Чем платят за любовь

      Огромная черная с оранжевыми крапинками гусеница, сидящая на листке растущей прямо под окном сакуры, подняла голову и, помедлив секунду, снова опустилась на все лапки, продолжая свой путь. У нее сейчас одна задача: выжить, чтобы потом в положенное время превратиться из уродливого вредителя в прекрасное создание, которым восхищаются. Черный или синий махаон. Он знает ее, потому что на уроке их водили в Сад бабочек в Сеульском лесу и наглядно показывали все стадии развития. После того занятия он тоже сидел в этом же кресле, пялился в окно и пытался изо всех сил не сорваться, усугубив и так давно пошатнувшееся положение.              — Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю, Чонгук? — резкий голос врывается все же в его сознание, несмотря на то, что он, как только вошел в кабинет директора, так сразу и «отключил» в голове все звуки. — Сколько можно? Тебе не стыдно перед родителями? Ты из уважаемой семьи, а ведешь себя, словно вырос в трущобах.              Чонгук на это молчит. А что он может еще? В первый, второй, даже в третий раз, оказавшись здесь, парень пытался оправдаться, объяснить, что произошла ошибка и он никогда бы не посмел бросить в учителя шариком, наполненным чернилами, или выкрасть классный журнал. А о том, чтобы насыпать в бензобак директорской машины сахар, и вовсе речи не могло быть. Но уже перестал даже пробовать. Дальше его ждет нудная монотонная лекция от директора Чана о том, что так вести себя нельзя, его шалости переходят уже все границы, что скоро приедет отец для разговора, а он наказан месяцем дежурства и вынужден будет оставаться после уроков для отработок.              Все это пройдено не единожды. Парень только стискивает сильнее в кулаки лежащие на коленях ладони и старается сдержать гнев. Ему хочется крикнуть в круглое, пылающее праведным гневом лицо напротив, что это все его уже достало: этот кабинет, этот дурацкий кожаный диван в углу комнаты, булькающий бутыль с водой в кулере, когда Чан наполняет стакан, чтобы промочить пересохшее от крика горло. Эта гусеница за окном.              Дверь распахивается, впуская в помещение высокого брюнета в строгом костюме с безупречной укладкой, в которой каждый волосок на своем месте. Директор умолкает тут же и натягивает дежурную улыбку, а Чонгук ухмыляется уголком губ и вновь отворачивается к окну. На этот раз приехал помощник отца Сан Джебом.              — Здравствуйте, господин Сан. Прошу, проходите, — Ли Чан указывает на стул возле своего рабочего стола и почтительно склоняет голову в легком поклоне. — Не ожидал Вас увидеть.              — Бросьте, директор Ли, мистер Чон не смог приехать, — хмыкает мужчина, лишь на мгновение задержав свой взгляд на парне в кресле и снова переводя его на хозяина кабинета. — У него важные дела, ему сейчас не до разбирательств с мелкими проказами Чонгука.              — Разумеется, он очень занятой человек, — согласно кивает Чан, улыбаясь, еще больше заискивая перед помощником главы Чон. — Но на этот раз все куда серьезнее. Он попытался украсть ответы на итоговый семестровый тест. Это уже не смешно.              — Почему Вы решили, что это сделал Чонгук? — приподняв бровь, спокойно интересуется Сан. — Какие есть доказательства?              — Ну… Это произошло во время урока информатики. Все компьютеры в классе находятся в общей сети, и к ним есть доступ с главного учительского. За каждым учеником закреплен определенный компьютер, а все действия на них фиксируются в системе, чтобы исключить возможность жульничества во время выполнения заданий. Так вот, было зафиксировано, что взлом произошел, когда в систему вошел Чонгук.              — И на основании только этого сделаны выводы, что младший господин виновен? — Сан мельком бросает взгляд на парня, который все так же отрешенно наблюдает за тем, что творится за окном, даже не удосужившись повернуть голову в их сторону. — Маловато как-то для обвинений, не думаете?              — После того, как все открылось, в системном блоке была найдена флешка с файлами, скачанными с компьютера преподавателя. Там же был вирус, при помощи которого Чонгук все и провернул, — директор, откинувшись на спинку кресла и сложив руки на груди, делает заключение, убежденный в своей правоте. — Теперь все его оценки под вопросом. Возможно, они получены таким же мошенническим путем. Но вместо исключения из школы было принято решение назначить ему пересдачу по основным предметам и дежурство.              Чонгук только теперь обращает внимания на двоих мужчин, резко повернув голову и глядя на них. Он злится. Это Сан видит моментально, потому что глаза темного, практически черного цвета вспыхивают огнем, линия скул становится острее из-за стиснутых до скрежета эмали зубов, а руки на коленях сжимаются уже до побелевших костяшек, гарантированно оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей.              — Я ничего не делал! Пересдавать тоже не собираюсь, — взрывается Чонгук, возмущенный несправедливым наказанием. — Мне незачем мухлевать, я прекрасно справлюсь с предстоящим тестом и самостоятельно.              — Чонгук! Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? — у директора Ли от возмущения лицо покрывается пунцовыми пятнами, а сам он наклоняется вперед, опираясь ладонями о поверхность стола. — Даже когда тебя ловят с поличным, ты все равно все отрицаешь. Это уже ни в какие рамки не лезет!              — Не советую Вам так нервничать, — Сан поднимается со стула, поправляя пиджак. — Напомню просто, что семья Чон вкладывает слишком много ресурсов в эту школу, чтобы ее наследник подвергался беспочвенным обвинениям. Проверьте все еще раз и более тщательно. Это моя Вам настоятельная рекомендация. Пойдем, Чонгук.              Они покидают комнату, оставляя задыхающегося от возмущения директора в кабинете думать про себя о том, что проверять ничего и не нужно — виновник уже найден. Каждый раз выходки младшего из семьи Чон становятся все более дерзкими, и если бы не деньги, исправно поступающие не только на счет школы, но и на его собственный, то мальчишка уже давно вылетел бы отсюда.              Оказавшись в машине, Чонгук отворачивается от Сана, наблюдая в окно, как из дверей школы на крыльцо выбегают группки учеников, у которых закончились уроки. Парень особо в школе ни с кем не общался, разве что с Пак Чимином, сыном одного из партнеров отца, с которым дружил едва ли не с садика. Но тот улетел с родителями на месяц в Швейцарию, а остальные теперь сторонились Чонгука по причине вечного попадания в такие передряги, как, например, сегодня.              Он замечает смеющуюся компанию, которая направляется к столам, расположенным в тени деревьев, немного поодаль главного входа, и у него непроизвольно снова сжимаются кулаки.              Ким Тэхен! Вечный соперник и причина его дергающегося глаза.              — Отец ждет тебя, — голос Сана заставляет его забыть о своей злости на одноклассника и закатить глаза. — Он очень недоволен тобой, Гук.              — Ничего нового, Джебом, всегда так. Я ведь главная причина его расстройства, — бурчит в ответ парень, опуская голову, но старший успевает заметить, как он закусывает губу и как руки нервно теребят подол несчастной форменной рубашки, выдавая нервозность. — Одним скандалом больше, одним меньше — не велика разница.              — Он правда переживает, — Сан старается подбодрить Чонгука, ведь тот любит отца, но в последнее время постоянно попадает в неприятности, что сказывается на их отношениях. — Просто сегодня у него тоже не самый лучший день.              Обычно Чон Хван просто кричал на сына, активно жестикулируя руками, и ограничивался коротким, не больше недели, домашним арестом без возможности видеться с Чимином. Но когда настроение было хуже некуда, то каждый разговор с ним превращался для Чонгука в изощренную пытку. Тогда он усаживал парня перед собой в кабинете и читал морали. Долго и нудно, без возможности уйти или хоть как-то оправдаться. Отца не заботили ни мотивы его поступков, ни объективные их причины. Тогда он не хотел разбираться в причинно-следственных связях, а только лишь монотонным ровным голосом доносил до младшего свое видение его поведения, жизни, будущего. После таких разговоров, точнее, монологов длиною в час, а то и больше, Чонгук выходил за дверь опустошенный, разбитый, потерянный и приходил в себя очень долго. Чувство вины — вот что разъедало его каждый раз. Он не оправдывает надежд, не соответствует, не дотягивает, расстраивает единственного родного человека и доставляет только хлопоты.              И видит Бог, он старается держать планку, быть достойным сыном. Но такие дни, как сегодня, все больше заставляют Чонгука опускать руки.              Тэхен, заметивший отъезжающий от ворот знакомый автомобиль, ухмыляется какой-то своей мысли и возвращает внимание друзьям. Они удобно расположились под широкой кроной дуба, усевшись за длинный прямоугольный стол, чтобы перекусить.              — И что теперь делать? — задает интересующий его вопрос Минсу, сделав глоток воды из бутылки. — Как думаете, можно забрать флэшку из кабинета директора?              — Может, проще хорошенько подготовиться? — Тэхен отбирает у Рико, невысокого блондина, сидящего рядом, пакетик с соком, который тот даже не успел открыть, и, оторвав трубочку от упаковки, с жадностью к ней присасывается, как только вскрывает напиток. — Однозначно, вопросы поменяют, во флешке уже нет необходимости.              — Это была дурацкая идея. Хорошо, что нас не поймали, — Минсу чешет затылок, отчего его рыжие волосы становятся торчком. — Говорят, опять досталось Чонгуку. Вот же невезучий, правда?              «Конечно, не поймали, ведь я в последний момент выдернул флешку из твоего системника, дурак!» — про себя закипает Тэхен, ведь Минсу едва не спалил всех. Он чисто на автомате ткнул ее в рандомный комп, чтобы потом забрать. Но кто же знал, что учитель заметит и дело дойдет до директора. А жаль, у него заняло почти месяц, чтобы усовершенствовать код, исправить баги и протестировать программу. Чон Чонгук снова оказался крайним, но что ж поделаешь. Ему все равно не сильно достанется. Интересно, а приехали бы его родители, если бы на месте Чона был он?              Он образцовый ученик, лучший и до недавнего времени единственный «звездный мальчик», как говорили о нем учителя, восхищаясь тем, насколько он скромный, учтивый и умный. Но в какой-то момент появляется этот Чон, и жизнь Тэхена кардинально поменялась. Теперь у него есть соперник, достойный противник, с которым они попеременно лидируют в рейтингах. Вот только Чонгук, сам не подозревая, обогнал его в соревновании, которое выиграть для Тэхена желаннее, чем все призы в мире. И это до жути бесит.              — Ты что, совсем не переживаешь? Вдруг не сдашь тест? — поражаясь спокойствию друга, удивленно смотрит на него Рико, он то уже представлял, как разозлится его отец, если сын провалится. — Хотя ты у нас вообще отбитый. Идея-то с программой была твоя, а так и не скажешь, что этого трояна создал пай-мальчик Ким Тэхен.              — А никто никогда и не узнает об этом, правда ведь? — склоняет голову к плечу тот и мило улыбается, но во взгляде читается предупреждение, и Рико с Минсу быстро кивают головой в знак согласия. С Тэ лучше дружить, иначе не видать им хороших оценок и благосклонности учителей. — Ладно, пойду. У меня сегодня еще семейный ужин.                            

