You're not a raven, Jean

В Эверморе всё было чёрным, мрачным и жёстким: громоздкая мебель в комнатах, стены длинных извилистых коридоров, потолки под толщей земли, из-за которых никогда не видно солнца, волосы воронов, их лица и даже содержимое в головах. Жан лежал в комнате Эбби на непривычно мягкой кровати и думал. Или по крайней мере пытался это делать. Лекарства, которыми ежедневно пичкала медсестра лисов, туманили голову. Быть может, это было побочным эффектом препарата, но ему казалось, что это не было случайностью. Никто не сказал название таблеток, а значит это вполне могло быть не болеутоляющим. Это могли быть и успокоительные, и транквилизаторы, и антидепрессанты. Что-то, что заставит бывшего защитника хоть ненадолго расслабиться и забыть о так называемой тюрьме, в которой он провёл мучительные годы. Сонные, полуприкрытые глаза выжигали дырки в светлом потолке. Не нравилось отсутствие цвета, которым он был окружён столько лет подряд. Жан думал. Вспоминал. Мыслил. Размышлял. Одним словом, работал мозгами, словно хотя бы этим пытался развлечь себя. Отвлечь себя. О, нет, несмотря на шестнадцатичасовые тренировки, строгое питание и вечные телесные повреждения — Эвермор никогда не был тюрьмой. Тюрьма была здесь. В этой самой комнате, такой отличающейся от его собственной в гнезде. Ему было противно от обстановки, от вынужденного бездействия и от самого себя. Настолько противно, что ворон однажды пытался выкрасть прямо из-под носа Эбби весь пузырёк этих загадочных белых кругляшков. Он яростно желал выпить целую горсть, а не две предписанные для лечения таблетки, лишь бы этот кошмар закончился. Мерзкая женщина отобрала баночку быстрее, чем Моро успел высыпать их себе в рот, и начала что-то бубнить, но он её уже не слушал, слишком поглощённый горем от неудавшейся попытки избежать внутренних терзаний. Достаточно ли серые радужки и широкие зрачки были напряжены, чтобы заставить штукатурку воспламениться? Нет. Конечно, нет. «Я Жан Моро. Я ворон. Моё место в Эверморе.» Избитая, заученная фраза, до того знакомая и приевшаяся ему, вызвала судорожный вздох. Он слегка поморщился, терпя боль от заживающих рёбер, но в целом уже привык к этому ощущению. Чем бы ни были те таблетки, эффект был слишком слабый. Скорее всего, выработалась толерантность к препарату. А может дозировка была слишком мала? — Какой я ворон, если не могу играть? Какой из меня ворон, если я не могу вернуться в Эвермор? — спросил Жан сам себя, даже не задумываясь о тонкости стен. В бункере никто никогда не слышал голосов в соседних спальнях, и он привык к этому. Настолько привык, что в какой-то момент перестал пытаться позвать на помощь. Ему и в голову не приходило, что вороны просто игнорировали подобное. Поможешь — разделишь участь. «Ты не ворон, Жан. Ты не ворон. Не ворон. Нет.» Гул разных голосов в голове, наслоившихся друг на друга, даже не дал попытки понять, кому голоса принадлежали, но они, несомненно, взвалили тяжёлый камень ему на грудь. Комок жгучей паники медленно поднялся по горлу, и на мгновение французу показалось, что он задохнётся. Что он утонет. Он рывком оторвал спину от кровати, прижал ладони к лицу, пытаясь избавиться от фантомной мокрой ткани, которую обычно прижимал Рико, применяя пытки водой. Её не было. Дрожащие руки опустились ниже, проверяя целостность горла. Пальцы инстинктивно огладили точку пульса. Он боялся, что кожа под неумолимыми руками Рико лопнула, треснула, порвалась как тонкий ситец и он вот-вот нащупает голые стенки артерии. Но с Жаном всё было в порядке. Скользнув ещё ниже, он сжал серую футболку в районе сердца, словно это могло заставить его биться чуть медленнее, чуть ровнее, и только сейчас Жан вспомнил, как дышать. Вздохи получались рваными, судорожными, и каждый из них отдавался болью. Едва ли она беспокоила его или казалась чем-то новым. Он позволял ей поглощать каждую клеточку в теле, пока сам пытался дрожащими руками содрать невидимый камень вместе с одеждой. Внутренние приказы успокоиться не перекрикивали чужие голоса и пульсацию в ушах. «Если не ворон, то кто?» Послышался лёгкий стук в дверь, мгновенно разогнавший шум в голове, а потом она приоткрылась. Чья-то светловолосая макушка скромно высунулась в щель, проверяя состояние больного. Они встретились глазами, и неожиданная тишина внутри нарушилась лишь подобием звона. Жан посмотрел на Рене обманчиво спокойным взглядом, слабо кивнул, как бы говоря, что он в порядке и, наконец, сглотнув комок в горле, заставил себя аккуратно лечь обратно на спину. Всё ещё держа руку на сердце, усилием воли он заставил пальцы распрямиться и отпустить футболку, а веки сомкнуться. Нечёрный потолок казался невыносимым. Всё внимание Моро было направлено на ощущения в теле. Он едва ли мог уловить шаги, но ясно почувствовал, как женская фигура опустилась на край кровати рядом с его перебинтованным боком. — Я в порядке, — опередил он вопрос Рене о его самочувствии. Слова прозвучали увереннее, чем он сам надеялся произнести, но явно не воодушевили девушку. Ей было достаточно и того кивка, но раз решил произнести вслух, пытаясь её убедить, значит явно соврал. — Жан, — решилась начать Рене, но Жан прервал её той же самой ложью, уже сказанной с большим нажимом, и она умолкла. Споры девушка не любила, потому молча прошлась глазами по белоснежным бинтам на висках бывшего защитника, задержала их на надорванной нижней губе и пластыре на носу. Свежих следов крови нет, а Эбби говорила, что кости срастаются правильно. Внешне он выглядит настолько в порядке, насколько может. В чём же тогда ложь? — Я ворон. Я Жан Моро. Я заслуживал и худшее. В тёмных зрачках незаметно сверкнули молнии, когда голос с