Сursed

Клац-клац. Клац-клац-клац. Клац. Впервые МакТавиш услышал это ночью — клацанье клавиатуры, больше похожее не то на перестук дождя, не то на взрыв у самого уха. Перегретый блок шуршал и трещал, захлебываясь электронами, и старый моник расплевывал по комнате холодный свет — синий экран шел рябью. Белый потолок, голые стены, кое-как задернутые шторы, прижатые к подоконнику дохлым цветком — тоже шли рябью и тоже синели. Теперь квартира капитана больше напоминала больничную палату, но было, если честно, пофигу. Ночной ларек, куда можно было выйти за сигаретами, — на углу, темное покрепче продавалось там же, почтальоны у двери никогда не останавливались — то, что надо. Телефонный провод был заблаговременно выдран. Единственным окном в мир, которое он зачем-то пощадил, оставался компьютер, но и тот, не выдержав тяжелого капитанского взгляда, пару дней назад приказал долго жить. Надо было починить его, — определенно надо, хотя бы ради возможных писем от Прайса, которые однажды все-таки придут, — но руки как-то не доходили. Ноги, в общем-то, тоже. Если квартира напоминала больничную палату, то отпуск был комой. Отпуск. Можно ли было называть отпуском сверление взглядом стены после собственноручного прекращения ядерной войны? МакТавиш не знал, но и на это было, в сущности, пофигу. Да и… ничего он, блядь, не прекращал. Макарова убил Прайс. Помогая ему, погиб Юрий… Юра? Кажется, для друзей правильно так, хотя МакТавиш и не видел особой разницы. Роуч, наверное, выдал бы какую-нибудь непонятную шутку, но он, блядина хитиновая, свалил в отпуск раньше него. В бессрочный. Не соизволив бахнуть на прощание пару стаканов чего покрепче. Если он вообще пил. А он пил? Гоуст, вон, точно не пил. Странный тип со странным позывным, тоже сваливший в бессрочный отпуск — и без него. МакТавиш сам не заметил, как потер шрам на груди. Казалось, он снова чувствовал это — холод, гадкую кровь — комком в горле, нож, миллиметр за миллиметром вылезавший из-под собственных ребер, — будто его тянули чужими руками. Впрочем, усатый ублюдок с пробитой глазницей был, определенно, его рук делом. Жаль только — поздно. Что толку? Что толку от выпотрошенных глазниц, если дни Макарова и так были бы сочтены, а хитиновый придурок и выпендрежник со стремным позывным больше так не ответили «вас слышно»? «Хуевый из тебя призрак, Гоуст. Призраки не должны подыхать» МакТавиш не помнил, о чем он подумал после — после банка пива как-то сама собой закончилась, вместе с ней закончилась и коробка, а к лицу прижалась сырая подушка. Было холодно. Гоусту бы не понравилось. «Мне и не нравится» Щелкала клавиатура. И — щелкали чьи-то кости, как щелкают слишком жилистые пальцы, когда потягиваешь их перед каким-то то делом — как делал Гоуст, садясь за компьютер. Клац-клац. Клац-клац-клац. Клац. «Я починил. У вас, капитан МакТавиш, с техникой полные нелады» Монитор плевался светом, мигал синевой, шел рябью, и только тень заслоняла МакТавиша от безжалостных электронных пучков — они бились, и бились, и бились о нее, а тень — едва заметно мерцала. Вот-вот — пропадет. Тень обернулась, и вместо лица ее был череп. Свет монитора сверкнул на стеклах очков, будто — тень подмигивала. Гоуст с хрустом потянул пальцы. «Ну и древняя железка. Твое счастье, что у тебя есть я, капитан»