***

             Джебом высаживает Чонгука перед центральным входом в особняк и уезжает по делам, от которых его отвлекло поручение господина Чона. Парень заходит внутрь и, сбросив школьный пиджак на спинку кресла в гостиной, прислушивается. В доме тихо и пусто.              Урчание живота, кажущееся сейчас чрезвычайно громким, напоминает ему о том, что пора бы уже поесть, и он отправляется на кухню. Сона, пожилая домработница, служившая в их семье столько, сколько он себя помнит, хлопочет у кастрюли с соусом, постоянно помешивая его деревянной ложкой. Она что-то напевает себе под нос, но, заметив вошедшего парня, сразу прекращает, ласково улыбаясь ему:              — Младший господин, ты рано сегодня. Обед почти готов, — выключив плиту и вытерев руки о полотенце, она достает из шкафа с посудой тарелку и выкладывает в нее лапшу, поливая сверху соусом, а затем ставит перед Чонгуком, усевшимся рядом с ней за кухонным островком и добавляя следом несколько тарелочек с кимчи, зелеными маринованными стеблями чеснока и свежим салатом. — Я могла бы накрыть в столовой.              — Сона-омоним, ты же знаешь, что я не люблю там есть, — пожимает плечами парень, принимаясь за еду. — Отец не возвращался?              — Нет, Гук, он как уехал рано утром, так и… — продолжить она не успевает, потому что в коридоре слышится шум, и в дверях появляется старший Чон.              По выражению его лица парень сразу понимает, что тот сильно расстроен, и, отодвинув от себя тарелку с недоеденным обедом, поднимается с высокого стула, на котором сидел, собираясь уйти к себе, но его останавливает голос отца:              — Чонгук, — звучит устало и раздраженно. — Идем, поговорим! Немедленно! — не дожидаясь, что сын последует за ним, Хван разворачивается, направляясь в свой рабочий кабинет, находящийся на втором этаже.              Комната, как и всегда погруженная в полумрак из-за задернутых тяжелых штор, полностью соответствует характеру ее хозяина. Такая же строгая, обставлена дорого, но минималистично, в классическом стиле, лишенная вычурности и пафоса. Единственным ярким пятном в коричнево-пастельных тонах является портрет на одной из стен. На нем улыбчивая женщина в алом платье смотрит на посетителей помещения темными, почти черными глазами. Точно такими же, как и у ее сына, который сейчас мнется у дверей, решая, проходить дальше или нет. Он мельком бросает взгляд на картину, про себя говоря уже ставшее ритуальным: «Привет, мам!» и все же шагнув к одному из диванов, стоящих поодаль от отцовского стола.              Хван, расстегнув пиджак и распустив немного узел галстука, сразу же направляется к своему креслу. Его усталый и тяжелый взгляд скользит по сыну, от чего у Чонгука непроизвольно выпрямляется спина, и руки сами ложатся на колени.              — Сколько мне еще говорить с тобой, сынок? — Хван после минуты напряженного молчания садится в кресло, откидываясь на спинку и потирая пальцами переносицу. — Я понимаю, что у тебя протест, переходный возраст и все такое, что авторитета для тебя сейчас нет, но я устал. Ты постоянно нарываешься на неприятности и никак не хочешь вести себя подобающим образом. Когда это касалось мелких проделок, я думал, что ты перебесишься, что это потому, что тебе не хватает внимания и заботы. Но сегодняшний поступок доказал, что бы я ни делал и как ни старался, ты этого не ценишь.              — Но, отец, я правда не виноват! — Чонгук вскидывает опущенный до этого взгляд на него. — Я не делал ничего из того, в чем меня обвиняют.              — Хватит! Твои оправдания сейчас выглядят смешно! Получается, врут все, кроме тебя? Учителя, директор, которые не раз ловили тебя с поличным — все они на тебя наговаривают, а ты сама невинность? — взрывается Хван и переходит на крик, хлопая ладонью по столу. — Пора признаться самому себе, Чонгук: тебе просто хочется внимания, и таким образом ты его к себе привлекаешь!              — Уж если ты мне не веришь, то как тогда другие смогут? — Чонгуку обидно до слез, скопившихся в уголках глаз, это впервые отец говорит такое. — Мама бы никогда…              — Твоей матери здесь нет! — Хван видит, как больно от сказанных им слов, тут же жалеет о них, но уже поздно. — Она бы, может, и справилась с тобой, а я уже не в силах! Я верил тебе и всегда вставал на твою сторону. Но ты раз за разом доказывал, что зря. Ты разочаровал меня, Гука. Ступай, мне больше не о чем с тобой говорить.              Чонгук поднимается на ноги, но не может сделать и шага. Ему будто по сердцу ножом полоснули, надавили на самое больное, заставив испытывать ужасное чувство вины. Он так старался сдержать обещание быть хорошим мальчиком, прилежно учиться, оправдать надежды. И он всегда верил, что его поддержат, что, по крайней мере, один человек в этом мире встанет на его сторону, а сейчас его лишили этой веры, поселив на ее месте новое, доселе незнакомое чувство одиночества. Слезы катятся по щекам, но он этого даже не замечает, давит всхлип и, вскинув голову, с обидой смотрит на того, кто должен был поддержать, а вместо этого добил.              Собрав крупицы самообладания, парень молча разворачивается на месте и направляется к двери, хватаясь за ручку дрожащей ладонью, когда в спину ему прилетает такое болючее:              — Похоже, ничего путного из тебя не выйдет, как ни старайся.                     

***

             Тэхен появляется в гостиной, где уже собрались разодетые гости, ровно к восьми, минута в минуту. На нем белая рубашка и укороченные черные брюки, волосы уложены в идеальную прическу, а на лице дежурная улыбка. Он ненавидит эти ужины, на которых друзья родителей хвастаются достижениями своих детей, хотя те и посредственные. Им же ни мать, ни отец никогда так не восхищались. Даже наоборот. Ким Суна при малейшей возможности сокрушенно вздыхала, вскользь говоря какой-нибудь из своих подруг, что жаль ее Тэхени не такой. Учится средне, спорту предпочитает компьютер, и единственная его заслуга — это то, что он никогда не доставляет хлопот, в отличие от многих своих сверстников.              Парень злится. Ему в такие моменты очень хочется взорваться и крикнуть, что она не права. Спросить, когда же, по их мнению, он станет поводом для гордости, ведь он и так один из лучших в школе. Что сыновья и дочери всех этих людей и в подметки ему не годятся, но имеют то, чего у него никогда не было — поддержку и любовь. Но он молчит, улыбается дежурной вежливой улыбкой и стискивает в кулаке под столом белоснежную салфетку, ковыряя вилкой в тарелке.              Вечер заканчивается, гости расходятся, а Тэхен поднимается к себе в комнату, лишь на мгновение задержавшись перед дверью отцовского кабинета с поднятой в воздухе рукой, не решаясь постучать. А зачем? Чтобы услышать в очередной раз: «Я занят, мне не до твоих глупостей!» или «Ты сам не разберешься?»              Он не помнит уже то время, когда хоть один из его родителей говорил с ним? Не по поводу уроков, оценок и рейтинга, а просто спрашивали, как дела и все ли у него в порядке? Волнует ли его что-то? Последнее, а может и единственное теплое воспоминание у него осталось о случае, когда классе во втором, наверное, на него налетел мальчишка из параллели и толкнул так, что Тэхен ударился о перила головой и потерял сознание. Пока он лежал с сотрясением, мать лично варила ему бульоны, читала, потому что нельзя было напрягать глаза, и целовала на ночь, желая сладких снов. Те две недели были самыми счастливыми для него. Но все закончилось сразу же, как только он вернулся в школу. Больше таких моментов не было.              Поразительно, как, будучи окруженным родными людьми, можно чувствовать холод одиночества.              Наверное, любовь судьба раздает за плату, а у него на счету сплошные нули.              