французским акцентом донёс ту же песню самобичевания и преданности Морияме. Как в первый день едва ли обрёл возможность прорезаться. Брови нахмурились, руки чесались заткнуть истерзанные губы, лишь бы больше не слышать этого, но усилием воли она смогла заставить себя не пошевельнутся. — Ты не ворон, — мягко возразила вратарь лисов. Моро снова почувствовал, что задыхается, почувствовал, как поднимается паника к горлу, сжимая его трахею, но аккуратно положенная рука на его кисть и переплетённые пальцы в безмолвной поддержке остановили это прежде, чем он превратился в испуганное загнанное в угол животное. Серые глаза мгновенно распахнулись, то ли от страха, что кто-то прикоснулся к нему в таком обнадёживающем жесте, то ли от любопытства, потому что её прикосновение правда снизили тревожность, но в любом случае он не посмел стряхнуть её руку со своей. Её кожа была такой же нежной, но в пальцах чувствовалась сталь, как и в январе, когда на Рождественском балу они впервые обменялись рукопожатиями. Он помнил, как рассматривал девичье лицо в мягком свете, как дрогнули её ресницы и слегка прикрылись веки, когда во встретившихся взглядах пробежала искра. Они оба молча почувствовали и признали её быстрее, чем заметили сокомандники, но разошлись по разным углам, потому что так было нужно. Так было безопасно. Ещё пол вечера он ловил её радужные кончики волос в толпе, неизбежно натыкаясь и цепляясь за неё серостью своих радужек, пока Рико не усмирил его убийственным вопросительным наклоном головы. Капитан команды всего лишь проявил любопытство, которое даже не озвучил, но Жан тут же поспешно отвернулся. Никто не должен заметить, никто не должен знать. Это опасно. Особенно если речь о Рико. Что-то такое разноцветное и яркое для ворона — это несбыточная мечта, и Моро боялся, что его собственная неосторожность может лишить его возможности хотя бы мельком наслаждаться ей. К счастью, если король и был заинтересован в проявлении жестокости в тот вечер, то явно не к этой девушке. — Рене Натали Уокер. Девятый номер. Он бы мог ещё дни на пролёт спрашивать Кевина, не мираж ли это был, но достаточно давно стал лишён этой возможности. Всё, что оставалось Жану — лишь надеяться, что Рене не была плодом его воображения. Впрочем, он не удивился бы, если медицинские работники Эдгара Аллана поставили ему диагноз о помутнении рассудка. В Эверморе запрещено любить. Это был не просто запрет, это был прописанный указ, чуть ли не личное распоряжение Хозяина. Для всех воронов было легко придерживаться его. Подобные чувства отвлекают от экси, мешают играть, проявлять жестокость если она нужна для победы. Важнее победы не существовало ничего. Если ворон недостаточно хорош, чтобы побеждать, он никто. Особенно хорошо это должна была знать свита. Но что бывший нападающий, что бывший защитник с треском провалились на подобном поле битве. Узнай об этом Рико, их бы обоих сначала высмеяли, а потом Хозяин бы лично ещё раз познакомил юных нарушителей со своей тростью. Чувства заполняли его французское нежное сердце каждый раз против его воли. Дым от огня способен проникать сквозь малейшие щели и вытеснить кислород из помещения. Тоже самое происходило и здесь. Моро знал, что дыма без огня не бывает и это пугало его всякий раз, когда в памяти всплывало женское имя, заставляющее дыхание на мгновение замереть. — Рене. Это уже происходило раньше, он и так знал, чем кончается влюблённость. Ещё свежи были раны от того тихого шёпота Кевина, который сначала поддерживал в реальности, потом снился, а в итоге забылся под слоями боли и ощущения предательства, когда навсегда покинул гнездо. При каждом удобном случае Моро надеялся, что Рико изгонит это, выбьет, заставит сломаться, как хрупкие кости, или хотя бы вылиться вместе с кровью из носа, но что-то столь эфемерное нельзя было вытащить из тела. Жану ничего не оставалось кроме как смириться с этим, со всей своей судьбой, позволить дыму остаться, наполнить его. Задышать им ещё раз. Он бы хотел лелеять эти чувства внутри, взращивать их, спрятать ото всех, но они неизбежно наполняли глаза блеском, а заметив его, король награждал Жана новыми синяками и кровоподтёками. Вороны стирали этот самый блеск своей неимоверной холодностью и жестокостью, не позволяя дыму хоть немного согреть внутренности. — Ты не ворон, Жан… — так же мягко повторила вратарь лисов, но уже наклонившись ближе, в надежде, что француз всё-таки примет эту простую истину. Тихий женский шёпот, прозвучавший прямо рядом с ухом Моро, заставил сердце опуститься в желудок и нервно застучаться о больные рёбра. Во рту стало сухо, а рука инстинктивно сжала кисть Рене, впиваясь тупыми ногтями в её кожу. Девушка ответила ему тем же. «Я Жан Моро. Моё место в Эверморе. Я…» «Я Жан Моро. Моё место в…» «Я…» Жан сглотнул подступившую к горлу панику вперемешку с тошнотой и испуганно посмотрел ей в глаза. Они были спокойными, уверенными и накалённые правдой. Горящие, как угли костра. Их зрачки напряжённо впились в друг друга, и девушка молча наблюдала, как запустился в бывшем вороне процесс принятия и осознания всего происходящего. Его — дёргающиеся, как осиновая листва на ветру; и её — спокойные, как море после шторма. Моро тонет. Тонет. Он не ворон. Они не в Эверморе. Она не отпустит его обратно. Даже под страхом смерти, даже через свой труп. Не вернёт. Никогда. Жан знает. Кто-то поднёс спичку к избитому сердцу, потому что иначе нельзя было объяснить, как дым наконец-то превратился во что-то более трепетное, мягкое, но пышущее жаром. Жан не знал точно, но тепло, разлившееся в груди, следующее сразу после неожиданного укола, подсказало — что-то явно изменилось внутри, пока они смотрели друг