Поражение, отречение...

      Тяжелые мысли давили на Сынмина, словно груз, с каждым днем становясь все невыносимее. Он пытался улыбаться, шутить, быть тем самым лучиком света для Stray Kids как Феликс или же как Хан, который озарял все вокруг, но внутри зияла пустота, разъедаемая едким ядом критики. Каждое слово, брошенное в его сторону, казалось ударом в самое сердце, лишая сил и уверенности. Он чувствовал себя одиноким в толпе, словно за стеклом, наблюдая за счастливыми лицами парней, и понимал, что больше не может притворяться, что все в порядке.       В один из вечеров, когда усталость взяла верх, Сынмин не выдержал и сорвался, слезы хлынули из глаз, словно прорвавшаяся плотина, выплескивая наружу всю боль и обиду, накопившиеся за последнее время. Но было ли это в первый раз когда он так срывался? Он забился в угол своей комнаты, рыдая навзрыд, не в силах остановить этот поток отчаяния. Ему казалось, что он тонет, что его никто как назло или же специально не слышит и не замечает. Казалось, что он совершенно один в этом огромном и жестоком мире. Чувства что он скрывал уже как год, разъедали его всего, всего по частям, каждый вечер заканчивался одинаково, как в дне «сурка», он с слабой потухшей улыбкой прощался с участниками и пожелав всем спокойно ночи, хоть его и никто и не слышал, уходил в свою комнату и тихонько плакал...       Внезапно дверь в комнату тихонько приоткрылась, и на пороге появился Чан. Его Чан. Такой любимый и хороший. Его лицо было полно беспокойства и сочувствия. Он медленно подошел к Сынмину, опустился на колени и нежно обнял его. — Сынмин-а, что случилось? Почему ты плачешь?" - спросил он тихим, полным заботы голосом.       Это первый раз когда кто-то из мемберов, входил в его комнату, особенно так поздно. Сынмин, захлебываясь в слезах, рассказал Чану что его гложило, что его мучило не сразу конечно, но рассказал как есть. О негативных комментариях, о холодности менеджеров, о чувстве собственной никчемности. Чан внимательно слушал, не перебивая, а когда Сынмин закончил, крепко обнял его и сказал — Мин-а, ты не один. Мы всегда будем рядом с тобой. Мы любим тебя и ценим тебя, и мы никогда не позволим тебе чувствовать себя одиноким.       Эти слова стали бальзамом на израненую душу Сынмина. Он почувствовал, что его услышали, что его поняли, что он не один.       Объятия Чана были такими теплыми и надежными, словно спасательный круг в бушующем океане отчаяния. Сынмин вцепился в его плечи, словно боясь, что этот момент исчезнет, как мираж. Он чувствовал, как сквозь слезы пробивается робкая улыбка, словно первый цветок, пробивающийся сквозь толщу снега. Слова Чана проникли в самую глубь его сердца, рассеивая мрак и наполняя его светом надежды. Чан не отстранился. Он остался рядом, обнимая Сынмина до тех пор, пока рыдания не стихли, пока тело не перестало содрогаться от напряжения. Он тихонько поглаживал его по спине, шепча слова утешения и поддержки. Он знал, что слова сейчас значат немного, но он хотел, чтобы Сынмин почувствовал, что он рядом, что он готов разделить его боль, хотя-бы так. Когда Сынмин немного успокоился, Чан поднял его лицо и посмотрел ему в глаза. В его взгляде читалась такая искренняя любовь и забота, что Сынмин почувствовал, как его сердце наполняется благодарностью. — Ты невероятно талантливый, Сынмин-а, - сказал Чан. — Не позволяй чужим словам заставить тебя сомневаться в себе. В ту ночь Сынмин заснул в объятиях сладкого морфея, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности и покое.

***

      На следующее утро, очнувшись, Сынмин поежался от резких лучей солнца, что пробирались в комнату из не закрытой шторки комнаты. Протерев глаза, Сынмин был один, его кровать и комната была такой-же как и вчера вечером, как будто некого и небыло рядом, неужели ему это предвиделось? Нет, такого не может быть, хоть Сынмин и устал, и уже как несколько месяцев его беспокоит бессонница, никогда не было такого чтобы ему виделись галлюцинации, особенно настолько настоящими и яркими. Слабо поднявшись с кровати и выйдя на кухню, в нем теплилась крошечная надежда, что все то было заправду. На кухне за плитой стоял Минхо и готовил как и всегда завтрак для дорогих любимых мемберов. Подойдя со спины, Сынмин осторожно обнял Минхо за талию. От неожиданного прикосновения с утра пораньше, Минхо легонько дернулся и обернулся, а затем с удивление и с некой горечью сказал — Сынмин, нельзя так неожиданно пугать людей, и можешь пожалуйста меня отпустить, а то я не дай бог испорчу всем завтрак,ты же этого не хочешь, Ммм?      Сынмин все понял, хоть было и больно, но он как всегда не подал виду и нехотя но все таки разомкнул руки на талии Минхо. Сев за стол Мини осторожно и некой опаской спросил у Хо во сколько Чан уехал в студию. На что получил ответ, совсем который не ожидал, или не хотел чтобы все было так...Оказывается Чан даже и не возвращался, можно было подумать, что Линоу хотел пошутить над Мини, но это правда, доказательства были в непрочитаных сообщениях в общей группе с мемберами, - Чан сам в 12 вечера написал, « что очень сожалеет, что не сможет приехать на ужин, и чтобы они не беспокоились и сразу ложились спать». Сердце Сынмина пропустило удар, видя бледное лицо Сынмина, Минхо спросил что случилось, на что Сынмин ответил что немного устал и не до конца проснулся, а также, что не голоден и пойдёт в свою комнату, Минхо лишь кивнул и вернулся обратно к готовке, как будто ничего страшного и важного не случилось, подумаешь, всего лишь человек спросонья, Сынмин лишь глупо улыбнулся спине Минхо и шатаясь пошёл в свою комнату.       Закрыв за собой дверь, он спустился по ней вниз, садясь на пол своей крошечной комнаты, его сердце все также продолжало отбивать гулкие но быстрые удары, в глазах была пелена, руки дрожали, а в голове было лишь одно, - «все это было лишь в моем сознании», «все те слова поддержки, тёплые объятия, нежный любящий взгляд, все это придумало моё гнилое сознание, чтобы поиздеваться надо мной», Сынмин обнимал колени, слезы текли из его глаз, он не мог принять происходящее, не может сознаться самому себе, что ему нужна помощь, и помочь ему нужно чем скорее, тем лучше.       Сынмин не знает сколько просидел под дверью своей комнаты, но он краем слуха, слышал в коридорах и из соседних комнатах как просыпаются и собираются мемберы. Слышал смех, тресканье посуды, запахи еды, приятные разговоры, милые обращения и прозвища друг к другу. Но не к Сынмину, там его не было, его никто не звал, не беспокоился, даже не стучался спросить, «будет ли Сынмин сегодня за столом?» или «все ли с ним порядке?», никому не было дела, как будто какого-то Сынмина вообще и не существует.       Однажды промозглым днём его взгляд стал похож на пустырь, а губы будто бы лёд, холоднее, чем у утопленника. Нe скажешь, чтобы в голосе его слышалась грусть или скорбь, но была в его голосе, глубоко спокойном, — усталость. как будто накричался человек на том берегу реки, долго звал, потом сказал себе тихо, без боли: «не слышат». И крик души превратился в безмолвие, душа отреклась, а Сынмин принял больное для себя поражение...