Мотылёк

Холодные камни приората не могли остудить то пекло, что полыхало в груди Ральфа. Снаружи, под бархатным покровом звезд, дремал Стратфорд-на-Эйвоне, но в тесной келье сгущался иной мрак – тень любви, столь же бездонной, сколь и запретной. Он коснулся тяжелого золотого распятия на шее, и холод металла лишь острее напомнил о жаре ее прикосновений, о бархате ее голоса. Амабель. Само это имя было молитвенным шепотом и кощунственным стоном на его устах. Он помнил тот день в лесу, словно фреску, выжженную на внутренней стороне век. Полумрак под сенью вековых дубов, сплетение корней и теней, и среди них – она. Фигура, подобная заплутавшей в дебрях лани, пойманной в силки. Плащ ее был разодран, а волосы, даже тогда – водопад полуночного шелка – разметались в беспорядке. Глаза, два пронзительных изумруда, были расширены от ужаса, что, казалось, рвал на части его собственную душу. Он, юный священник, видел лишь страдание, лишь душу, молящую о спасении. Он протянул ей руку и вывел из путаного лабиринта деревьев; его простая сутана летела за ним, пока он указывал ей знакомую тропу. Уже тогда он ощутил это притяжение – необъяснимый жар, что разлился по телу при виде ее хрупкой красоты. Он счел это состраданием. Каким же глупцом, каким наивным дитя он был. Ибо теперь он знал. Он видел ее истинную природу не глазами, но куда более древним, первобытным чутьем. Он был свидетелем деяний, слышал шепот, повествующий о силах, что лежат за гранью смертного понимания, о силах, что пахнут древней землей и забытым колдовством. Она была ведьмой. Слово это леденило кровь, но сквозь ужас пробивался еще более пьянящий ток восхищения. Каждая проповедь, что он читал, каждое слово Писания вопияли о проклятии, о геенне огненной, что ждет подобную душу. И все же, как такая неземная красота, такой чарующий дух могли быть обречены на вечные муки? Как его собственное сердце, присягнувшее на служение Божественному, могло так неодолимо томиться по той, что уже... осуждена? Ее точеные черты, изваянные с какой-то хищной грацией, были его вечной пыткой. Кожа, белая, словно лунный свет на снегу, казалось, светилась изнутри в полумраке их тайных встреч. А тело – гибкое, податливое – двигалось с изяществом, недоступным простой смертной. Когда она смотрела на него, эти сияющие зеленые глаза, цвета тех самых лесных глубин, где они встретились, казалось, проникали в самую его суть, срывая с него рясу священника и обнажая трепещущего, уязвимого юношу. «Лисенок», – шептала она, и голос ее был шелковой лаской, а в глазах плясала порочная, ликующая искра. Этот нежный, интимный зов заливал его щеки горячим румянцем, за которым она наблюдала с откровенным, почти звериным удовлетворением. Ее губы, часто изогнутые в медленной, всепонимающей усмешке, словно дразнили его юную невинность, и он ловил себя на том, что безвольно заворожен ими. Каждый изгиб, каждый лукавый отблеск ее взгляда туже затягивал незримые цепи на его сердце. Он ненавидел эту слабость, эту предательскую краску, заливавшую его лицо при малейшей провокации. И все же он любил это. Любил блеск ее глаз, когда он смущался, любил то, как она упивалась своей властью над ним. Это был темный, гибельный танец, и он, служитель Божий, всегда сбивался с такта, добровольно отдаваясь ее колдовскому ритму. Нательный крест жег грудь не символом веры, но сокрушительным бременем. Он был вечным напоминанием о бездне, что их разделяла, о священном обете, им принесенном, о праведном пути, с которого он не смел свернуть. Но как идти этим путем, когда каждая жилка его существа жаждала заблудиться, затеряться в той сумрачной роще, где обитала Амабель? Его разум, наставленный догматами богословия, бился в агонии неразрешимого парадокса. Любовь Господа должна быть всеобъемлющей, всепрощающей. Но могла ли она простереться и на это... это извращение любви? Или он уже погиб, проклятый одной лишь силой своего желания? Сон не дарил избавления, лишь видения, сотканные из ее образа: ее черные волосы, разметавшиеся по подушке, ее пристальный взгляд, в котором тонул его собственный, ее рука, прохладная и нежная, на его пылающей щеке. Он просыпался сдавленным стоном, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а душа болела фантомной болью от ее отсутствия. Он молился, о, как он молился! Падал ниц перед алтарем, ища утешения, силы, избавления от этой пытки. Но молитвы были пусты, гулким эхом отдавались в пустоте его души. И каждое «Аве Мария» осквернял тихий шепот: «Амабель». Он был пойман. Мотылек, летящий на пламя, зная, что оно опалит крылья, зная, что оно поглотит его без остатка. Он был пастырем, что вел свое стадо, но сам брел по самому краю пропасти. В этой капитуляции была жуткая красота, извращенная радость от осознания того, что, обрекая себя на гибель, он впервые по-настоящему жил. Испытывать такой накал, такую первозданную, необузданную страсть, пусть и ведущую к вечному проклятию, казалось реальнее и могущественнее любой проповеди, любого таинства. Он знал, что она – погибель его души. Но когда она дарила ему эту всезнающую улыбку, когда называла его «лисенком» и следила, как густеет его румянец, он принадлежал ей. Всецело, безвозвратно, восхитительно. И в этот миг, потерянный для Бога и для разума, он почти верил, что это стоит любого греха. Аромат жимолости, принесенный ночным ветром, вдруг заполнил келью. Это был ее запах, он знал. Призрачное касание, шепот обещания. Он зажмурился, пальцы все еще стискивали тяжелый крест, и одна-единственная слеза, горячая и отчаянная, сорвалась и прочертила дорожку по его раскрасневшейся юной щеке. Он был потерян. И не желал иного.