на друга. Прямо сейчас, когда Рене учинила шторм в избитом теле. «Я не ворон.» Моро не выдержал и первый отвёл глаза, что вызвало слабое подёргивание уголков губ Уокер. Не совсем улыбка. Она не такая привычная, какую она показывала лисам. Что-то, адресованное только французскому парню и, по сути своей, крайне самодовольное. Он понял. Он услышал. Он признал. — Скажи это, — тихо попросила Рене, снова наклонившись к самому уху. Жан вздрогнул, и его рука мягко выскользнула из стальных пальцев, просто потому что те неожиданно поддались этому импульсивному решению. Он подтянул обтянутые одеялом колени к груди, уткнулся сломанным носом в мягкую ткань, пряча лицо, и поставил преграду из предплечий для дополнительной защиты. Пальцы разочарованно и отчаянно схватились за кудрявые волосы, угрожая их вырвать, но не сделали этого. Бывший защитник мелко задрожал всем телом чувствуя себя на грани истерики, когда всё что он знал, всё во что верил и чему следовал долгие мучительные годы пошатнулось внутри него, а на место этому пыталось поселиться что-то другое, что заставила его чувствовать Рене. Что-то тёплое изгоняло холод, заставляло сердце биться как при панической атаке, но всё же немного иначе. Он бы взвыл и расплакался, всё-таки давая выход эмоциям, как часто делал в ванной комнате гнезда после особенно тяжёлых событий своей бренной жизни, но не хотелось этого делать при человеке, вытащившего его оттуда вопреки инстинктам самосохранения и возможной опасности. При человеке, пытающемуся дать ему новую жизнь без Рико, без Хозяина, без Грейсона и всего, что прилагается к этим личностям. Рене молча наблюдала за тем, как Жан покоряется неизбежной правде, как рушится его старая личность под преградой из рук и одеяла. Ей было, несомненно, больно за него. Понять, что он чувствует, было несложно. Больнее было видеть его без сознания в первый день на этой самой кровати и помогать Эбби зашивать раны, обматывать бинтами, смывать засохшую кровь. Молиться, чтобы эти хрипы, доносящиеся из груди, не оборвались. Эти чувства и эмоции были неразрывны с перестраиванием под новые обстоятельства. Лучше так, чем позволять его бывшим сокомандникам издеваться над защитником снова и снова. Последнее было невыносимо уже для Рене. Подождав достаточно долго, по собственному мнению, она тихо забралась поближе к нему и обхватила бёдрами его щиколотки, слегка проваливаясь коленями в мягкий матрас. Аккуратно надавив на пальцы, она просила их разжаться. Он тяжело вздохнул, борясь с собой, но позволил ей заменить их своими, более тонкими и почему-то успокаивающими. Уокер пригладила его кудри, едва касаясь подушечками кожи головы. Дрожь тела от истерики и паники заменилась на что-то другое, перебивающее все противные мысли. Жан осторожно поднял свою голову, чтобы посмотреть на вратаря лисов, и по её спокойному лицу понял, что девушка всё ещё ждёт признания. Попытки успокоить не значат, что он может уйти от ответа. Он мог бы взбунтоваться, вырваться из кровати, накричать на неё. Жан — ворон, он всё стерпит, потому что заслужил, потому что он Моро, но сразу осознал на сколько это бесполезно. Уокер мгновенно прижмёт его к кровати, пресечёт самонадеянную попытку проявить себя, и позвонит Эбби. Узнает, сколько успокоительного потребуется, чтобы остановить это всё. Да и был ли смысл учинять скандал? Бывший защитник прекрасно слышал разговор тренеров обеих команд, и ему ясно дали понять, что надо быть послушным. Вряд ли, конечно, Жан был готов на это, потому что слушал Ваймака или не хотел лишней химии в крови. Дело было в чём-то другом, что он ещё не признал до конца, хотя уже прекрасно понял. В который раз за этот вечер Моро заставил себя проглотить этот отвратительный комок в горле. — Если я скажу это, сделай кое-что для меня, Рене. — Всё, что угодно, — мягко улыбнулась девушка, смотря на полопавшиеся капилляры в глазах на против. — В пределах разумного. Он сжал в кулаках одеяло на собственных коленях, собираясь с духом, и перевёл взгляд на разноцветные кончики волос. После грозы всегда появляется радуга. Шторм обязательно утихнет. — Я Жан Моро, — едва слышно произнёс бывший ворон на выдохе и прикусил на мгновение кончик языка, позволяя боли отрезвить его разум, почувствовать, что это всё реально. — Я… Я больше не ворон. — Продолжай, Жан. Бывший защитник зажмурился, словно слова резали его изнутри, или он приготовился к удару за то, что говорит, но поддался недавно появившемуся теплу в груди и вдохнул поглубже. Рико бы убил его на месте. Если бы не женские руки в волосах, которые словно заземляли и слегка придавливали к матрасу, Жан бы поклялся, что почти чувствует его присутствие. — Моё место не в Эверморе. Я больше не принадлежу Морияме. Сердце Рене на мгновение остановилось и пропустило несколько ударов. Она смотрела на его напряжённое лицо, не веря собственным ушам. Это не было слуховой галлюцинацией. У неё получилось. Жан смог. — Посмотри на меня… Моро боязливо открыл глаза, как только понял, что удара всё-таки не последует. На это потребовалось несколько секунд, но он едва ли понял. Наткнувшись на восторженное выражение лица и самую искреннюю улыбку, которую он видел в своей жизни, его собственное сердце тоже остановилось. Она была солнцем. Она была радугой. Она была тихой гаванью. Она была всем. В этот раз, если бы парень мог утонуть, он бы очень этого хотел. Словно Рико своими пытками готовил его к подобному, а вовсе не хотел причинить ему боль. Жан медленно поднял руку и коснулся нежной щеки, с таким трепетом, словно боялся, что Рене всё-таки мираж. Но она была реальной. В этот раз ему не надо отворачиваться, прятать свой взгляд и пытаться сделать вид, что девушка