До тебя

— Сыграем в игру? Голос Пугода раздаётся сзади, и Модди вздрагивает, но не оборачивается. — Это может подождать? — Нет. По полу деловито шлёпают босые пятки. Модди перестаёт шуршать клавиатурой, откидывается на спинку кресла и косится. — Почему? — Потому что я хочу провести время со своим мужем! Пугод упирается поясницей в стол, перетаскивая внимание с монитора на себя, скрещивает руки на груди и бровь выгибает. — Я не в настроении для секса. Он фыркает. — Если я хожу по дому в твоей рубашке, это не значит, что я хочу тебя соблазнить! — Тем не менее, у тебя получается. Модди говорит это своим самым серьёзным, почти менторским тоном, и Пугод чуть краснеет, от удовольствия запрокидывает голову, обнажая шею с уже слабо заметным следом укуса. — Так что за игра? — Не здесь, так что пойдём. Нет, без телефона, положи его на место. А что ты на меня так смотришь? Модди, уже девять вечера, хватит работать! Ответа на справедливое обвинение не находится: в последнее время Модди правда долго засиживается, но это ведь рабочие вопросы, не терпящие отлагательств. — Большинство наших знакомых, кстати, считает, что в нашей семье главный я. Пугод беспечно пропускает подколку мимо ушей. Модди, вздохнув от накопившейся усталости, падает на диван в гостиной. — Итак, игра. Правила простые, ты справишься, не переживай! — Как мило, что ты в меня веришь! — Не язви. Пугод облизывает губы, поправляет ворот рубашки и всё-таки подтягивает коленку к груди. — Надо же, а я думал, ты как нормальный человек сидеть будешь! — Мой дом, мой диван, как хочу, так и сижу! Модди умилённо смеётся с дурашливого возмущения на родном лице и касается руки Пугода, безмолвно извиняясь, если вдруг задел. — Игра похожа на «Я никогда не», только «До тебя я никогда не». — Мы что, будем пить? — Мечтай дальше, алконавт ты несчастный! Смешок выскальзывает с нёба сам собой, и Пугод дуется, оскорблённый таким невниманием к его игре. — Прости. Какие правила? — Особо никаких. Игра продолжается, пока у тебя не закончатся идеи. Он хитринками в карих глазах блещет, и Модди не может удержаться от улыбки. — А может, они закончатся у тебя? — Сомневаюсь. Начинай. Пугод щурится, глядя то ли выжидающе, то ли вызывающе. Модди не смущается, лишь задумчиво умолкает на пару минут. — До тебя я никогда не пил успокоительные. — Эй! — Что? Не считается? Модди ухмыляется. Мелькает мысль Пугода вывести из себя — тот становится до восхитительного эмоциональным, а в близости — чувственным и жадным. — Считается. Ладно… До тебя я никогда не вызывал в дом сантехников. — Эй! — Ты первый начал! Модди хмурится. История позорная, за тот случай до сих пор стыдно, Пугод потом ржал над ним ещё неделю. Материл и ржал, гадина. — До тебя я никогда не видел горящую еду. — Первый блин всегда комом. — Или пожаром? — Да ну тебя! Он посмеивается, Пугодом любуясь. Тот нахохливается, как воробей, не хватает только встопорщенных пёрышек или, на худой конец, просто мокрых волос. — Между прочим, до тебя я никогда не готовил кому-то завтраки в постель! И вообще никому не готовил. Модди почему-то теряется. — Что, реально никому? Я всегда думал, ты преувеличиваешь. Ну, типа чтобы я не ревновал… — А я думал, что по мне и так всё понятно было! Пугод смущается, но показывать этого не хочет, оттого и злится; но Модди видит его насквозь. — Ну да, гренки горели знатно… — Ты до конца жизни будешь мне это вспоминать? — Теперь да. Кстати… До тебя я никогда не хотел провести с кем-то всю оставшуюся жизнь. Фраза производит эффект, на который Модди и не рассчитывал: Пугод приоткрывает рот, моргает часто-часто. — Правда? — Думаешь, я вру? Вопрос риторический, и Пугод на него не отвечает, только смотрит всё с такой же нежной одержимостью. — Ну… До тебя я никогда не думал о том, что однажды буду замужем. Модди улыбается, хватает чужую ладонь и гладит подушечкой большого пальца тонкую полоску золотого кольца. — До тебя я никогда не получал столько заботы и любви. Он переплетает их ладони так, чтобы обручальные кольца друг в друга уткнулись. Пугод тихонько выдыхает. — До тебя я никогда не любил… кого-то так. — Как? — Всеобъемлюще. — Вот это слова в ход пошли! — Модди, придурок, такой романтичный момент портить! Модди смеётся, и Пугод хмурится. Только руку всё равно не отнимает, пальцы даже сильнее сжимает. — До тебя я никогда не думал, что сексом можно заниматься так часто. — А это комплимент или оскорбление? — А сам как думаешь? Пугод притворно задумывается, а Модди изо всех сил борется с желанием его поцеловать и оборвать игру ещё в самом начале. — Думаю, всё-таки комплимент. Окей, до тебя я никогда не целовался. — Скучно, это я и так знаю. До тебя я никогда не… Никогда не плакал при ком-то. В детстве не считается! — Может, и считается. Спорит он чисто из упрямства: знает же, что для Модди подобное проявление чувств — высокая степень доверия. И знает, что Модди в формулировках не силён. Не сказать же, в самом деле, что-то в духе «до тебя я никогда не плакал при чужих»! Потому какой Пугод