***

             — Тэ-Тэ, я не уверен. Может, не стоит? — ноет Минсу, оперевшись о кафельную стену туалета. — Рискованно это все. А если поймают?              — Брось, до этого же не поймали ни разу, — Тэхен скрещивает руки на груди, приподнимая одну бровь и переводя взгляд с него на Рико. — А если и поймают, то что нам сделают? Чон ведь ни разу не был наказан серьезнее отработок в классе. Это просто шутка, зато прикинь, как весело будет, когда система пожаротушения в зале включится. Госпожа Мин точно станет похожа на мокрую выдру, — Тэхен уговаривает мастерски, знает, что поведутся, а Рико, представив картину, смеется, сгибаясь пополам, и сомнений на лице Минсу становится все меньше.              — Ладно, согласен, — наконец сдается он под напором Кима. — Тогда в шесть ровно включаем сигнализацию и смотрим представление.              Они покидают туалет и идут назад в зал, где директор проводит общее школьное собрание. На нем присутствуют все классы средней школы вместе с родителями. Народу в зале много, и никто особо не обращает внимания на то, кто приходит и уходит.              Чонгук стоит почти у самого выхода из зала. Он видит вернувшуюся троицу, то, как они перешептываются и как косятся в сторону стены. А затем Минсу и Рико втихаря идут в сторону кнопки в красной коробочке, расположенной на стене, и сразу все понимает, но среагировать не успевает.              Помещение наполняет звон, оповещающий о возгорании, а с потолочных спринклеров на зал обрушиваются потоки воды. Все присутствующие вскакивают со своих мест, спеша покинуть помещение, а Минсу и Рико стоят, пререглядываясь и посмеиваясь.              Чонгук оказывается возле них за секунду и бьет ладонью по кнопке, выключая систему. Оба парня вмиг округляют глаза, понимая, что их поймали на месте преступления, а затем отскакивают от него в сторону, словно и ни при чем совсем.              — Чонгук! Что ты вытворяешь! — зычный голос директора раздается над самым его ухом, и Чон разворачивается, собираясь открыть рот, когда замечает позади, среди все еще остающихся в помещении мокрых людей, Тэхена.              Тот улыбается, глядя прямо ему в глаза, и внезапное осознание прошибает парня, врывается в мозг и расставляет все по своим местам: это Ким!              Всегда был он. Не Рико и Минсу, а именно тихоня-отличник, любимец учителей, стоял за каждой проделкой, каждым поступком, в котором обвиняли его, Чонгука.              Они стоят друг напротив друга в окружении толпы, в давящей на барабанные перепонки тишине, смотрят в глаза и не уводят взгляд. Чон закипает, видя на чужом лице спокойствие и едва заметную ухмылку, мелкое движение мышц, на долю секунды промелькнувшее, но так же испарившееся, как и самообладание Чонгука. Сейчас он готов вцепиться в эти кудрявые космы и врезать зарвавшемуся однокласснику, из-за которого позади себя слышит разочарованный выдох отца. И Чонгук себе в желаниях больше не отказывает, делает два шага вперед и хватает парня за грудки, встряхивая:              — Почему? Зачем ты меня подставляешь постоянно? Это ведь все твоих рук дело! — он держит крепко, несмотря на то, что их мигом пытаются растянуть в разные стороны под пораженные оханья и перешептывания наблюдателей. — Признайся же, наконец!              — А если и так, то что? — шепчет Тэхен, не уводя взгляд и находясь так близко, что можно увидеть каждую родинку на коже. И добавляет громче, чтобы слышали все: — Я не понимаю, о чем ты. Я не имею к сегодняшнему происшествию абсолютно никакого отношения, — не врет, эти два дурака — Минсу и Рико — все сделали сами, нужно было только подтолкнуть.              — Как ты можешь бросаться подобными обвинениями в адрес нашего сына? — едва ли не впервые в жизни Суна пылает праведным гневом и защищает своего ребенка. — Он прилежный и хороший мальчик, никогда даже поводов не давал в нем сомневаться, не то что ты. Хотя это и не удивительно. Вот что значит расти без матери: никто не объяснит, что такое хорошо и что такое плохо.              Вокруг все замирают, раскрыв рты, а Чонгуку не хватает воздуха. Он разжимает руки, отпуская Тэхена, и делает шаг назад, с ненавистью глядя на женщину. Как ее язык повернулся такое сказать? Он чувствует за своей спиной отца, хочет, чтобы тот что-то ответил, но Хван молчит, и это ощущается так, словно в сердце вонзают сотню ножей одновременно. Эта тишина от единственного в мире человека, которому ты верил, к кому думал, что можешь прийти любой, даже после последнего разговора надеялся, что не точка, а лишь многоточие, теперь рухнула окончательно, раздавленная чудовищным пониманием: никто тебя не защитит, ты должен делать это самостоятельно. Не здесь, не в окружении людей, так или иначе связанных между собой бизнесом, политикой или же чем-то другим.              От осенившей его мысли он выдыхает шумно и обреченно, делает еще шаг и, развернувшись, уходит прочь, расталкивая толпу, оставляя позади противную госпожу Ким, своего отца и Тэхена, который снова вышел сухим из воды.              Последний разрывается в чувствах: с одной стороны — мать впервые встала на его защиту, и это греет душу, а с другой — Чон выглядел настолько разбитым, что внутри Тэхена что-то отозвалось щемящим чувством, тем самым, которое он не мог никогда объяснить даже самому себе. Сейчас Чонгук вдруг сравнялся с ним в единственно важном соревновании — гонке за любовь близких. И это не он вырвался вперед, а соперник нажал на тормоз.              Он отмахивается от подошедшего Минсу, что-то говорящего ему, не обращает внимания на переговариваюшихся людей, а идет следом за Чонгуком, даже сам толком не понимая, зачем.              Он пытается отыскать его, в тусклом свете фонарей замечает впереди удаляющуюся фигуру, спешит, почти догоняет, но спотыкается, едва не падая на асфальт, и окликает:              — Чонгук! Стой! — в тишине парковки голос эхом разносится в ночи, пугая несколько птиц, сорвавшихся с веток. — Чон, подожди!              Тот не реагирует, так же продолжает идти вперед, минуя кованые ворота и оказываясь на дороге. Тэхен уже рядом, но внезапно путь обоим преграждает Мерседес семьи Чон. Окно опускается, Хван что-то быстро говорит сыну, и тот, помедлив несколько секунд и взъерошив волосы на затылке, все же садится на заднее сиденье, обойдя автомобиль. На мгновение он задерживает взгляд на замершем неподалеку Киме, и в глазах его читается неприкрытое презрение и ненависть. Тэхену близко стоять не надо, чтобы кожей ощутить ее, она осязаема, и ему противно от этого, от самого себя.              Чонгук в автомобиле с отцом не говорит, отворачивается к окну и упирается лбом в стекло. Прокручивает раз за разом все произошедшее в голове и слова матери Тэхена, а затем возвращается к самому парню. Вот же гаденыш! Всегда правильный, чопорный, самый-самый, а на деле — гнилой до мозга костей. Все из-за него! А эти два дурачка — Рико и Минсу, были только куклами в его руках. Никто бы и не подумал, что один из лучших учеников так может все подстроить, что подозрения пали на Чонгука.              — Сынок, я… — начинает Хван, но, не видя реакции, решает дать ему остыть. — Позже поговорим.              Как объяснить пятнадцатилетнему парню, что идти на открытый конфликт с семьей Ким не в их интересах? Они слишком зависят от их металлургических заводов, что из-за монополии конкуренции на внутреннем рынке им нет. Вот и вынужден не последний человек в машиностроительном бизнесе Чон Хван прежде чем что-то говорить, триста раз взвесить и обдумать.              Едва Мерседес останавливается у крыльца, Чонгук тут же выскакивает наружу, больше не в состоянии находиться рядом с отцом. Он громко хлопает дверью и, не сказав ни слова Соне, вышедшей им навстречу, бежит наверх, перепрыгивая через две ступеньки, следом раздается грохот двери, и особняк снова погружается в тишину.              — Не обращай внимание, Сона. У Чонгука переходный возраст. Он слишком близко к сердцу принимает любую мелочь, — Хван передает ей пиджак, а сам, расстегнув верхние пуговицы на рубашке и стянув с шеи развязанный еще в автомобиле галстук, идет в гостиную к бару — ему определенно нужно выпить.              Женщина же, приготовив любимый чай младшего Чона и прихватив вазочку с печеньем, спустя полчаса после возвращения хозяев домой отправляется наверх. Она выждала достаточно времени, чтобы парень выплеснул первые эмоции и готов был слушать и, главное, рассказывать.              Комната погружена в полумрак, где единственным источником света служит настольная лампа. Сона входит тихо, прикрывая за собой дверь и оставляя поднос с чашкой на комоде сразу у входа. Кровать пуста, но из-за нее торчит темная макушка сидящего на полу Чонгука.              — Младший господин? — негромко окликает его женщина, так и оставаясь у двери, не решаясь пока пройти дальше. — Чон… Гуки, что случилось?              Парень молчит, только шумно вдыхает и выдыхает, шмыгая носом, но все же поднимая опущенную до этого голову и глядя прямо в незашторенное окно. Сона практически заменила ему мать после смерти Чон Ены пять лет назад. Тогда десятилетний Чонгук проплакал у нее на груди почти всю ночь, не понимая, как это так, что мама больше не вернется. И пусть весь год до этого он регулярно ездил в клинику, где та проходила лечение, и слышал не единожды разговоры с врачами, которые шансы на выздоровление не завышали и просто разводили руками, призывая готовиться к худшему, но реальность больно ударила под дых, и он едва бы выстоял в одиночку.              Сейчас она подходит к нему, опускаясь на край кровати рядом, и Чонгук сразу же укладывает голову ей на колени. Сона перебирает пряди, как делала это всегда, успокаивая и давая ощущение тепла.              — Они все заранее назначили меня виноватым. Чтобы я ни делал, как бы ни старался, сколько бы ни выиграл олимпиад и какие бы результаты ни показал — я все равно буду крайним. Даже отец перестал меня защищать. Сегодня он сделал шаг не в мою, а в их сторону, — голос парня тихий, в нем сквозит обида и горечь. — Так зачем тогда я снова и снова стараюсь, омоним? Для кого?              — Для себя, мой мальчик. Ты все это делаешь, потому что как бы тяжело не было, а выстоять нужно. Все эти люди не видят очевидного — насколько ты прекрасный человек. Они так зациклены на внешних факторах, что даже не пытаются рассмотреть то, что скрывается под оболочкой, — Сона ласково гладит его по щуплым плечам, похлопывает по спине и убеждает, пытаясь вселить в него уверенность. — Отец любит тебя, поверь, и гордится. И я горжусь. Разве мало нас двоих? Мы же знаем, какой ты на самом деле, и никогда не поверим в то, что говорят другие.              — Я хочу побыть один, — Чонгук трет глаза, потому что щиплет нещадно, а нос начинает чесаться, и, отвернувшись, пока женщина не заметила предательски блестящей влаги, готовой снова скатиться по щекам, садится. — Мне нужно подумать.              Он цепляется за собственное отражение в окне, смотрит неотрывно, даже не моргает, видит там что-то новое, то, чего раньше не было. Словно на дне зрачков того, другого Чонгука зарождается нечто темное, способное сломать и сломить. И впервые ему не хочется с этим бороться.              — Хорошо, — соглашается Сона и, поднявшись с постели, направляется к двери, но на пороге разворачивается и, улыбнувшись все так же ласково, решает добавить. — Мы часто забываем, что только из гусеницы может родиться бабочка. Не имеет значения, какими нас видят люди, главное — оставайся верен себе. А они пусть либо принимают, либо держатся подальше.              — Тогда пусть примут то, что они себе напридумывали, — твердо произносит Чонгук в пустоту, когда дверь за ней закрывается. — У них уже есть образ, так почему не соответствовать ему?       

***

      Ученики небольшими группами собираются в спортзале, где для каждого класса отведено место. Гул множества голосов смешивается с музыкой, льющейся из колонок, создавая такую какофонию звуков, что голова тут же начинает болеть. Тэхен стоит позади своих одноклассников, уперевшись спиной в стену, и безразлично наблюдает за всем происходящим. Несколько человек из ученического совета копошатся у трибуны, настраивая микрофон для предстоящего выступления директора, а остальные ученики с нетерпением ожидают, когда же уже закончится официальная часть и можно отправиться с друзьями праздновать начало летних каникул.              — Привет, Тэ-Тэ! — Минсу хлопает его по плечу, становясь рядом. — Рико не видел?              — Нет, еще не пришел, — отвечает Тэхен, продолжая разглядывать разношерстную толпу вокруг. — И Чона я что-то не вижу, — задумчиво бормочет, но уже себе под нос.              Директор Ли в микрофон просит всех помолчать, что-то там рассказывает о чудесном времени летних каникул и о том, что ждет с нетерпением нового семестра и возвращения учеников в классы, но Тэхен его почти не слушает, все время вертя головой по сторонам. Ни Рико, ни Чонгук на церемонии так и не появились.              — Пойдем в то кафе в центре? — Минсу хлопает закончившему речь директору и говорит громче, чтобы перекричать шум. — Я написал Ри, чтобы он пришел туда. Отметим пусть и временную, но свободу.              — Угу, — Тэхен не спорит и больше не думает о том, что несколько минут назад искал встречи с вечным соперником по рейтингу.              Собственно, какая разница, есть ли Чон Чонгук, нет его? Правда ведь?              Рико прибегает через полчаса, и за разговорами Ким вообще забывает обо всем и уже смеется над шутками друзей. А спустя два месяца, вернувшись с каникул на Чеджу, парень узнает, что Чон Чонгук перевелся в школу за границей.              Оказывается, одиночество может быть разным. Например, оно кожей ощущается, когда тебя лишают того, кого ты думал, что ненавидишь, но по факту, сделал якорем и смыслом, за кого цеплялся в самые темные ночи и благодаря кому всегда всплывал на поверхность.              Тэхен теперь полностью и, наверное, навсегда одинок.              