перед ним пустое место. В этой комнате он чувствует что-то похожее на безопасность, потому что Рене всем видом показывает ему, что ни тьма Эвермора, ни издевательства, уже можно сказать, бывших сокомандников больше никогда не коснутся его. Моро верит ей. Слабо, но верит. — Что я могу сделать для тебя, Жан? «Сделай то, что Рико никогда не позволил бы мне на балу. То, на что у меня не хватило бы смелости попросить Кевина.» Он слегка приблизил её лицо к своему, намекая на то, чего хотел бы. Пусть поймёт. Пусть поймёт без слов. Это же Рене, она старше и опытнее. Должна догадаться. Уокер удивилась, но постаралась не показывать этого, подчиняясь его руке. Самостоятельно ещё ближе двигаться к нему не стала. Чёрт, неужели всё-таки надо говорить об этом вслух? Их губы были в считаных миллиметрах друг от друга. Так близко, но одновременно так далеко, будто расстояние между ними было с величину поля для экси. Бывший ворон задержал дыхание, давая себе несколько секунд на размышление. Действовать самому или попросить? Нет. Нет. Надо иначе. — Я хочу поцеловать тебя, — тихо выдохнул француз, стараясь выглядеть чуть смелее и спокойнее, чем было на самом деле. Вратарь лисов не смогла сдержать реакции и подняла брови, но не отстранилась. Ей дали выбор не делать этого, если не хочет, предупредили и высказали намерения прямо. Это казалось почти смешным. В мире, где они оба очень долго повиновались чужим желаниям, забывая о собственных, чтобы выжить, наконец-то появились личные границы. Кому как не им теперь знать, насколько это важно? — Не смейся, но… Я целуюсь только с верующими, — так же тихо выдохнула она и вытащила из-под футболки цепочку с распятием. — Во что ты веришь? Жан задумался, вспоминая, как будучи маленьким мальчиком послушно ходил в церковь и носил крестик, пока его не продали Морияме. Там, в гнезде, вера другая. Богом был Хозяин. Он бы мог рассказать какую-нибудь молитву, но не думал, что Рене поймёт французский. Подобных текстов на знакомом для неё языке Моро не знал. Грустные глаза опустились на мерцающую в свете блёклой лампы подвеску. Девушка проследила за взглядом и ей стало ясно. Крестик знаком, и когда-то был частью его жизни. Уокер сделала пометку в голове потом отдать парню свою цепочку. Но потом. Не сейчас. Сейчас она повторила жест Жана, кладя руку на его скулу, и сократила расстояние между ними. Накрыв его губы своими, она исполнила его желание. Поцелуй вышел нежным и лёгким, почти невинным и детским. Неспешно отодвинувшись, она заглянула в серые глаза. Жан чувствовал, как сердце заколотилось даже от чего-то столь невесомого, но сурово нахмурился, почти чувствуя себя обманутым. Ему казалось, что признание и разрушение его старых устоев стоят значительно больше, чем просто соприкосновение. — Не так. — А как? — Рене улыбнулась позабавленная возмущением. — Можешь сделать так, как хочешь. Моро тяжело вздохнул, набираясь смелости, и резко дёрнулся в её сторону, пока она ещё была при нём. В отличии от Рене, он впился в губы, как за глотком кислорода. Его язык раздвинул мягкую плоть и наткнулся на ряды зубов. От подобного напора девушка удивлённо расширила глаза и застыла. «Боже, я идиот.» Сердце, метавшееся между срастающимися рёбрами, испугано опустилось в желудок, когда он заметил реакцию. «Я идиот.» Время замерло, хотя тикание часов ещё отчётливо слышалось сквозь шум пульса в ушах. Он аккуратно провёл языком по твёрдой эмали, ткнул в щель между верхними и нижними, умолял их разомкнуться, но ничего не произошло. Больше всего на свете он сейчас боялся ни Рико, ни сокомандников, ни даже Хозяина. Он боялся, что ошибся. Боялся, что ещё мгновение и его оттолкнут, а из нежных уст Рене посыпятся ругательства, а потом она поступит как Кевин. Оставит Моро гнить в этой тюрьме с белым потолком в одиночестве и больше никогда не вернётся. Никогда. Радуга исчезнет, останется лишь воспоминание о ней, как о самом прекрасном сне. Как о тихом шёпоте. Как о детском платье с уточками и кустах ежевики. С тяжёлым выдохом он слегка отпрянул и отвёл взгляд, чувствуя себя ни то глупо, ни то мерзко. Не надо было настаивать на подобном, достаточно было и того, как выполнила просьбу Рене. «Идиот.» Внезапно он почувствовал, как рука соскальзывает с его щеки и перемещается на плечо, оказывая нужное давление для того, чтобы спина коснулась мягкого матраса. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова так и не вырвались наружу. Рене пригвоздила его голову к подушке и поцеловала. Так, как хотел этого Жан. Её язык без труда сплёлся с его, борясь за первенство, потом она втянула нижнюю губу внутрь и отпустила. Отпрянула, чтобы глотнуть воздуха и снова, с напором, который продемонстрировал бывший ворон ранее, впилась в него. Словно до этого не оцепенела в шоке, а неудачной попытки и вовсе никогда не существовало. Жан поспешно отвечал, стараясь соответствовать движениям Уокер. Его тело в нужных местах расслабилось, а в ненужных напряглось. Он растворялся и тонул в мягкой постели, чувствовал, как заболела грудная клетка, когда девушка вжалась в него. Всеми силами Рене показала, как француз ошибался, когда решил, что она не хотела этого. Кислород стремительно кончался, боль нарастала, но он слышал, как два беспокойных сердца бьются в унисон, и ему не хотелось прекращать. Не хотелось отпускать ни тёплые губы, ни горячий язык, который с таким пылом исследовал его рот. Жан был готов задохнуться, лишь бы Рене продолжала. Его руки сжали тонкую талию, потом скользнули выше по спине, посылая приятные мурашки, а потом надавили, прижимая ещё крепче. Рёбра заныли, но сердце Рене было так близко, такое живое и неугомонное, что он терпел. Терпел, терпел и