моей милой сестры. — Вот как? И кто же это? — По достаточно забавному стечению обстоятельств ваша близкая подруга Ольга. Арсению не удаётся скрыть изумления. — Так бывает, уж вам ли не знать, — будто издевается Шастун. — Она же не из-за этого? — с беспокойством интересуется Арсений. — О, не переживайте, это не было побегом, — успокаивает Антон. — Эта поездка — вопрос необходимости. Но уверен, вскоре Лизонька прочно обоснуется в Петербурге. — А на это что скажет её отец? Полагаю, в таком контексте актер был бы получше актрисы. Даже если речь идет не о раскрытии истинного положения вещей, то она, быть может, не захочет выходить замуж. — Он очень сильно её любит. Больше Арсений вопросов не задает.

***

Арсения тревожит один аспект в их с Антоном коммуникации. Ему не хочется, чтобы из-за отношения к нему лично начинали любить его искусство. Он хочет, чтобы искусство, которое он создаёт, ценилось в отрыве от его личности. Антон на это говорит: — Вы будто боитесь, что люди могут узнать вас настоящего, боитесь открыться перед кем-то. Словно ваше творчество — это ваша маска. И вы ставите его превыше себя именно потому что боитесь себя раскрыть. — Ваша сестра говорила, что на вас тоже маска — надменности и высокомерия. — Ей свойственно тонко чувствовать людей, — повержено кивает Антон. — Мне, безусловно, тоже нужно дать себе шанс быть собой и перестать заигрываться для создания какого-то образа. Колонку Антона по свежей постановке Арсению вслух зачитывает Ольга. «Про эту постановку на прошедшей неделе что-то написали абсолютно все. Если вы захотите, вы точно найдёте много рецензий, поэтому я не буду мучить вас своим анализом прошедшей премьеры. Просто скажу одно: посмотрите. Обязательно её посмотрите. Прямо вот в ближайший из показов, выбирая себе досуг или повод для выхода в свет. Вспомните про мой текст и купите билет. Вполне возможно, что поднимаемая тема не будет отзываться в вас так же ярко, как в некоторых. Но это стоит увидеть, хотя бы ради уровня исполнительского мастерства. В любом аспекте. Посмотрите.» Она с удивлением отмечает, что это первая положительная статья Шастуна на её памяти. Очередное откровение между Антоном и Арсением случается, как у них уже повелось, в столовой квартиры Шастуна за чашкой кофе. Антон признаётся тогда: — Когда я впервые увидел вас на сцене, я подумал: а что все эти люди находят в этом высокомерном павлине? Я просто рассмотрел в вас своё отражение. Того же высокомерия, той же горделивости. Раздражался не от вашего образа, а от своего. Но такое количество почитателей, они не заблуждались вовсе, нет. Они просто смогли рассмотреть вас получше. А я был слеп. Мне потребовалось время. Но теперь и я рассмотрел. Спасибо моей сестре. Она стала будто бы очками для моей слепой души.