***

      

5 лет спустя

             Самолет приземляется в аэропорту Инчхон точно по расписанию. Чонгук забирает багаж и направляется в сторону выхода, когда его едва не сносит с ног подлетевший с объятиями Чимин.              — Гука, наконец-то! — парень виснет на друге, стискивая его с такой силой, что, кажется, слышен хруст костей, а затем отстраняется, оглядывая с ног до головы. — Ну ничего себе ты раскачался! — с восторгом в голосе констатирует прекрасную физическую форму Чона парень.              — Привет, Чим. Мы виделись прошлым летом, я не так сильно прибавил в массе, — отмахивается от него Чонгук, но все равно улыбается, ведь скучал по единственному действительно близкому человеку. — Поехали быстрее отсюда. Я провел в самолете двенадцать часов и жутко хочу в душ.              — А еще хочешь в клуб, — толкает его кулаком Пак и смеется, отчего глаза, как и всегда, становятся щелочками. — Думаю, ты скучал по Кватро, он, кстати, спрашивал о тебе. Да и вообще все спрашивали. Ждут не дождутся твоего возвращения.              Они двигаются в сторону выхода из здания, и Чон пытается не столкнуться со снующими туда-сюда пассажирами.              — У меня есть несколько свободных дней перед учебой, так что да, клуб — самое то, — говорит он, уже представляя, как услышит рев мотора своей малышки. — Нужно с парнями увидеться и отпраздновать мое феерическое возвращение в Сеул, — резюмирует Чонгук, когда чемодан оказывается в багажнике Чиминовой Хонды, а сами парни занимают места в салоне.              — Тогда сейчас едем к тебе, а вечером Октагон? — Пак выруливает на выезд из парковки, а затем ловко вливается в поток других автомобилей.              — Нет, сначала я заберу Сиси, — Чонгук откидывается на сиденье, удобно устраиваясь, и прикрывает глаза, перелет его вымотал, а желание завалиться спать на сто часов только усилилось. — Хоть и придется видеться с отцом.              — Вы так и не разговариваете? — Чимин косится на него, зная, как эта тема неприятна другу. — Я знаю, как вам сложно снова наладить связь, но послушай меня, он любит тебя.              — Нет, Чим, это ты послушай. В последний раз, когда мы нормально говорили, он сказал, что я позорю семью, и все вокруг твердят ему о том, что его наследник «паршивая овца», — Чонгук вмиг открывает глаза и хмуро смотрит на парня. — Так о чем нам еще разговаривать? Я просто хочу забрать свою машину и свалить из особняка к себе домой, благо мне не нужно оставаться с ним под одной крышей, иначе я немедленно улетел бы назад. Давай закроем тему и больше не будем ее поднимать.              Чимин сдается, ведь прекрасно знает, насколько Чонгук упрям, а после своего отъезда из Кореи и вовсе перестал слушать кого-либо. Паку не хватает того улыбчивого угловатого паренька, с которым он делил один сэндвич на двоих и не потому, что небыло возможности купить два, а потому что так вкуснее. Нынешний Чон хмурый, мало говорит и вечно лезет в неприятности. Последнее его лето в Корее закончилось гонкой с полицией и арестом. Чон Хван рвал и метал, а затем отправил сына доучиваться в Америку, думая, что, лишив его окружения, которое плохо влияет на сына, тот встанет на путь исправления и станет достойным преемником. Как бы не так.              В Штатах Чонгук почувствовал настоящую свободу. Он гонял по трассе со стритрейсерами, отрывался в клубах и на вечеринках. Несмотря на все свое безбашенное поведение, он каким-то невероятным, непостижимым для учителей образом с успехом закрывал все долги по учебе, каждый раз сдавая на высший бал. Скрепя сердце, директору в конце учебного года все же пришлось вручить ему аттестат об окончании старшей школы. А затем были поступление в Школу бизнеса и два курса счастливой и беззаботной студенческой жизни. Но все закончилось, когда Чон Хван принял решение передавать постепенно дела по управлению компанией сыну. Чонгуку пришлось перевестись в Сеул, и энтузиазма это в нем не вызывало.              Пак подвозит его до родительского особняка и, напомнив о встрече в клубе, уносится прочь, поднимая клубы пыли.              Дом встречает его тишиной, только из кухни доносится негромкое пение. Парень улыбается, сразу же направляясь туда, и застает такую домашнюю и милую картину, что внутри него разливается тепло: Сона, пританцовывая и подпевая музыке из телевизора, выкладывает нарезанные ломтики яблок с корицей на тесто для будущего пирога. Один, уже готовый, стоит рядом, накрытый тканевой клетчатой салфеткой.              — Привет, омоним, — Чонгук приближается к ней, приобнимая за талию и целуя в щеку. — Мой любимый пирог от самой любимой женщины на свете!              — Перестань, льстец, — шутливо хлопает его по плечу Сона, но ярко улыбается при взгляде на своего мальчика. — Сейчас поставлю чайник, и мы выпьем чаю. Никаких отказов я не принимаю, я не видела тебя с прошлого лета, — грозит она пальцем перед его носом и упирается руками в бока. Хотя, учитывая, что у них разница в росте и Чонгуку она едва ли достает до плеч, выглядит это немного смешно.              — Отец дома? — спрашивает парень, усаживаясь за кухонный островок и наблюдая, как женщина нарезает пирог, достает из шкафчика заварку и насыпает ее в небольшой заварник, заливая кипятком.              — Нет, он будет поздно, — Сона ставит перед ним еду и чашку и сама садится напротив. — Останешься здесь?              — Нет, заберу машину и поеду к себе, — отрицательно качает головой Чонгук, протягивая руку за пирогом. — Не хочу его видеть, по крайней мере, пока. Мне повезло, что квартира, которую мама купила когда-то, осталась не продана, и я могу жить там.              — Гука, он любит тебя, иначе ни воны не дал бы тебе после всех выходок, — она берет его ладонь в свою, маленькую и морщинистую, поглаживая. — Ты ведь не такой, каким хочешь казаться. Я знаю тебя лучше всех, так что передо мной можешь не притворяться.              — Он не защитил меня, а не в этом ли состоит любовь родителей? Становиться на сторону своего ребенка в тяжелый момент? — Чонгук закипает, Сона снова и снова пытается помирить их с отцом, но он не готов прощать.              — Иногда мы делаем неправильный поступок и несем за него ответственность. Но это значит всего лишь то, что выбор был ошибкой, а не то, что мы неправильные или плохие. Твой отец сделал поступок, которым не гордится и о котором, поверь мне, жалеет. Если бы ты выслушал его еще тогда, этого всего можно было бы избежать, — женщина заглядывает в темные радужки парня, которого считает сыном, а потому очень старается вернуть его, того светлого и нежного мальчика, которого изменили обстоятельства.              — Я тебя очень люблю, омоним, но я уже взрослый человек и сам могу сделать выводы. То, что отцу было проще отправить меня за тридевять земель, но только не разбираться, в чем он не прав, для меня очевидно, — Чонгук поднимается из-за стола и, обойдя его, целует женщину в щеку. — Прости, но мы сами разберемся с отцом. Спасибо за чай и пирог, я ужасно соскучился по твоим блюдам. Мне пора уже. Есть несколько часов отдохнуть, а после у меня планы.              — Я положу тебе пирог с собой, — тут же вскакивает Сона и принимается доставать контейнеры для угощения.              Спустя пятнадцать минут Чонгук, нагруженный пакетами с едой, от которых отвертеться не вышло, выезжает из ворот особняка на своем Шевроле Корвет, ласково именуемом Сиси. Он знает, что в некотором смысле Сона права, но ничего с собой поделать не может. Пока момент с налаживанием отношений у них с Чон Хваном в режиме заморозки.              До квартиры он добирается спустя почти час. Чонгук подключает холодильник и раскладывает в него еду, а затем идет в душ, где долго стоит под горячими струями воды. Мысли о том, что скоро придется возвращаться к старой жизни, смываются в трап вместе с мыльной пеной. Выйдя из кабинки, он протирает запотевшее зеркало рукой и вглядывается в отражение: широкие плечи, увитые замысловатыми линиями татуировок, подтянутое тело — результат тренировок в спортзале, несколько едва заметных шрамиков на боку справа, как напоминание о неудачном падении с мотоцикла во время гонки по хайвею, лицо, которые многие называют красивым, глаза почти чернильного цвета, в которых больше никто, кроме Соны, не видит того ребенка, что наивно полагал: мир может быть справедлив. Сейчас от этой веры осталась лишь тень.              Оказавшись в комнате, Чонгук достает из чемодана серые спортивки и футболку и, надев на себя, просто падает на кровать. Экран мобильного оживает входящим сообщением от Чимина с вопросом, во сколько парень собирается приехать в клуб, и Чонгук уже готов отказаться, но вдогонку прилетают две фотографии, на которой Кватро рядом со своим Челленджером, и вторая, где капоты их машин финишируют с разницей в считанные сантиметры. Он помнит тот день настолько ярко, что прямо сейчас в нос забивается запах жженой резины, дым от костров и морской бриз, который ветер доносит со стороны океана. Вот же черт! Знают, как его выманить.              Спустя всего пару часов одетый в черные джинсы, белую футболку и кожаную куртку Чонгук стоит у входа одного из лучших клубов Сеула — Октагона. Его волосы уложены, но две пряди спадают на высокий лоб, добавляя образу некоей небрежной нотки. Охрана клуба придирчиво осматривает парня, но внутрь пропускает без проблем.              Шум и громкая музыка сразу же оглушают, едва он попадает в основной зал. Чонгук двигается по направлению к бару и, пробравшись сквозь толпу, заказывает себе несколько шотов.              — Похоже, гонка переносится на другой день, Чон, — слышит он совсем рядом голос, пробивающийся сквозь модные биты. — Привет, бешеный крольчонок!              Чонгук резко оборачивается на звук и сталкивается лицом к лицу с Кватро — высоким парнем с хитрыми насмешливыми глазами, платиновыми волосами и яркой улыбкой. Он хмурится, метая взглядом молнии, но спустя всего секунду ему протягивают руку, и Чон с охотой ее пожимает, хлопая по-дружески по плечу старого знакомого.              — Хос, рад тебя видеть, — тянет губы в ответной улыбке Чонгук и просит бармена повторить их напитки. — И долго ты собираешься называть меня так? Я тебе что, пятнадцатилетний пацан?              — Согласись, что ты таки бешеный был. Какой дурак перегородит дорогу полиции, давая возможность другим гонщикам уйти не пойманными? И при этом будучи за рулем всего ничего.              — Ага, только больной, которого потом выставил из страны собственный отец, — криво усмехается Чон, вспоминая тот день.              — Но ты вернулся, — пожимает на это плечами Кватро и отпивает виски из своего стакана. — Пойдем, ребята ждут нас в комнате на третьем этаже. Оторвемся сегодня по полной.              О да! Оторваться у них получилось на славу: рассеченная бровь и губа, синяк на скуле и сбитые костяшки — вот что Чонгук видит утром, а точнее, уже под вечер следующего дня, в зеркале. Голова болит нещадно, и он, найдя в аптечке лекарства, выпивает сразу две таблетки, а только потом умывается, шипя и жмурясь. Вот бы еще воспроизвести в памяти все, что происходило ночью, потому что кроме смазанных вспышек ничего нет — в мозгу пусто.              Обработав раны, Чонгук выползает на кухню, кофе ему сейчас жизненно необходим. Он решает, что нужно написать Чимину, расспросить обо всем, но телефона нигде нет, остается только гадать, где тот подевался.              Звонок в домофон раздается в тишине квартиры так резко, что голова снова начинает болеть. Он плетется в прихожую посмотреть, кого там принесли черти, а видя на экране улыбчивое лицо Пака, кривится. Как можно быть таким жизнерадостным на следующий день после жесткой попойки. Но это Чимин, у него, кажется, иммунитет к алкоголю.              — Привет, герой-любовник, рыцарь без страха и упрека! — с порога заявляет тот, как только Чонгук распахивает перед ним дверь. — Я тебе принес кое-что, — трясет он перед чужим носом пакетом с продуктами, в которых, кроме всего прочего, позвякивает стекло.              — Надеюсь, это не соджу, — отступает в сторону Чонгук, пропуская друга в квартиру. — Меня выворачивает от одной мысли о выпивке.              — Нет ничего лучше похмельного супчика мадам Вон, Гука. И да, это только пиво, — смеется Чимин над выражением его лица, которое меняется за секунды, стоит упомянуть об алкоголе. — Помни, что лечение должно соответствовать заболеванию.              — Я помню, что неправильный опохмел приводит к длительному запою, — вздыхает обреченно Чон, идя на кухню. — Что вчера произошло?              — О, ты защищал честь прекрасной дамы, — многозначительно поднимает указательный палец вверх Пак, второй рукой доставая из пакета контейнеры и выставляя их перед обалдевшим Чонгуком. — Точнее, не совсем дамы, но да, однозначно прекрасного.              — Что? — давится соком, который успел открыть, и смотрит на Чимина глазами олененка, загнанного в угол. — В смысле?              — Ну, дать по роже Чхве Богому — сыну министра транспорта, из-за Ким Тэхена было геройским поступком. Глупым, но по-настоящему рыцарским, — Пак говорит, а Чон, почти сползая под стол, задирает голову к потолку и издает звук, похожий на крик лося в брачный период.              — Это пиздец! — констатирует Чонгук.              — Ну, зато у тебя теперь официально закрепленный статус самого оторванного и ненормального чувака во всей Корее, — как ни в чем не бывало пожимает плечами Чимин, открывая бутылку с пивом. — Это и отпразднуем!              Чонгук не понимает, как или каким образом он это заслужил. Почему его жизнь постоянно сталкивает с этим ненавистным Кимом. Все школьные годы он страдал из-за проказ другого. Теперь, когда, казалось бы, все идет своим чередом, в его жизни снова появляется Тэхен. Врывается, словно ураган, как тогда, в школьной столовке, сметая с ног не только его, но и все вокруг. Правильный с виду до тошноты, в очечках своих с золотистой оправой, брючках со стрелочками. Ну и что, что у них брючки эти одинаковы, потому что форменные были, но бесил до зуда в ладонях.              А потом они схлестнулись на конкурсе чтения и все, понеслось. Раз за разом, с переменным успехом, везде лидировали только они, будь то школьная олимпиада или простая поделка ко Дню родителей. А затем они оказались в шестом классе, и внезапно у Чонгука остался только отец. Спустя всего месяц он впервые стоял перед директором не для награждения или похвалы за успехи. А затем еще и еще.              Школа закончилась давным давно, но он едва ли не каждый день возвращался к тому последнему дню, когда Тэхен стоял напротив него на тротуаре и смотрел, как Чонгук уезжает после очередного своего позора. Наверняка ликовал, что снова вышел сухим из воды.              Мысли прерывает Чимин, открывший пиво и шуршащий оберткой кимпаба. Чон встряхивает темной макушкой, отгоняя образ вечного соперника и возвращаясь в реальность.              Странно, что отец не обрывал телефон с возмущением и очередной моралью. Или еще не вкурсе, или…              Ах да! Он все еще не может найти мобильный.              — Чима, набери меня. Наверное, я где-то бросил вчера телефон на беззвучном и никак его не найду, — просит он Пака, допивающего уже свою бутылку пива. Сам он только супчик и хлебал все это время.              Чимин достает свой, разблокировывает его и тянет Чонгуку. Тот вбивает номер по памяти и ждет. Гудки идут, и Чон уже собирается идти по комнатам искать источник хотя бы вибрации. Но в этот момент происходит то, что он называет «Пиздец номер два»              — Алло, Чимин, — голос на другом конце глубоким баритоном отзывается где-то в сознании яркой вспышкой.              Точно так же ему вчера говорили «Давно не виделись, Чон Чонгук!»              Ким Тэхен отвечает ему по его собственному номеру. Бог вообще есть на свете?       