терпел. Потому что отпускать не хотел. Не мог. Вспомнив слишком поздно о его травмах, она всё-таки остановилась и, тяжело дыша, отодвинулась. Моро вздохнул полной грудью и тут же поморщился. Прижав руки к ноющим участкам, он отвернул голову, пытаясь сделать дыхание более поверхностным. Его щёки пылали румянцем то ли от возбуждения, то ли от стыда, что выглядит таким уязвимым. — Болит? — тихо и с сожалением спросила Рене, пытаясь сама отдышаться. — Я в порядке. Уокер нахмурилась, услышав снова этот надоевший ответ. Он что, взял пример с её сокомандника? Ей так хотелось вытащить голосовые связки из тела Моро, надрезать их, лишь бы он перестал врать о своём самочувствии или вскрыть черепную коробку. Промыть этот испачканный вороновскими ответами мозг и вставить обратно уже чистым, честным. Эбби дома не было, как и Ваймака, но она видела, как медсестра ухаживала за Жаном, пока тот был без сознания, а потому кое-что знала и умела. Отодвинувшись немного назад на его бёдра, она бросила взгляд на выпуклость под одеялом, но сделала вид, что не замечает очевидной реакции его тела. Расположившись поудобнее, она скинула его руки и задрала футболку. Повязки были чистыми. Жан хотел было запротестовать, но знал, что бесполезно. И в глубине души хотел, чтобы она касалась его, потому раздражённо выдохнул и обмяк. Пусть делает что хочет, трогает где хочет, лишь бы не переставала, лишь бы не уходила. Вратарь начала распутывать бинты, оголяя всё больше и больше участков его кожи. Торс был покрыт синяками и страшными кровоподтёками. Ей было не впервой видеть всё это, но всё так же больно. Сожаление не отразилось на её лице, но сковало грудь цепями. Потянувшись за мазью на прикроватной тумбочке, она нанесла её на пальцы и слегка растёрла, чтобы согреть. — Они изверги. — Они вороны, — поправил её Жан и кинул многозначительный взгляд из-под опущенных ресниц, после чего поспешно отвёл глаза. Моро подумывал ей рассказать, что повидал вещи и похуже сломанных рёбер. Или носа. Или пальцев. Или разбитой головы. Но не решился грузить её ужасными историями из жизни в Эверморе. Всё, что происходит в гнезде, должно оставаться в гнезде. Перед глазами мимолётно пронёсся призрак Грейсона, а шрамы от зубов на шее начало жечь будто их только что оставили. Он поспешно прикрыл этот участок ладонью, стараясь унять фантомное ощущение. К горлу подступила тошнота, омрачая приятные ощущения после желанных поцелуев. Жан сглотнул её, раздражаясь всё больше, и мысленно проклинал ворона самыми грязными словами, которые знал на всех трёх языках. Раньше он умолял не делать этого, но его игнорировали. Потом ощущал себя зверем, загнанным в угол, и трясся каждый раз, когда в Эверморе касались его, хотя и это со временем превратилось в смирение. Теперь он научился злиться и показывать свою ненависть, потому дрался, впивался ногтями в чужую кожу, защищал шею от мерзких и болезненных укусов. Старался принести вреда не меньше, чем получал сам. По крайней мере, когда имел дело с конкретным человеком. Руки Рене заскользили по тёмным пятнам по бокам, осторожно втирая вязкую субстанцию с охлаждающим эффектом. Жан вздрогнул и зашипел, впиваясь чуть выше светлых отметин, пытаясь содрать их. Глаза зажмурились, а тело напряглось. Несмотря на осознание, что девушка не имеет ничего общего с Грейсоном, да и прикосновения были совсем другие и к совсем другим частям его тела, призрак в его сознании приобретал всё более яркие очертания. Интимный момент был испорчен окончательно. Паника, жгучая ненависть и ощущение грязи разнеслись по крови в каждую клеточку. «Это Рене. Это Рене. Рене.» — Что там? На шее. Голос Уокер заставил его вернуться в реальность снова. Он приказал себе открыть глаза, посмотреть на неё, сфокусироваться на ощущении её рук, даже если это было не совсем приятно. Рене удостоверилась, что Жан снова обратил на неё внимание, и убрала ладони, ожидая пояснения. На мгновение ему стало чуть менее противно. — Следы монстра, — тихо прошипел Моро, не узнавая свой собственный голос. Рене вспомнился Эндрю. Нет, речь, должно быть, о ком-то другом. Она не помнила, чтобы эти двое пересекались. Сделав глубокий вдох, он повернул голову в другую сторону. Шея утонула в подушке, скрывая след от любопытных девичьих глаз. Его руки легли на тонкие запястья, прижимая ладони обратно к телу. С призраками прошлого хотелось бороться, искоренить их, и сейчас с этим лучше Рене никто не справиться. Вратарь лисов продолжила втирать мазь, внимательно всматриваясь в лицо француза. Оно то бледнело, то краснело, то хмурилось, то расслаблялось. Дышал Жан часто и прерывисто, очень поверхностно, словно боль была почти невыносима. Её руки не давили так сильно, чтобы вызвать такую реакцию. — С чем-то борешься? — догадалась она. Дыхание остановилось, взгляд на мгновение стал затравленный и метнулся к её лицу, потом обратно куда-то в сторону и погрустнел. Её пальцы прошлись между рёбер, очерчивая кости, потом перешли к середине грудины и остановились в районе сердца. Кожа покрылась мурашками то ли из-за того, что было приятно, то ли из-за нахлынувшей волны страха. Жан внутренне метался поймёт она или нет, если попытается объяснить. А может, Уокер отпрянет от шока и омерзения? Ещё раз переведя серые глаза к абсолютному спокойному лицу, он решил хотя бы попытаться. — Иногда с нами происходит то, на что согласия мы не даём. Он сам не знал, что означало это «мы». Обозначил ли он так людей в целом или говорил конкретно о воронах, но даже и подумать не мог, что сейчас это самое «мы» могло означать именно его самого и девушку перед ним. Зрачки Рене вспыхнули удивлением, потом пониманием, и налились чем-то похожим на скорбь. Её рот