Цвет — красный

«У моей

любимой есть чувство юмора,

Она, как смешок на похоронах —

Ей знакомо всеобщее неодобрение.

Мне следовало бы воцерковить её раньше...

Если Небеса когда-нибудь говорили,

Она — их последний настоящий глашатай.»

Hozier — Take Me to Church

Цветовая палитра городка Форкс была довольно унылой и однообразной — серых, голубоватых, тёмно-синих и чёрных тонов. Но мысли Авеля были совсем о другом. Точнее, о ней. Они вместе с Лэйн проезжали по улицам этого захолустного местечка, возвращаясь от её подруги Элис, которая недавно переехала сюда со своей семьёй. Лэйн была очень привязана к ней и не могла упустить возможность навестить её. Каин, конечно же, был занят с матерью, посвящавшей его во «внутреннюю кухню» их семейного бизнеса, так что со словами «Будь осторожен» вручил Авелю ключи от машины и велел свозить свою девушку на встречу. А его брат, ещё с лета — с того момента близости с ней у бассейна — избегавший её, не сразу нашёлся что ответить. Но потом стиснул зубы, кивнул и открыл дверь залезавшей в автомобиль Лэйн. Всё до этого момента шло спокойно — она глядела в окно и слушала негромко включенную музыку. А после того, как увидела Элис и начала болтать с ней, так и вовсе расцвела. Авелю было неловко, так что он не стал долго задерживаться в доме её подруги — предпочёл спуститься к машине и подышать чистым лесным воздухом. В голове и душе был какой-то сумбур, и ему хотелось хоть как-то устаканить возникшее смятение. Прошло довольно много времени, прежде чем Лэйн оказалась рядом и он завёл двигатель, следом за этим возвращаясь уже проторенной дорогой в Форкс. У девушки заметно поднялось настроение, но Авель всё чаще начал замечать её пристальные, полные вопросов взгляды.  И вот сбоку пронеслась церковь — мрачная, старая, колоритная. Мельком глянувший на неё Авель продолжал вести дальше — но Лэйн попросила: — Останови здесь, пожалуйста. Я хочу зайти. Он удивлённо приподнял брови, но припарковался рядом — и Лэйн вместе с ним вышла наружу и медленно направилась к строению.  — Хочешь со мной? — она подняла на него глаза — с тенью затаённой грусти и печали. — Нет, пожалуй, откажусь. — ответил он, покраснев. Ему не хотелось говорить, почему... Из-за его любви-скверны к ней, невесте его родного брата. Из-за всех тех секретных минут и мгновений, когда скрытно изучал её. Когда мечтал о невозможном — прикоснуться к ней без всяких препон и преград. О том, чтобы стать наконец её. С такими греховными мыслями не стоило Авелю обезображивать святое место своей страстью-погибелью... И он только проводил Лэйн до входа, оставшись стоять на ступенях — гадать о том, что она будет искать там в своих молитвах и просьбах. Девушка вошла в дверь из чёрного дерева, затем закрыв её за собой с громким стуком, разнёсшимся по гулкому пространству внутренности здания. Было довольно темно — лишь огни от свечей и лампадок были островками тёплого света. Длинные скамьи были как неодушевлённые зрители алтаря, статуй святых и ангелов — и, главное — витража. Он изображал вход в Царствие Небесное — гигантский, яркий, искрящийся. Первую минуту Лэйн не могла отвести от него своего взора — в немом восхищении изучая и любуясь им. Но в конце концов собралась и направилась к скамье на первом ряду, звонко стуча каблуками. Вскоре девушка присела на неё и сложила руки на коленях. До этого она почти не была в подобных местах — и не молилась даже, считая себя неверующей — но точка кипения в её душе достигла предела... Нужно было хоть как-то раскрыть и выплеснуть это — пусть даже невидимому слушателю, в которого верили многие другие. Но молитва не складывалась, Лэйн ощущала себя глупо — когда заметила священника, как будто выросшего из-под земли. — Приветствую... Не видел вас раньше в наших стенах. — донёсся его низкий голос. Она встала, изучая незнакомца — чёрное одеяние, такого же цвета волосы, высокие острые скулы — и пронзительные голубые глаза. — Меня зовут Лэйн. Я нездешняя. — прозвучал её ответ — как ей показалось, блёкло и невзрачно. — Что-то мне подсказывает, что вы в первый раз обращаетесь так к Богу, — еле заметно улыбнулся священник. — Поэтому можете не называть меня святым отцом, если вам неудобно. Я — Малек Синнер. Пожав протянутую руку — большую и тёплую, Лэйн чуть усмехнулась. А этот человек проницателен, ничего не скажешь. — Что, будете предлагать исповедаться? — довольно дерзко спросила она. — Сделать верный выбор. — тихо сказал он — но его слова раскатом пронеслись в её голове... Как будто он знал. — Что-то мне говорит, что дать мне совет может только человек, который по-настоящему любил. Скажите, вы любили, мистер Синнер? — Когда-то... Давно. — ей показалось, его губы при этих словах побелели. — Но моей любимой нет уже несколько лет в живых. И почти столько же времени я ищу якорь в Церкви. Ведь желаю при нашей следующей встрече с ней после смерти предстать достаточно порядочным человеком. Девушке стало дико стыдно. — Простите. — только и могла проронить она. На это священник слегка махнул головой — к его лицу ещё не начали возвращаться живые краски. — Лэйн, если я и могу дать какой-то совет касательно любви... То только один. Тебе кажется, что ты молода и что у тебя впереди много времени. Но нет лучшей поры, чем сейчас. И для любви нет «нельзя», нет «нарочно». Твоё сердце знает правду — так что не отступай от неё никогда. Ещё, раз уж я всё-таки священник, не могу не дополнить словами из Первого послания к Коринфянам: «Любовь терпелива, добра, она не ищет выгоды себе, она не вспыльчива и не помнит зла. Любовь не радуется неправде, но радуется истине. Она всё покрывает, всему верит, всегда надеется и всё переносит.» — А вы говорите правильные вещи — удивительно для человека с фамилией Синнер. — криво улыбнулась Лэйн. — Если что и спасёт грешников, то только любовь. — парировал он и слегка наклонил голову, прощаясь и уходя от девушки. Она же только и могла, что вздохнуть и уставиться на одну из статуй напротив. Тишина оглушала и душила. Как и понимание того, что своего жениха она не любит так, как положено его статусу... А Авеля. Только он сладко-запретно был отпечатан в ней — во всём её существе. Как единственный в мире центр тяжести и внимания. Затмевавший всё и всех остальных. Лэйн любила всё — его частые приступы меланхоличности, стеснение, все те странные яркие картины, которые он рисовал. Серебряные волосы до плеч, руки, что касались её только из-за случайности — так бережно и трепетно. Только им подаренные её любимые розовые пионы на её прошлый день рождения. Её тонкий изящный портрет карандашом, который он так долго не решался ей презентовать. Просто его самого — со всеми мелочами и даже заскоками. Такого родного и нежного... Неожиданно появившийся солнечный луч от окна осветил в какой-то момент её раздумий одну из статуй — ангела, который... Казалось, просто до невозможности преобразился — его лик стал изваянным в камне лицом её любимого. Будто сама Судьба подсветила и подсказала ей выбор.  Её сердце ёкнуло, хотя Лэйн не верила в мистику и прочую подобную чепуху. Когда свет исчез со знака-статуи и та приняла прежний вид, она провела ладонями по полам своего красного плаща. И ей подумалось, что его цвет будто намекал ей — как алый на дорожном знаке — стоп, перестань играть спектакль с Каином в чужую угоду. Как цвет яркой настоящей жизни — в полную силу, без притворств. Как атрибут-раскрас любви — которая могла быть лишь с одним. И девушка направилась к выходу — её шаги были набатом, забивающим гвозди в прежние решения и жизнь. Она толкнула дверь и увидела стоявшего рядом в сером плаще — под стать его шевелюре — Авеля.