      ***

             Тэхену не плохо, он почти не пил. Ему отвратительно.              Мать вчера буквально вынесла ему мозг на очередном ужине с друзьями. Снова было его любимое меню: приуменьшение его заслуг и достижений, нытье о том, что вот ее сын, конечно, умный, но пора думать о будущем, а он ни в какую. Вот только парень на это реагирует уже не так остро, как раньше, не пытается заслужить внимания проказами и проделками — все равно не поможет, раз годами не срабатывало. Он просто уходит, вежливо улыбаясь, разворачивается и спешным шагом двигается по направлению к воротам особняка, ему нужно, просто жизненно необходимо сбежать оттуда, где он никогда не будет достаточно хорош.              Тэхен успевает отойти всего ничего от закрывшейся за его спиной кованой калитки, как ворота открываются следом и рядом останавливается Мазерати Чхве Богома.              — Хей, Тэ, далеко собрался? — спрашивает он, опустив стекло и медленно следуя за Кимом, тот морщится, но продолжает молча идти. — Ну, чего ты? Не будь букой! Садись, я подвезу, тут такси сто лет не словишь.              Тэхен останавливается, разворачиваясь к автомобилю, и с минуту наблюдает за водителем, решая, стоит ли садиться в машину к человеку, которого он немного недолюбливает, хотя причин для этого вроде как нет. Логично рассудив, что их отцы работают вместе и поэтому ничего плохого не случится, Тэхен усаживается на пассажирское сиденье, поежившись от смены температуры: ночной прохладный ветерок пробирается уже под тонкую атласную рубашку, а пиджак парень не прихватил.              — И куда тебя отвезти? — Богом улыбается мило, абсолютно не натянуто, так, словно они очень близкие друзья. — Ты замерз? Я могу включить обогрев.              — Нет, спасибо, не нужно, — тут же возражает Тэхен, стоит тому потянуться к панели. — Отвези меня в центр. Куда угодно, мне без разницы, главное — подальше отсюда.              — Как пожелаешь, — кивает Чхве в ответ и давит на педаль газа.              Парень отворачивается к окну и смотрит на проплывающие за стеклом пейзажи. Ему сейчас и правда все равно.              — Приехали, — чужой голос возвращает его из мыслей в реальность, о которой парень почти забыл. — Пойдем.              — Где мы? — хмурится Ким и оглядывается по сторонам — это Каннам. — Зачем мы здесь?              — Ты же сказал куда угодно, вот и пойдем в Октагон, отвлечемся, потанцуем, — Богом кладет руку на его и только хмыкает, когда Тэхен тут же отдергивает ладонь. — Просто хорошо проведем время.              Киму абсолютно не хочется в шумную толпу, ему бы наедине побыть с собой и своими мыслями. Но Богом уже выходит из машины и, обойдя капот, открывает его дверь и подает руку.              — Я тебе что, принцесса? — Тэхен косится на него и кривится так, что тот тут же отступает в сторону. — Ладно, пойдем на полчаса.              Полчаса оказались длинной в два с половиной. Он пару раз порывался уйти, но его утягивали на танцпол, и парень действительно спустя время начал заряжаться атмосферой всеобщего веселья. Несколько коктейлей тоже сделали свое дело, и вот Тэхен уже двигается под любимый трек, абсолютно не замечая никого вокруг.              — Какой же ты красивый, — говорит ему Богом, наклоняясь к самому уху и обдавая горячим дыханием с примесью алкоголя. — Так и съел бы.              — Успокойся, — Тэхен пытается отстраниться, но это только раззадоривает наглеца, и он тянет его на себя, пытаясь поцеловать. — Отпусти! С ума сошел?              Парень пытается встать, ищет взглядом того, кто помог бы избавиться от назойливого внимания, но посетителям балкона, на котором они сидят, абсолютно все равно, те заняты собой. Чхве ловит его за руки, пробует посадить на свои колени. Тэхен вкладывает силу, чтобы вырваться, и тут же вскакивает, толкая пьяного Богома так, что тот падает, едва не перелетев через подлокотник диванчика, и чуть не бежит в сторону лестницы, откуда появляется охрана клуба.              Сделав несколько шагов и буквально перепрыгнув через три ступени, он оказывается на небольшой площадке, соединяющей спуск с третьего этажа, где расположены VIP комнаты, второго, и переходят в лестницу на первый. Тэхен чувствует чужие руки на основании шеи и дергает плечом в желании избавиться от них, но, не успев затормозить, врезается в чью-то спину.              — Хей! Какого черта! — раздается совсем не трезвый голос, и спина поворачивается, являя взору Кима того, кто сейчас сожрет его и косточек не оставит.              Чонгук. Перед ним стоит тот, кто ненавидит его до глубины души и сверлит чернющим взглядом. У парня напрочь отбивает желание дышать, что он и перестает делать, а лишь вертит головой то на Чона, то на Богома, не зная, какое из зол ему выбрать. В идеале ему бы вспомнить школьные годы и сигануть через перила, но внизу слишком много народу.              — О, пай-мальчик Тэ-Тэ, — криво усмехается Чонгук и упирается одной рукой в перила для устойчивости, а второй делает непонятный круговой жест рукой. — А где очечки? И брючки со стрелками? Красивый такой!              — Давно не виделись, Чон Чонгук!              А дальше все происходит как в замедленной съемке.              Чхве тянет Тэхена на себя, что-то рычит про то, чтобы Чон свалил в закат и не разевал рот на принадлежащую ему сладкую задницу, а потом отлетает куда-то в сторону балкона, сильно ударяясь спиной о ступени, и вот уже Чонгук сидит на нем сверху, разбивая в кровь чужое лицо. Охрана едва поспевает, втроем стаскивают разъяренного парня с противника, и Богом, поднявшись на ноги, пару раз попадает по лицу Чону. Тэхена оттаскивает в сторону вовремя подоспевший Пак, а еще пару мощных парней забирают с собой драчунов, стараясь держать их подальше друг от друга.              Чимин вытаскивает его на стоянку возле клуба, усаживая прямо на бордюр, и приседает рядом.              — Цел? Дай посмотрю, — он тянется к все еще ошарашенному парню, вертит его лицо, крепко зажав подбородок пальцами, осматривая на предмет повреждений, и удовлетворенно кивает сам себе, переключая внимание на Чонгука. — Ты чего с катушек слетел?              Тот устало опускается возле Тэхена, поддерживаемый друзьями, и едва не валится на траву, но его снова приводят в сидячее положение, и Чонгук всего лишь опирается на его плечо своим.              — А чего он руки распускает? Вон как напугал малыша, — кивает на ничего не понимающего и просто хлопающего на это все ресницами Тэхена. — Пусть и гадина, но наш же. Своих в обиду давать нельзя, — кивает утвердительно, словно доказывая что-то, а затем поднимает большие глаза, похожие на две виноградины, на Кима. — А где очки?              — Линзы, — почему-то объясняет парень, — давно уже не ношу.              — Жаль, тебе они всегда очень шли, — сразу грустнеет Чонгук и кое-как тянется к карману куртки в поисках чего-то, но не находит. — Черт, опять телефон потерял, — бормочет он и поворачивает голову, укладывая подбородок в изгиб чужой шеи и касаясь обнаженной кожи Кима губами, отчего тот вздрагивает и жар заливает щеки.              Пак дает знак парням позади, чтобы те помогли с телом, и Чонгука, подхватив под руки, поднимают, уводя к такси.              — Отвезти тебя домой? — Чимин возвышается над Тэхеном, который давно уже трезв. — Чхве впихнули в машину и отправили в больницу, так что, если хочешь, можешь остаться здесь.              — Сам доберусь. Позаботься лучше о друге, — поднимается на ноги Ким и уже направляется в сторону входа в клуб, но, остановившись, разворачивается на месте, бросая на прощание: — Передай ему завтра от меня спасибо.              Веселая ночка закончилась нотацией матери, которая длилась почти час. Она выговаривала ему за уход, за позднее возвращение, за то, что специально пригласила сына Чхве, чтобы они сблизились, потому что это выгодная партия и ему уже двадцать, и пора подумать о семье и ее потребностях, раз уж девушки его не интересуют.              Тэхен устал, стресс, пережитый в клубе, наконец, находит свой выход, и он срывается. Рассказывает обо всем, что произошло вечером, о том, что творил подонок, которого они уже записали ему в пару, и о том, что если бы не Чонгук, то неизвестно, чем бы все закончилось.              Но его добивает всего одна фраза, после которой все, что он делал, чтобы заслужить хотя бы крупицу любви и гордости, рушится, словно песочный замок: «Как был ничтожеством, так и остался. Даже ноги раздвинуть для нужного человека не можешь!»              Вот оно. То, что всю жизнь Тэхен чувствовал, но убеждал себя, что такого не может быть, что так с родной кровью не поступают, так свое дитя ненавидеть не могут. Оказывается, могут.              Больше ничего слышать не нужно, да и не хочется уже. Он поднимается с дивана, молча идет по направлению входной двери и оказывается во дворе. Где-то над деревьями загорается рассвет, окрашивая небо розово-золотыми оттенками, а в гнездах на деревьях просыпаются первые ранние птицы. Парень вдыхает прохладный воздух, пытаясь унять разрывающую его сейчас внутри боль и сдержать слезы, комом сидящие в горле, не позволяющие вдохнуть и противно собирающиеся в уголках глаз. У него уже не осталось сил. Все их последние крупицы лежат на полу, под ногами человека, которого он считал близким.              Ему даже позвонить некому. У Ким Тэхена не осталось никого.              Просидев прямо на лужайке некоторое время, парень поднимается, отряхиваясь от прицепившейся к брюкам травы, и идет в дом. Оказавшись в своей комнате, Тэхен, даже не раздеваясь, валится на кровать и заворачивается в одеяло, прикрывая усталые глаза и проваливаясь в беспокойный сон, из которого его вырывает незнакомый рингтон на телефоне.              Он сначала не понимает, откуда доносится звук, а затем вспоминает, что в клубе один из охранников отдал ему аппарат, думая, что он принадлежит Чхве.              На экране высвечивается имя, и Тэхен, спустя минуту раздумий, поднимает трубку.              