открылся, чтобы заговорить. Жан приготовился к тому, что из неё сейчас польётся поток сожалений, а слышать этого совсем не хотелось. — Мне было десять — поделилась она с лёгкой улыбкой. Так просто и вскользь, как о прогнозе погоды. Жан раскрыл глаза так, что они чуть не вывались из орбит, и подскочил, но она надавила ему на грудь, укладывая обратно. Он смотрел на неё, будто Уокер неожиданно заговорила японским матом. — Dix ans? Qui a osé faire un tel mal à un enfant? — затараторил Моро на родном языке от шока и неверия, что такое возможно. Рене не поняла его, но шок и протест в интонации уловила. Этот язык казался таким нежным, когда исходил из уст бывшего ворона, что ей вдруг показалось, что и сердца должно быть у всех живущих во Франции такие же, как и речь. — Раны никогда не затянутся, если постоянно скрывать и стыдиться своего прошлого, — наклонившись к его губам, прошептала Уокер. — Нет ничего плохого в том, чтобы признавать его, помнить, но никогда не думай о том, что ты сейчас тот же человек, что и вчера. Время не стоит на месте. Прошлое должно уступить место настоящему, когда наступит нужный момент. Моро замер, опустив взгляд чуть ниже её носа, желая снова соприкоснуться хотя бы в мимолётном поцелуе ещё раз, пока шестерёнки в его голове прокручивались, обрабатывая информацию. «Это имеет смысл.» Её руки от груди парня заскользили ниже. Вратарь лисов смотрела ему в глаза, наблюдая как меняются эмоции, пока её прохладные и липкие от мази ладони оказываются всё южнее и южнее. Моро в любой момент мог сжать её запястья, если ему не нравится, и остановить, но вместо этого словно зачарованный смотрел на неё, не веря в то, что происходит. Он плавился как шоколад на водяной бане, покрывался приятными мурашками. Пресс инстинктивно напрягся, а внизу живота туго скрутился комок нервов. Жар повторно коснулся его щёк, будто недавно ни призрак Грейсона, ни жгучая паника вперемешку с тошнотой не мучали его. Дыхание слегка сбилось, сердце закономерно участило свой ход. Жан не выдержал и запрокинул голову, разжимая пальцы и зарываясь ими в простыни по бокам от себя. Он был как на ладони — открытый, нуждающийся в Рене морально и физически. Желание проникало под кожу, жгло и зудело, как если бы он снова стал подростком в пубертате. Бывший ворон никогда и не знал, что подобное может не вызывать отвращение, а наоборот чуть не заставить по собственной воли раздвинуть ноги, если бы перед ним был всё-таки парень. Уокер остановилась у края резинки шорт. Возбуждённая плоть натянула одежду под одеялом и дрогнула, прося о внимании. Он мысленно взмолился, чтобы она опустилась ещё чуть ниже, и горячо выдохнул. Стало невыносимо жарко. Рене хитро улыбнулась, поддела ткань кончиком пальца. Жан прикрыл веки в предвкушении, но резинка звонко шлёпнула обратно о кожу. — Надо помыть руки, — усмехнулась девушка, плавно поднимаясь с кровати и стараясь ни к чему не прикасаться, чтобы не испачкать. Моро открыл глаза, поднял голову, смотря ей вслед, и разочаровано вздохнул, аккуратно садясь на кровать. Он хотел бы злиться, хотел бы схватить её и притянуть обратно, требовательно впиться в её губы, но не смел и шевельнуться, чтобы попробовать провернуть это. Уокер в его глазах не заслужила и капли проявления ещё не забывшихся вороновских повадок. Бывший защитник сглотнул обиду и постарался сделать голос как можно мягче. — Это подло, Рене. — Это честно, Жан, — как-то раздражённо возразила она, оборачиваясь через плечо. — Я не стану ничего делать, пока не услышу, что ты этого хочешь. — Но я хочу, — жалобно протянул бывший ворон, пытаясь её убедить, но вратарь уже скрылась за дверью, прикрыв её за собой с тихим щелчком. Он рухнул обратно на кровать, издавая тяжёлый вздох из-за потревоженных рёбер, и посмотрел в потолок, осознавая, что он уже не такой противный, как ему казалось раньше. Почти такой же белый, как волосы Рене. Жан мысленно дорисовал на нём цветные полосы, имитирующую радугу, и даже слабо улыбнулся. «Настоящая лиса. Раздразнила, вильнула хвостом и ушла.» От невышедшей энергии хотелось перевернуться лицом в подушку, начать кричать и стучать кулаком об матрас. Вот оно — желание наконец-то прикоснуться к человеку как можно интимнее, вжаться в чужие изгибы, отвечать взаимностью на каждый жест. И куда теперь его девать? Жан снова один, предоставленный разбираться со всем этим самостоятельно. — Чёрт возьми, Рене… Моро прикрыл глаза, пытаясь успокоить нежное сердце, восстановить дыхание и остановить ноющую пульсацию. Применять руки было как-то стыдно, пока девушка была где-то неподалёку. Он вдохнул поглубже, задержал воздух в лёгких, мысленно сосчитал до десяти, выдохнул. Повторил. Ещё раз повторил. Делал так до тех пор, пока не помогло. Как только голова освободилась от цифр, образ Рене всплыл сам собой. Её руки снова ласкали его торс, губы соприкасались в напористом поцелуе, а тихий шёпот раздавался эхом. Жан сжал челюсти, упрямо борясь с естественной реакцией организма, и раздражённо вскочил, понимая, что проигрывает. Надо отвлечься. Надо чем-то заняться. Оглядев комнату, он свесил босые ноги с кровати на холодный пол и потянулся к тумбочке за свежими бинтами. На ум кроме чего-то полезного, как, например, снова забинтовать себя, ничего не приходило. Хоть какое-то занятие. Немного размотав рулон, бывший ворон приложил к боку начало, без труда приклеивая к коже из-за мази, и начал аккуратно оборачивать себя. Делать это было достаточно привычно и легко, учитывая количество пережитого насилия и полученных травм в Эверморе. Показывать врачам можно было лишь то, что хотя бы немного, но походило на следы неудачных тренировок. За многим приходилось ухаживать