чужой, а? Он давным-давно самый родной. — До тебя я никогда не спал с кем-то в обнимку. — А повторяться можно? — Нет. Модди вздыхает. Он, вообще-то, до Пугода тоже ни с кем не спал в обнимку — секс был, а таких нежностей не было. — Ты зря про сон заговорил, я сейчас зевать начну! — А не надо допоздна засиживаться и работать, как не в себя! — Чья б корова мычала! Пугод хихикает, потом строит невинную мордашку и подползает к нему. — А я вот исправился, научился тайм-менеджменту и всё успеваю! Модди гулко сглатывает, потому что шёпот обжигает кожу, и он почти чувствует, как прижимается к этим язвительным, гордым губам! — У тебя в расписании есть пункт «издеваться над мужем»? — И ничего я не издеваюсь! Твоя очередь говорить, кстати. Или ты меня отвлечь хотел? Пугод мыслительному процессу совсем не помогает: он, выбравшись на привычную тропинку, ведёт себя как обычно. Осёдлывает его бёдра, ёрзает, устраиваясь поудобнее, руки укладывает на плечи и торжествующе смотрит сверху вниз. Красивый. Просто греховно красивый — Модди уверен, тот и в сорок, и в пятьдесят будет выглядеть так же возмутительно привлекательно. — Хорошо, до тебя я никогда не путешествовал с кем-то. — А как же поездки на дачу с семьёй Жирафа? — Три часа на электричке не считается за путешествие! Модди слышит тёплый смех и прикрывает глаза, желая укутаться в этом звуке и не думать ни о чём, кроме того, как сильно он Пугода любит. — До тебя я никогда не замечал за собой желания кого-то искусать и пометить. — Понятно всё с тобой, собственник до мозга костей. — Чья б корова мычала! Пугод насмешливо его передразнивает, а у Модди сердце вдруг сжимается от оглушительной нежности, которая захлёстывает всё сознание. Ему Пугода от непонятной, но яркой смеси чувств очень хочется и затискать, и искусать, и до боли сжать в объятиях — настолько сильно он его любит. — До тебя я никогда не думал, что мне будет наплевать на всё вокруг, кроме одного-единственного человека. Он не сдерживается, чуть подаётся вперёд и целует Пугода в шею, потому что та ближе и прямо манит к себе. — До тебя я никогда не встречал человека, с которым мне было бы комфортно и говорить, и молчать. — Я тоже. Пугод смотрит на него открыто, без малейших масок и попыток строить из себя кого-то другого, и Модди гладит его по щеке, задыхаясь от боязненно-сильного счастья. До сих пор он иногда не верит, что Пугод действительно выбрал его; что они вместе, что они женаты друг на друге, у них собственный дом и море планов на будущее. — До тебя я никогда не встречал человека, которому о любви хотел бы говорить каждую секунду. — Ну так говорил бы! Модди улыбается в ответ на беззлобную попытку поддеть и ласково обхватывает упрямый подбородок. Тянет на себя и застывает в жалких сантиметрах от губ. — Я тебя люблю. Очень сильно люблю. Пугод не успевает вставить и слова — Модди его целует. Он чувствует себя неньютоновской жидкостью, которая от медленных, неторопливых движений становится жидкой, текучей. Ему не хочется останавливаться, не хочется отрываться, и его собственное сердце бьётся в ответ родному. — Люблю тебя. Он повторяет эти простые, придуманные кем-то давно-давно слова, и с каждым повторением они кажутся ещё более весомыми, ещё более значимыми. Модди думает, что он сейчас любит Пугода ещё сильнее, чем во время свадьбы, хотя тогда думал, что такое в принципе невозможно. — Тебя люблю. Так сильно люблю. Губы скользят по щеке, по носу, ласкают лоб, виски, скулы, дразнят шею и ухо, и Пугод к нему льнёт, жмётся, дышит хрипло, и мысль о том, что они так близко, что вдыхают один и тот же воздух, вынуждает сойти с ума. — До тебя я никогда не находил в ком-то смысл своей жизни. — Пугод… Модди обнимает его ещё крепче, тянет на себя. Кажется, что кожа горит от взаимного желания под неё пролезть, чтобы ещё ближе быть, чтобы осесть в груди на рёбрах. — Прости меня. — За что? Пугод отстраняется, блестит испуганными глазами. — Я подзабыл о том, как сильно тебя люблю. Прости. — Тогда тебе придётся хорошенько вымаливать прощение. Модди растекается жарким пятном по дивану, потому что Пугод сверкает озорной, самодовольной ухмылкой. — Боюсь, мне придётся начать прямо сейчас, иначе завтра на работу я не встану. — Какая жалость! По его лицу видно, что и капельки стыда он не испытывает. Пугод обнимает Модди за шею, целует под ухом и только вздрагивает, когда они поднимаются. — До тебя я никогда не хотел кого-то так… всеобъемлюще. — Модди! Он только посмеивается с возмущения Пугода от «украденного» словечка и зарывается носом в его шею. Ловкие пальцы играются с его собственными волосами, зарываются и тянут, и Модди всё позволяет Пугоду, всё. — До тебя я никогда не был счастливым, Модди. Ты — моё счастье, которое я не заслужил. — Заслужил. Ты весь мир заслуживаешь. Я бы к твоим ногам всё положил, если ты только попросишь. Вместо ответа Пугод его целует — жадно, ласково, до шума в ушах нежно. До него Модди точно никогда не знал, каково это — любить и быть так же отчаянно любимым в ответ.