***

             В кофейне тепло и уютно, играет легкая музыка, и посетителей почти нет. Тэхен осматривает помещение в поисках Чонгука и сразу же замечает его. Тот красивый, возмужавший, широкоплечий, сразу видно, что пять лет не прошли даром. Ким тут же вспоминает касание мягких губ к горячей коже, и щеки вновь заливаются краской. У него не было отношений, его и целовали то всего раз, еще в выпускном классе. Да и то легкое касание в уголок губ поцелуем назвать было сложно.              Чонгук ловит его взгляд, и сбежать у парня возможности нет. Он стряхивает с себя смущение и направляется к столику, собираясь отдать телефон и уйти.              — Привет, — старается звучать спокойно и непринужденно Ким, присаживаясь напротив. Чон откровенно разглядывает его с ног до головы и ухмыляется каким-то своим мыслям, а Тэхен фиксирует внимание на губах и родинке под нижней.              — Что бы вчера ни произошло, не принимай на свой счет, — говорит Чонгук, игнорируя приветствие, вальяжно откидывается на спинку стула, поигрывая ключами, лежащими на столе, но пристального взгляда с чужих зрачков цвета горького шоколада не уводит. — Просто не люблю, когда руки распускают по чем зря.              — Ты? Ты не любишь? — Тэхен смеется, опуская голову вниз, а каштановые кудри рассыпаются, прикрывая лицо. Чонгуку этот смех нравится, но он тут же вспоминает, кто перед ним, и злится на себя. — И это говорит тот, кто прослыл самым отпетым хулиганом школы?              — Давай не забывать, кто в этом виноват, — огрызается Чон, подаваясь вперед и слегка наклоняясь над столом. — Именно ты и твои дружки были виноваты во всем, или у тебя настолько короткая память, что ты не помнишь?              Тэхен тушуется и грустнеет. Он знает, что виноват, что все проделки их троицы автоматически задевали паренька, который просто оказывался не в то время и не в том месте, и ему сейчас стыдно за то, каким легкомысленным он был тогда. Теперь, спустя время, все оценив и услышав слова матери, он в полной мере осознал, что жалкие попытки получить каплю чужого тепла едва ли не обернулись для другого человека чем-то страшным.              — Прости, — бормочет он, а Чонгук умолкает и удивленно смотрит на него. — Я очень виноват перед тобой, потому что никогда не думал, что все обернется так, что пострадает кто-то другой. Наверное, я трус, раз делал все это чужими руками. Я только позже это понял.              — Ты извиняешься? — неверяще переспрашивает Чон.              — Да. Я знаю, что этого мало, но это все, что я могу теперь. Прошлое уже не исправить, но, возможно, мы хотя бы не будем враждовать в будущем? — с надеждой и твердостью в голосе говорит Тэхен, поднимая на него глаза.              Чонгук его словам поражается. Парень сидит перед ним виноватый, но он не до конца верит в искренность, ведь сколько раз эти глазенки из-за тонких стекол очков хлопали невинно ресничками, тупили взгляд и заставляли умиляться всех вокруг. Тэхену спускали все, а вместо него наказывали его, Чон Чонгука. Но только теперь он понимает, что чувствовали те, кто попадался на этот трюк. Киму невозможно противостоять, его невинное обаяние покоряет моментально, заставляет сомневаться в очевидных вещах, даже тех, в которых ты уверен на все сто. Чонгук впервые смотрит на него не как на соперника и вечную причину его проблем, а как на простого человека, который оступился, но просит дать второй шанс. В голове тотчас же всплывают слова Соны, сказанные несколько дней назад.              Видно, его молчание затянулось, раз Тэхен тянется к карману, выкладывая на стол телефон, ради которого они и встречались, собственно говоря, и поднимается со стула:              — Ладно, я понял, — констатирует парень. — Надеюсь, что ты хотя бы не будешь плеваться в мою сторону при встрече.              Чонгук ничего не говорит, сверлит взглядом его спину, когда тот поворачивается, чтобы уйти, и думает, что раньше тоже часто искал глазами его фигуру в суете школьных коридоров. Конечно же, чтобы кинуть уничтожающий взгляд, когда удавалось заметить, что на него тоже смотрят.              Теперь перед ним был невероятно красивый молодой человек: стройный, подтянутый, с изящными утонченными чертами лица и тонкими длинными пальцами. Родинка под нижним веком все та же, а еще эти глаза, в которых раньше он видел надменность и превосходство в моменты побед или же разочарование и обещание отыграться, когда парень уступал ему.              — В очках тебе было лучше, — бросает он, когда Ким уже почти доходит до дверей, а тот не оборачивается, но на секунду замирает и, наклонив голову, искоса смотрит с легкой улыбкой.              

***

             Судя по всему, Тэхену удалось таки заключить с Чонгуком пусть и шаткое, но перемирие. Они пересекаются в университете, куда Чонгук перевелся еще будучи в Лос-Анджелесе, а Тэхен поступил сразу после окончания школы. У них всего две общие лекции, на которых парни сидят далеко, ровно через восемнадцать мест. А еще столовая, библиотека, спортивная площадка, кофейня возле корпуса, популярная среди студентов, и пиццерия на углу улицы, единственная в многомиллионном городе, где готовят Маргариту. Короче говоря, поводов видеться и бросать друг на друга взгляды вообще нет.              Чимин на все это только посмеивается и говорит что-то про влюбленных волков и львов с овечками. А Чонгук бесится, потому что Ким снова водрузил на нос очки в тонкой золотой оправе.              Периодически Чон пропадал, мог пропускать пары по нескольку дней, и Тэхен начинал волноваться. У него, как и в школе, появилась странная привычка выискивать широкоплечую фигуру в черной кожаной куртке или обтягивающей рельефные мышцы водолазке и если он не находил ее, то придумывал сотню сценариев, где и с кем может быть Чонгук. Он усиленно убеждал себя, что тот ему безразличен, и это из-за того, что он старший на потоке и потом спросят с него. Но часто ночью, после очередной перебранки с родителями, парень долго не мог уснуть, думая о том вечере в клубе.              Позже он все-таки узнал, что Чон иногда участвует в заездах стритрейсеров, и все встало на свои места. Тэхен услышал это случайно, когда девчонки с младших курсов наперебой восхищались, что видели его там и оказывается, он дружит с самим Кватро, который там лучший из лучших, а еще строили планы по завоеванию красивого и богатого гонщика. Кима тогда перекосило, и было желание подойти ближе и проверить, действительно ли их волосы натуральные или нарощенные.              Если Тэхен все узнавал по слухам, потому что не особо с кем-то сблизился, несмотря на все очевидные свои плюсы, то Чонгуку информацию поставлял Чимин, который знал все и всех.              Именно от друга Чон услышал брошенное, словно невзначай, название любимой кондитерской Тэхена и то, что тот любит эклеры, а потом точно так же про парня с потока, уже год ухлестывающего за Кимом. Чонгук сделал вид, что не понял, о чем речь, но внезапно поклонник отпал сам собой, просто в какой-то день перестал ходить на пары, а через неделю и вовсе перевелся куда-то.              Они словно Солнце и Луна, вроде и одновременно на небе, но сойтись в одной точке не могут.              Только часто забывают, что затмения, пусть и не часто, но случаются.              