самостоятельно. И хорошо, если ещё было чем. Жан проверил рукой, хорошо ли натянул, потом сделал контрольный вдох полной грудью, удостоверяясь, что и не перетянул. Всё выглядело крепким, надёжным и более-менее удобным. Он уже собирался разорвать край, чтобы сделать узелок, как услышал, что дверь снова открывается. «Вернулась?» Не скрывая своего лёгкого восторга и удивления, Моро смотрел, как Рене снова подходит к нему, расталкивает его колени и усаживается на пол между ними. Перехватив кончик бинта из его рук, она без проблем разделила его на две полоски и обернула разными концами его талию, после чего начала завязывать между собой. Лицо вратаря выглядело привычно спокойным, однако по грубости и резкости движений Жан уловил в ней нервозность. Он уже собирался спросить её в чём дело, но Рене открыла рот быстрее. — Ты правда этого хочешь? Его сердце подпрыгнуло, чуть ли не делая кувырок в груди. Жан и не надеялся, что его жалобное «но я хочу» действительно услышали и приняли к сведению. Наклонившись вперёд и подцепив девичий подбородок пальцем, чтобы взгляды встретились, он неторопливо сократил расстояние между лицами. Во рту пересохло. Жан понял, почему она вдруг резко оставила его одного. Это была возможность остыть, понять хочет ли он этого мозгами или это просто желание, которое нужно унять. Время на размышление или устранение проблемы тоже выделили таким способом. Ей было важно, чтобы Моро хотел именно её. И он хотел. Именно её. — Хочу. — Хорошо… Останови меня, если перейду черту, — она не глядя резко дёрнула за петельки, образовывая небольшой бантик чуть выше пупка. Если бы у девушки где-то в голове была предохранительная пластиковая крышка над кнопкой «пуск», можно сказать, что кто-то яростно стукнул по ней кулаком, разбивая на осколки и активируя. Стоило ей закончить заботу, услышать согласие, как она резко приподнялась на одном колене и впилась в него с устрашающим рвением. Зубы стукнулись друг об друга, тут же разжались, пропуская языки. В этот раз он был готов к этому, мгновенно подхватывая инициативу, и отдал всего себя в жаркое сплетение ртов. Француз обхватил женское личико, удерживая возле себя, пока Рене нашла опору в его бёдрах. Руки скользили по внешней стороне, сжимали крепкие мышцы, пока большие пальцы проходились по более нежным участкам, заставляя изнывать. Она притянула его к себе за поясницу на край кровати, чувствуя, как твёрдость вжалась в её живот, а губы опалило тихим стоном. Его ладони опустились на шею, прошлись по спине и несмело сжали упругие ягодицы. Рене ответила на это лёгким смешком, после чего сменила положение, укладывая парня на спину и усаживаясь сверху. Её футболка оказалась на полу, и дыхание Жана остановилось, когда он позволил себе рассмотреть до этого момента скрытый торс. Кожа бледная даже в свете жёлтой прикроватной лампы, тени прорисовывали мышцы пресса, и даже старые шрамы от лезвий ножа не портили внешний вид, оказавшегося перед ним чуда. Она не носила бюстгалтера. «Обнажённая и распалившаяся Рене. Может, я умер?» Её грудь была небольшая и аккуратная, привлекая к себе внимание вставшими сосками. Моро заглянул в девичье лицо, ища в нём разрешение. Краснота, залившая её щёки, спокойный взгляд и маленькая улыбочка, подсказали ему, что именно этого вратарь ждёт. Жан приподнялся, огладил её талию и прошёлся лёгкими поцелуями от ключиц к одной из грудей. Языком провёл по ореолу, а потом вершинка оказалась у него внутри рта. Цепкие пальцы прокрались в чёрные кудри, притягивая как можно ближе, а до его ушей дошёл громкий выдох, свидетельствующий об удовольствии. Он чувствовал аромат печенья и мёда, исходивший от тела, приятный, не приторный, из-за которого хотелось вжать её в себя. Слюноотделение повысилось, как если бы Жан решил полакомиться ей всерьёз. Рене направила его руку к своему паху, и та сделала несколько поглаживаний, после чего оказалась под одеждой. Бывший ворон изучал её строение неспешно, самыми кончиками распределяя влагу между складочками и отыскивая чувствительный бугорок нервов. Несколько круговых движений и, не сдержавшись, Рене простонала. От этого звука эрекция заинтересовано дёрнулась, лишний раз напоминая, как сильно хочет почувствовать всё это на себе. Перейдя к другому соску, Жан дождался, когда смазки станет чуть больше и дотронулся до ребристых стенок. Они тут же плотно сжались вокруг, будто живой капкан. — Не больно? — на всякий случай уточнил он. Сверху послышалось отрицательное мычание. Медленный вдох расслабления и пальцы смогли войти глубже. Он скользил ими внутри, словно слепой по шрифту Брайля, касался неровностей, слегка надавливая, пытался понять реакцию. Француз подготавливал её к большему так трепетно и деликатно, как позволяло его еле сдерживаемое желание. Девушка со временем становилась громче, выгибалась, пыталась насадиться самостоятельно и шептала его имя, после чего тут же получала жаркий поцелуй. Жан удивлялся тому, каким горячий, влажным и нежным может быть женское тело. Какой притягательной и нуждающейся может быть вратарь, если ей не нужно держать маску милой христианки. От каждого стона и вздоха ему сносило голову, внутри всё переворачивалось и нетерпеливо отзывалось. — Я сойду с ума, если ты не возьмёшь меня сейчас, — прошептала Рене ему в губы, после чего снова смяла их. Дьявол. Он тоже. Аккуратно извлекая пальцы, Моро помог избавиться от остатков одежды сначала ей, а потом себе. Девушка выглядела смущённой не меньше, чем он сам, и бывший ворон задумался о том, что возможно это первая близость, которой он действительно хочет. Было ли так же с Рене? Кто-то приносил ей удовольствие до этого или он станет первым для неё тоже? Потом обязательно