***

«Когда я был мужчиной, я думал, что всё прошло...

Да, я познал совершенную боль любви.

Но мой покой всегда зависел

От всего пепла на моём пути.»

Hozier — Arsonist's Lullabye

Авель чувствовал, как внутри него словно гудит механизм — усталый, изношенный, подыхающий. Вся та воля и решимость в борьбе с его чувствами к тому времени стали просто растерзанными лохмотьями. Он понимал — что есть вариант открыть всё Лэйн — и предать брата. Либо просто уехать и... Забыть? Ха. Разве это было возможно? Когда ему казалось, что если ему вскроют грудную клетку — там будет только она. На всех стенах-стенках внутри будет начертано её имя-иероглиф. И, когда остальные увидят это и узнают, он только рухнет на колени. Но ни о чём не будет сожалеть. Ведь, несмотря на всю боль, на весь блок к выражению его любви — это было лучшее, что случалось с ним в жизни. Она — была самым прекрасным. Чудом. Красотой, которая не для него... Очнувшись от затянувшего круговорота привычно-обречённых мыслей, парень наконец заметил подошедшую к нему Лэйн. Она была на удивление спокойна и собрана, когда как в нём скрёбся только хаос и раздрай. — Когда мы вернёмся, я расстанусь с Каином. Я больше не хочу играть ни в какие — ни в чьи — игры. И позволять кому-то диктовать мою любовь и жизнь. — отчеканила девушка, когда застыла напротив. А под ним будто бездна разверзлась от её слов — жизнь разодралась на «до» и «после». Но в каком смысле... Решить могли лишь следующие минуты. — Не говори на это ничего. — сказала Лэйн, увидев его изумление-ошарашенность. — Просто... Я всегда видела и вижу в тебе то, что давным-давно расцвело и таилось — и во мне. То, как ты смотрел, когда думал, что я не вижу. То, как не решался признаться. То, как заботился обо мне так, как мог, как было возможно и позволено. Скажи мне, Авель — не тая ничего больше, не скрывая — права ли я в том, что в тебе живёт любовь ко мне? Его передёрнуло, он отступил на шаг назад и окаменел. Она знала... — Пожалуйста, ответь мне! — её глаза заблестели, в голосе появился надрыв... Но Авель не смотрел на неё. — Мой брат... — прошептал он. — Каин ведь... — Я никому и ничему не хочу позволять стоять отныне между нами! Скажи мне... Взаимно ли... Но он закрыл глаза и хотел было развернуться, чтобы уйти от неё — безуспешно, ведь расстояния бы всё равно никакой роли не играли — но Лэйн не дала ему это сделать. Она обвила его за шею своими тонкими руками и обняла — так крепко и сильно, чтобы он понял, чтобы осознал — пока она жива — по своей воле она его никогда не покинет. Сколько они так стояли? Десятки секунд, минут? Они не знали, время будто остановилось. У обоих сердце будто билось где-то в горле, руки судорожно застыли в объятьях... Когда он наконец шепнул ей в ухо: — Да... Я всегда тебя любил. Только тебя. Зазвонили колокола церкви — мелодией — звонкой, светлой и радостной. Возвещая новую пору, лёгкость и забвение страданий. Их собственное королевство, где истина-любовь, текущая по венам, расплавила всё стоявшее между ними, все преграды... От которого они не отступятся никогда.