***

             Чонгука снова нет, и у Тэхена резко портится настроение. Он слушает преподавателей вполуха, на все вопросы отвечает машинально, а сам тем временем ищет глазами знакомую фигуру, к мельканию которой на горизонте уже не просто привык, а считает чем-то сродни обязательного условия для хорошего дня наравне с пирожными, которые каждые три дня ему доставляет курьер.              Пирожные сегодня были, а Чона не было.               Парень едва досиживает до конца второй пары и идет ловить в коридорах Суен, самую большую сплетницу университета. Та, как всегда, окружена стайкой поклонников и девушками из своей свиты, стоит возле подоконника на втором этаже и мило щебечет.              — Ты даже не представляешь, что там было! — Суен округляет глаза и прикрывает рот рукой, жестами передавая всю степень предстоящей сенсации. — Три машины вылетели с дороги, а одна врезалась в отбойник. Водители живы, но вот пострадали сильно. Говорят, что даже пластику кому-то придется делать. Ночка сегодня выдалась жуткая. Из наших кто-то тоже там был.              — Да не может такого быть! — вторит ей еще одна, с курса младше. — Я, конечно, знала, что нелегальные гонки опасны, но чтобы так …              Тэхен слышит это и едва не падает к их ногам, споткнувшись о собственные конечности. Авария. Гонки. Пострадавшие.              Пазл в голове складывается воедино. Чонгук участвует в заездах, а значит, вполне возможно, что он сегодня ночью оказался там. А что если …              Нет. Так не бывает! Не может же этот чертов парень, который должен бесить Тэхена до конца жизни, вот так вот закончить. Только не он.              — Кто это? — Ким подлетает к Суен и становится вплотную, возвышаясь над испуганной девушкой. — Кто пострадал?              — Я… Я… — девушка заикается, не может сказать ни слова, только открывает и закрывает рот, а Тэхена бесит это до невозможности.              — Суен! Ты можешь сказать, какие там были машины? — он говорит с нажимом, сдавливает с силой чужие плечи настолько, что у девушки слезы наворачиваются на глаза, но Тэхен не обращает на это абсолютно никакого внимания. — Марки машин? Кто там пострадал?              — Су… Субару, кажется, белая Субару, — выдавливает из себя Суен. — Еще вроде была Хонда и… Шевроле.              У Кима все плывет перед глазами, и он, кажется, перестает дышать. В висках раздается бум-бум, а ему в ритм следует тудум-тудум в груди. Он отпускает чужие плечи, отступает назад, все еще слыша, словно из-под толщи воды, одно единственное слово: «Шевроле».              Нет. Так ведь не может быть, чтобы человек, которого он полюбил, попал в беду? Правда ведь? Похоже, на личном счету Тэхена не нули, а минус, за любовь платить не то что нечем, он из долгов никогда не вылезет. Разве это честно? Может уже в его жизни быть хоть что-то светлое?              Оно и было.              Тихий угловатый мальчик с огромными, почти черными глазами, на которого он налетел в столовой в четвертом классе. Случайно сбил того с ног и перевернул поднос с едой. А затем этот же парень победил его на школьном конкурсе поделок ко Дню родителей, и его мама и папа так радовались, обнимая сына, а Тэхен стоял в одиночестве, сминая в руках лист бумаги со своей картиной, потому что был абсолютно один. Ему тогда не с кем было разделить огорчение от проигрыша.              Он делает несколько шагов, останавливается и пробует вдохнуть, но не выходит. Рядом кто-то предлагает позвать врача, но Ким только отмахивается и идет дальше. Он ищет Пак Чимина, который точно знает, что с его другом, но и его нигде нет.              Но сколько бы он не искал, а Пака нигде нет. Он набирает номера, раздобытые в ученическом совете, но механический голос говорит о том, что они вне сети. Ему все равно, что от этого чья-то жизнь летит в пропасть.              Тэхен опирается о стену спиной и, сползая по ней, опускается прямо на пол в коридоре. Он не знает, что ему сейчас делать, ведь мозг проецирует сразу сотни сценариев, и каждый из них хуже предыдущего. Проходящие мимо люди смазываются в сплошное пестрое пятно, от которого начинает тошнить. И, возможно, он бы выблевал все внутренности вместе с разрывающимся сердцем себе под ноги, если бы его не вздернули резко вверх и не потащили в сторону уборной.              Его рвет долго, а когда в организме уже не остается ничего и только спазмы по прежнему сводят желудок, он наконец, поднимает голову, глядя на человека рядом. Какой-то парень с мятными волосами, которого он видит первый раз в жизни, отрывает от рулона бумажные полотенца и подает ему.              — Спасибо, — выдавливает из себя Тэхен, промывая рот под проточной водой.              — Веселая ночка? Перепил? — просто и спокойно спрашивает тот, когда Тэхен выпрямляется, вытираясь.              — Нет, просто … Самый важный человек жизни пропал, а я не могу его найти, — уклончиво отвечает Тэхен. — Кажется, он попал в беду.              — Ну, если его нет там, где ты ищешь, значит, он там, где ты еще и не подумал искать, — пожимает плечами незнакомец и идет на выход.              — Совет на миллион, благодарю великодушно, — Тэхен злится на такой нелепый совет.              — А ты подумай о самом простом. О том, где нужно в первую очередь искать, — совершенно спокойно парирует тот, уже хватаясь за ручку двери. — Мы склонны усложнять, а большинство ответов на поверхности.              Тэхен так и стоит, пораженный, глядя, как за парнем закрывается дверь. Что за бред? Ну где еще в первую очередь ищут людей? На работе, в местах, где те чаще всего бывают или у друзей. И тут его осеняет.              Дома!              Вот откуда нужно было начинать! С квартиры самого Чона.              