спросит. Смешав её выделения со своими на головке, он помог Уокер оседлать его и принять член в себя, следя за удовольствием, отражающимся на лице. Ресницы затрепетали и опустились, рот приоткрылся, готовый издавать мелодичные звуки, а потом она спряталась в перекате его плеча и скрестила руки за спиной, чтобы парень не рассматривал её так пристально. Губы проходились по шее, оставляли влажные следы на бархатной коже и шептали неразборчивые французские слова. Такая горячая, узкая, влажная. Жан и не знал, что он может быть таким чувствительным, а находиться внутри кого-то так приятно. Он ощущал её пульс, дыхание и волны мурашек, заставляющие вздрагивать, когда её бёдра размеренно начали подниматься и опускаться. Парень встречал каждое движение, подстраиваясь под темп, который задавала Рене. Его Рене. По крайней мере сейчас, в этой маленькой спальне медсестры лисов. Это казалось таким нереальным. Жан хотел к ней прикоснуться с того самого дня, как увидел, а теперь он здесь, прижимает её к груди, и похоронен так глубоко внутри, что ещё чуть-чуть и сможет достать до сердца. Рене дрожит, шепчет его имя и прикусывает мочку уха, заставляя его содрогаться и пытаться всеми силами оттянуть оргазм. Он слышит столько неприкрытых эмоций и столько нужды, что мозг плавится и выдаёт тоже самое в ответ. Её тело одновременно такое сильное и такое хрупкое, что он боится сломать её, если сожмёт слишком сильно, но чувствует, как трещат его собственные кости, когда она пытается справиться с собой и слишком сдавливает его плечи. — Всё хорошо. Расслабься. Я тебя держу, — шепчет Жан в самое её ухо, и руки девушки перестают ощущаться так болезненно. Они оглаживают его спину, тупые ногти оставляют красные полосы, переходят к его груди, а потом оказываются на щеках. Поцелуй выходит мокрый, смазанный, полный желания раствориться в партнёре. Он крепче цепляется за её бёдра, подтверждая слова, и помогает ускорить ритм. Движения становятся резче и жёстче, а они громче и жаднее до собственного удовлетворения. Её ладонь скользит между их телами, чтобы помочь себе перейти грань. Рене не может удержаться на дрожащих ногах и Моро принимает её вес полностью на свои предплечья так легко, будто она весит не больше клюшки для экси. — Господи, Жан. Ещё немного, — её позвоночник изгибается, а голова откидывается, обрушивая радугу на плечи. Вдоль её тела блестит дорожка пота, поднимаясь к самому горлу, а грудь маняще подпрыгивает. Он не может отвести глаз от зрелища и пытается запечатлеть этот момент в своей памяти навсегда. Развратная, открытая, жаждущая. Рене. Его Рене. Стенки вокруг него сдаются, поддаются пульсации, и Жан чувствует, как приятен её оргазм для него самого. Одно из самых великолепных чувств, ради которого хочется жить, хочется не быть вороном, хочется не возвращаться в Эвермор никогда. Она задыхается, пытается удержаться за него одной рукой, но он укладывает её на спину, даря ощущение дополнительной опоры. Её ноги тут же скрещиваются на его пояснице и Моро ускоряется, догоняя своё собственное освобождение. — Жан! Жан! — почти хнычет Уокер, став слишком чувствительной, и он затыкает её своими губами. Он вдалбливается, как умалишённый, кровать под ними хочет превратиться в щепки. Француз почти уверен, что придётся извиняться за неё перед Эбби, когда та вернётся. Его руки гуляют по женским бедрам, мнут упругие бока, пока крепкий узел в его животе не затягивается так крепко, что рвется от перетяжки. Губы соскальзывают, когда он чувствует, что может случайно сжать челюсти и роняет голову ей на грудь. Член пульсирует, окрашивая внутренности Рене белым, пока он пытается не упасть, поддаваясь оргазменной неге. Глаза прикрываются. Вокруг темно, но в этот раз абсолютно не страшно. Чужое дыхание и сердцебиение приносят удовлетворение. Спокойно. Жану хорошо. Так хорошо, что в голове пусто, а на душе легко. Он хочет остаться в этом моменте навсегда. Ничего не болит, не тревожит. Вратарь лисов обнажённая и довольная под ним, а он всё ещё глубоко в её теле. Моро кончил в неё. Чёрт… Мягкие руки возвращают его в реальность, треплют волосы, играют с прядями, пока он пытается отдышаться. Как только он может, медленно выходит из девушки и падает рядом, тут же сгребая её в объятия. От Рене слышится сначала испуганный вздох, а потом тихий смешок. — Прости меня, — он утыкается носом в нежную шею, вдыхая аромат меда и печенья. — За что? — Не стоило делать этого внутрь. Прости, я идиот. На несколько секунд возникает напряжённая тишина, от которой у Жана дёргается глаз, но Рене переплетает пальцы, укладывая их на низ живота. — Не думай об этом. «Не думай об этом.» «Не думай об…» «Не думай…» Сознание медленно ускользает от него, погружая в сон. Спокойный и безмятежный, как тихая гавань. Лязг ключей в коридоре заставляет глаза открыться снова. Мирное лицо Рене оказывается прямо перед ним. Бедро закинуто на него, рука обнимает перебинтованную талию. Сердце щемит от мысли, что утром она оденется и уйдёт. Он тут же накидывает на неё одеяло, как только слышит щелчок двери и поднимает голову, чтобы узнать кто вошёл. Ваймак выглядит заинтригованным и недовольным. Жан прижимает Рене к себе крепче, не собираясь отдавать её без боя, или позволять тревожить её покой. Брови сходятся у переносицы в одну точку одновременно агрессивно и умоляюще, пока он смотрит на тренера лисов. — Мне за это не доплачивают, — тихо вздыхает он и выходит из спальни, забирая с собой свет другой комнаты. Моро укладывается обратно, аккуратно заправляя прядь с красным кончиком на конце за ухо. «А будь я вороном…» Он касается лба Уокер в легком поцелуе и позволяет себе снова закрыть глаза, не продолжая свою мысль.