***

             Сначала раздается настойчивый звонок в дверь. Затем в нее начинают не просто стучать, а в буквальном смысле ломиться. Чонгук вернулся поздно, и сейчас ему совершенно не хочется никого видеть. Но, похоже, нежданный посетитель уходить не собирается. Он сползает с кровати и натягивает спортивные штаны и как есть, босым идет к выходу. Стук все слабее, теперь он редкий и монотонный. Чонгук поворачивает замок, распахивая дверь, и едва успевает выставить вперед руки, когда в них почти что падает Тэхен.              — Чонгук, — только и говорит он, тут же бросаясь на шею и запрыгивая, обхватывает ногами талию, виснет, словно обезьянка на ветке, и обнимает так крепко, что впору задохнуться. — Ты здесь. Ты дома.              Чон совершенно ничего не понимает, но все равно поддерживает парня на весу, обнимает за талию, чувствует, как чужие руки дрожат. Ждет, когда ему хотя бы что-то объяснят, но в то же время наслаждается тяжестью тела, к которому так давно хотелось прикоснуться.              — Дома, — гладит одной рукой по спине и усаживает его на тумбочку рядом со входом. — Тэ, что случилось? Что с тобой?              — Я услышал про… аварию, там пострадал кто-то. А ты… ты… трубку не берешь, — он задыхается, делает глубокие вдохи, не верит еще, что вот он, несносный Чонгук, целый и невредимый. — Ты где был?              Чон гладит его волосы, лицо, проводит пальцами по линии скул и заглядывает во все еще испуганные глаза. Не может быть, чтобы кто-то вот так за него переживал. Кому он сдался?              — Я с отцом ужинал. Отношения налаживал, — тихо объясняет и видит облегчение в чужом взгляде. — Чего ты так всполошился?              — Я думал, что ты на гонках, — Тэхен упирается лбом в его грудь и дышит глубоко и часто. — Искал везде, где только можно. А ты здесь.              Он поднимает глаза на Чонгука, тонет в черноте глаз, отпускает себя и тянется к таким манящим губам.              Поцелуй несмелый, робкий, на пробу. А Чону больше и не надо. Он ладонями обхватывает тонкую талию, немного сжимает, словно просит разрешения, и Тэхен его дает, углубляя простое касание губ, действует инстинктивно, поддается естественным желаниям.              Они шарят по телам друг друга руками, пока встречая препятствия в виде ткани одежды, но оба горят желанием и его убрать, чтобы только кожа к коже и ничего кроме.              — Я… мне нужно немного времени, — шепчет тяжело Тэхен, когда они отстраняются, разрывая поцелуй, чтобы вдохнуть хотя бы каплю воздуха. — Я…              — Не делай того, о чем пожалеешь завтра, — Чонгук говорит то, что должен, хотя возбуждение накатывает волнами, и он в своих мечтах даже близко не представлял, что будет так сладко просто целоваться, что уж про все остальное говорить.              — Я не пожалею, — уверенно отвечает Тэхен, он все для себя решил, еще когда ехал сюда. — Где у тебя ванная? Я быстро.              Чонгук провожает его, приносит полотенце и объясняет, где и что, а сам уходит в спальню, давая парню возможность побыть одному.              Он не верит в то, что сейчас происходит, потому что как вообще получилось, что его извечный заклятый враг сейчас был в его руках и Чонгук испытал такое счастье, что впору с ума сойти?              Тэхен закрывает двери в ванную и упирается лбом в гладкую прохладную поверхность, все беспокойство как рукой сняло, едва он обнял Чонгука, почувствовал его руки на своем теле. Только теперь он в полной мере осознал, что полюбил и готов отдать этому чувству всего себя.              Он приводит себя в порядок, подготавливается и, накинув оставленный Чоном белый махровый халат, выходит, направляясь в другой конец коридора, ориентируясь на мягкий свет, льющийся из приоткрытой двери.              Чонгук стоит у не зашторенного окна, спиной ко входу, он все так же в одних только штанах, и Тэхен останавливается в проходе, любуясь рельефной спиной, татуировками, переходящими от запястья к плечу и заканчивающимися на ключице, медовой кожей, и не отказывает себе в желании прикасаться к такому желанному телу. Он подходит ближе, обнимает за талию и губами приникает к чужой шее, целуя мягко и нежно.              Чонгук разворачивается лицом к нему и притягивает к себе ближе, ловит губами Тэхеновы, сразу же углубляет поцелуй, не спешит, сплетает их языки, распаляет и себя, и его еще больше. Отстраняется, переходя легкими касаниями по линии челюсти к шее, лижет, посасывает нежную кожу, прикусывает, оставляя красноватую метку, и переходит к еще не помеченному участку.       Тэхен льнет к нему ближе, тянется, сам под поцелуи подставляется, позволяя покрывать ими все открытые участки тела, от нежности и осторожности действий его кроет. Он проводит руками по широкой груди, шарит ладонями по плечам и спине, хочет все почувствовать, запомнить, всего коснуться.       Чонгук тянет за пояс халата, развязывая его, распахивая полы, и пробирается под ткань, наконец-то чувствуя под пальцами разгоряченную кожу, сжимает бока, впивается в губы, поочередно посасывая то верхнюю, то нижнюю, руками исследуя каждый миллиметр желанного тела. Он опускает руки на подтянутые бедра, гладит округлые ягодицы, чувствует чужое возбуждение и свое собственное, узлом скручивающее все внутренности, подхватывает под бедра, заставляя обхватить свою талию ногами, и делает шаг по направлению к кровати, не прекращая целовать.       Тэхен хватается руками за его шею, зарывается длинными пальцами в волосы, сжимая их у корней, жадно вылизывает чужой рот, не может насытиться. Он голоден до чужого тепла. Никогда его не получал, а сейчас дорвался и не в силах сдерживаться.       Чонгук усаживается на постель, но из рук Кима не выпускает, а тот ногтями легко царапает кожу на чужих ребрах, оставляя едва заметные следы, проводит кончиками пальцев по накачанной груди, задевает затвердевшие бусины сосков и спускается поцелуями на шею, прикусывая слегка кожу, усиливая такими манипуляциями не только чужое, но и свое возбуждение.       Чон разрывает поцелуй, гладит тыльной стороной ладони по щеке, видит в шоколадных зрачках чужих глаз желание и не хочет больше медлить. Стаскивает с плеч мешающий халат и бережно укладывает Тэхена на постель, нависая сверху между разведенных ног и упираясь одной рукой в матрас. Второй оглаживает стройное тело, проходясь ладонью по медовой бархатной коже, впалому животу, любуется тем, как его манипуляции действуют на парня под ним. Задевает пальцами затвердевший сосок и, слыша шумный выдох, приникает к нему губами, вбирает в рот и посасывает, вырывая тихий стон, когда слегка прикусывает зубами, а затем сразу зализывает и переходит ко второму.       Тэхен плавится от этих действий и прикосновений, каждого оставленного на нем поцелуя, от влажного горячего языка, которым Чонгук ласкает его. Он сам тянется, заставляет немного отстраниться и дрожащими от возбуждения руками стягивает с него штаны, под которыми нет белья, освобождая истекающий предэякулятом налитый кровью член. Одежда сейчас лишь раздражает, хочется быть ближе, чтобы ни миллиметра между их телами не осталось. Чонгук отстраняется лишь на секунду, чтобы снять и отбросить в сторону последнюю мешающую вещь, и сразу же возвращается к ласкам.       Поднимается поцелуями к шее, вбирая тонкую кожу, под которой бьется жилка, снова лижет языком и повторяет. Не оставляет ни одного участка без внимания. Рукой обхватывает вставший член Тэхена, большим пальцем проходясь по головке и размазывая по ней выступившую каплю смазки, а затем опускается вниз, губами захватывая головку члена, посасывая. Сверху слышится стон удовольствия, и он продолжает, понимая, что все делает правильно. Чонгук дразнит языком уретру и вбирает в рот все больше возбужденной плоти, а затем отстраняется, выпуская член с характерным звуком, и повторяет снова.       Тэхен мечется по кровати, желание достигает пика, и он уже просит шепотом, смешанным со стонами, не мучать его, потому что так хорошо, что уже плохо, но Чон не останавливает сладкой пытки. Он шире разводит согнутые в коленях стройные ноги, выпускает изо рта член и спускается к мошонке, посасывая поджавшиеся яички, и спускается дальше, горячим языком кружа вокруг входа, лаская. Парень всхлипывает и едва не скулит, когда в его анус проникает язык, а губы вбирают в себя нежную кожу вокруг. Он сильнее разводит ноги, давая больше доступа.       Чонгук отстраняется, переворачивает его на живот, целует между лопатками и сам приподнимает за талию, ставя на колени, губами и горячим языком спускается вдоль позвоночника, и Тэхен прогибается в спине, грудью упираясь в постель. Чон разводит руками мягкие половинки и снова припадает губами к входу, а языком раздвигает упругие стенки, вылизывая.       У Тэхена дрожь по всему телу, член болезненно ноет, хочется получить разрядку, ведь возбуждение уже за гранью чего-то реального. Но ему ничего не остается, как только податься вперед, самому, насаживаясь на буквально трахающий его язык.       — Гук, пожалуйста! — хнычет он, не в силах больше держаться на разъезжающихся в стороны ногах. — Не мучай меня больше.       И Чон слушается, тянется к ящику, доставая тюбик смазки и презервативы, и возвращается к перевернувшемуся на спину парню, становясь на колени между его разведенных ног, выдавливает смазку себе на ладонь и, немного согрев, оглаживает пальцами промежность, распределяя на ней все еще прохладную жидкость. Он осторожно проникает одним пальцем внутрь. Когда первый двигается свободно, Чонгук добавляет второй, растягивая тугие стенки, а затем и третий.       Тэхен сам насаживается на растягивающие его пальцы, но ему уже мало, он хочет больше, чтобы его наполнили собой до краев, хочет тонуть в этих ощущениях, не боясь, что захлебнется.       Чон, оставшись довольным растяжкой, вынимает пальцы, раскатывает по своему перевозбужденному члену презерватив, снова выдавливая смазку, и распределяет по всей длине. Собственное желание доставляет болезненный дискомфорт, но он помнит о том, что нужно быть осторожным и не сорваться сразу, ведь он у Тэхена первый, сразу понял это. Чон приставляет головку ко входу и проникает понемногу внутрь, рукой обхватывает за талию, удерживая на месте, не давая отстраниться и толкаясь глубже, шепчет на ухо всякие нежности, целует взмокшую шею, покусывает мочку, а языком собирает выступившую на шее влагу, едва сдерживается, чтобы не кончить раньше времени от узости. Он замирает, войдя на половину, давая привыкнуть и не желая причинять боль.       Тэхен перевозбужден, но ему так хорошо от ощущения чужого члена внутри, что перед глазами вспыхивают белые пятна, а внизу живота желание только разрастается, накрывая болезненно-сладкой волной.       — Двигайся, прошу, — шепчет он, сам подаваясь бедрами навстречу.       Чонгук больше не сдерживается, впивается в его бедра пальцами, входит по основание и начинает постепенно наращивать темп, выбивая из него вздохи-стоны, переходящие из тихих в несдержанные и громкие. Он тянет податливое тело на себя за талию, приподнимая бедра и меняя угол проникновения, дополнительно стимулируя простату, отчего Ким содрогается в его руках и срывает голос.       Тэхен цепляется за чужие плечи, полосуя их короткими ногтями, собой метит и все сильнее выгибается навстречу рваным толчкам ускорившего темп Чонгука. Он больше не в силах держаться, и оргазм накатывает на него оглушающей волной. Парень кончает с хриплым стоном себе на живот и откидывается на подушки, пытаясь отдышаться. Его бьет мелкая дрожь, и он сильнее сжимает член внутри себя, дополнительно стимулируя. Чонгуку от этого до боли хорошо, и он, сделав еще несколько резких толчков, тоже кончает и выходит из разомлевшего тела, выбрасывая использованый презерватив в корзину, а затем опускается рядом с ним.       Они лежат так некоторое время в молчании, слушая дыхание друг друга, Тэхен кусает губу, переплетает свои пальцы с Чонгуковыми на своей талии и крепче стискивает их. Чон тянется к его шее, оставляет мягкий поцелуй за ухом, носом зарывается в кудрявые спутанные волосы, вдыхает аромат фруктового шампуня и чувствует, что теперь все так, как и должно было быть давно.              — Я так боялся, что ты один из пострадавших, — Тэхен решается поговорить, хорошо, что он прижат спиной к широкой груди, и лица его Чонгук не видит, так легче. — Я так перед тобой виноват, так паршиво поступал, что не знаю, как мне быть и что делать, чтобы ты простил меня.              — Тебе ничего не нужно делать, Тэ. Мы были детьми, — Чон говорит чистую правду. За эти несколько месяцев, которые прошли с момента их встречи в кофейне, он много думал, многое понял. — Все совершают ошибки, но не все находят в себе силы исправить их.              — Нет, Гука, я завидовал тебе. У тебя была любящая семья, которая поддерживала, я ужасно злился, — Тэхен поворачивается в его руках, между лицами миллиметры, и он шепчет свое признание прямо в чужие губы. — Я думал, что меня можно любить просто за то, что я есть, потом решил, что раз уж этого не случилось, то обратят внимание из-за проделок, а позже смирился, что как бы я себя не вел, чего бы не достиг, но любви так и не получу.              Чонгуку больно от услышанного. Так вот почему Тэхен так поступал, это был его протест, попытки получить хоть немного человеческого тепла. Ему сложно тогда было понять, у него был отец, Сона, а у Тэхена, получается — никого.              — Послушай, теперь ты не один, — он сокращает расстояние, нежно касается чужих губ, целуя, хочет, чтобы эти глаза снова засияли. — Ты заслуживаешь всего в этом мире, а любви — особенно! И если позволишь, я отдам тебе всю свою, до последней капли.              — Меня не научили любить и принимать, я боюсь, что не сумею отдать тебе столько же, — Тэхен прячет лицо на его груди, наслаждается чужим теплом и плавится под нежными касаниями. — Боюсь, что цена за нее будет мне не по карману.              — Мы научимся вместе, ведь я тоже не большой специалист в этом. Но попробовать стоит, — Чонгук целует его в макушку и натягивает одеяло повыше, чтобы его мальчик не замерз. — За любовь можно заплатить только любовью. Другой равноценной платы не может быть.              

***

      

2 месяца спустя

             — Лови его, Хосок! — Чонгук бежит по пляжу за улепетывающим от него Тэхеном, хохочущим так заливисто, что этот смех заряжает остальных. — Ким Тэхен! Я тебя отшлепаю! Как ты додумался положить в эклер пасту гочуджан?              — Ты бы видел свое лицо, — едва не задыхаясь, кричит в ответ парень и старается увильнуть от Кватро, который, следуя просьбе друга, загораживает ему дорогу. — Хо, если ты не уйдешь с моего пути, я расскажу Чимину, что это ты полез к его байку и оставил царапину на бензобаке. Твой парень от тебя мокрого места не оставит.              — Прости, Гук, но я жить хочу, — тут же поднимает руки вверх и уходит в сторону Хосок. — Чимин мне голову оторвет, если узнает.              Чонгук все же нагоняет своего любимого, ловит его и шлепает по ягодице, как и обещал. Но затем утягивает в долгий поцелуй, потому что у них такое правило: за наказанием обязательно следует награда.              Они вчетвером выбрались на пикник к морю, и Тэхен вызвался испечь эклеры. Кто ж знал, что один с сюрпризом и достанется именно Чонгуку, который не любит острое. Ким, как только увидел его слезящиеся глаза после первого укуса, так и сорвался в бега. Хосок с Чимином повалились на плед, хохоча над этими двумя влюбленными дурачками. Ну чисто дети малые.              Они пьют вино, много смеются и разговаривают обо всем на свете. Закатное солнце окрашивает все вокруг в красно-золотые оттенки, а волны мягко накатывают на берег, оставляя на нем клочки пены. Птицы в небе переговариваются о чем-то своем, кружа в поисках добычи, чтобы затем улететь в свои гнезда к семье.              И если присмотреться со стороны на сидящую бок о бок пару, то в последних лучах солнца можно разглядеть за спинами полупрозрачные крылья, словно у бабочек Грета Ото. Гусеницы ведь рано или поздно перерождаются в прекрасных созданий, если выполнено главное условие.               Они должны быть окружены любовью.