Человеколюбие

      Легко выдохнув, Юго смиренно кивает, принимая такой расклад дел. Хорошо. Видимо, у него выдастся свободный вечер. Отлично. Амалия и Ева спешно сбегают бегать по магазинам, наслаждаясь последними мгновениями в прекрасном Бонта, ибо, кто знает, когда они вернутся, и вернутся ли вообще. Тристепан с Руэлем уходят следом, о чем-то споря, и, видимо, энутроф уже нашел способ припахать ненаглядного рыжеволосого иопа, имеющегося у него в запасе. Наверняка какие-то махинации, где нужна будет грубая сила на тот случай, если стариковская хитрость в очередной даст трещину. И лишь Юго остался один в вечереющем городе. Он мог бы последовать за кем-то из друзей, но отчего-то именно сейчас ему не хотелось ни шумных разборок, ни ярких часов времяпровождения. Хотелось лишь сидеть на белоснежных, прохладных ступенях и далее, наблюдая, как люди бродят по шумным улицам.       Это было естественное, привычное ему, нечто, что никто кроме него не понимал. В былые деньки отец легко хлопал его по плечу, указывая, укоряя, что работы еще - ого-го, и незачем отлынивать,тратя время на невесть что. Поначалу, мальчик пытался объяснить суть своих посиделок, но быстро сдался, смирившись, что никто кроме него их не понимает, и, видимо, не поймет. Пытался он и объяснить это соседским детям, но те лишь смеялись, хихикая, что Юго как всегда самый странный, самый глупый. Он не спорил. Быть может, это действительно так. Но никто из взрослых так же его не понял. Никто подле него не разделял эту странную, до одури прекрасную любовь к людям. Не как к отдельным личностям, не как к объекту красоты или привлекательности, нет, любовь это была иная, едва объяснима. Он любил саму суть людей. Любил наблюдать, как копошатся маленькие дети, как они, не задумываясь ни о чем, уплетают сладости, лишь в конце своей сладкой трапезы замечая, что все измазались, и, видимо, мамы дома не шибко будут этим довольны. Он любил наблюдать за случайными юношами и девушками, которые то застенчиво хихикали, то творили какие-то небольшие шалости, все ещё такие детские, такие забавные. Нравилось наблюдать и за стариками, неспешно вышагивающими по улицам. Они никуда не спешили, лишь наслаждались. Манили и взрослые, занятые каждым своим делом, заботой, еще много чем, что ему пока не ведано. Но все вместе, все люди, коих он видел, создавали удивительную картину. Приятный шум, гомон, которого ему порой так не хватало. Амалия, как принцесса, привыкшая к излишкам внимания, которые ее за столько лет уже утомили и считай что задушили, искренне наслаждалась тишиной. То же самое думала и Ева, и Руэль. Пан-пан тяжко вздыхал, но не от отсутствия людей, а от недостатка битв. И, казалось, никто не понимал, в чем проблема тишины. Проблема в отсутствии гомона. В том, что сидя в лесу, под звездным небом, ты невольно забываешь, как должна звучать людская жизнь. Разумеется, порой было приятно насладиться исключительно природой. Но ему так не хватало шума, гама, бессмысленной спешки. Так не хватало своих наблюдений, посему сейчас, сидя на ступенях, Юго хватался всеми руками за эту редкую, но волнительную возможность. Он просто наблюдал. Просто наслаждался. Что бы кто не говорил, а он любил людей. Любил их шум, их гам, их всех. Так и сидел он, мечтательно уложив подбородок в собственную ладонь, а вторую свесив к земле. Так и наблюдал он, покуда сумерки окончательно не взяли город, покуда ночь не наступила, демонстрируя прекрасные звезды, покуда звуки не стихли, оставляя опусташающую тишину. Город заснул. Всё замерло, дожидаясь нового утра, когда оживёт вновь. Каждая ночь была подобна маленькой смерти. Каждую ночь города, поселения, да и все, что только можно упомнить, умирало, и каждое утро оживало вновь. Поэтому утро Юго считал своим самым любимым временем суток. Время жизни, время возрождения, время людей.       Чья-то рука ложится на детское плечо, и мальчик вздрагивает, оборачиваясь, несколько раз моргая, только сейчас осознавая, что, верно, уже было слишком поздно.       — Ты что, просто просидел здесь все те, — Амалия на несколько мгновений замирает, оборачиваясь к подруге, которая, закатив глаза, шёпотом подсказывает ей. — О, Садида, все семь часов! Так ты провел последний день в Бонта?! — принцесса не понимает, искренне и неподдельно, ибо ей шум и гам совсем не мил, она уже давно переносытилась им настолько, что теперь едва могла выносить.       Но Юго лишь кивает, тут же пожимая плечами. Он не пытается объяснить, оправдаться. Всё это уже пройдено, всё это бесполезно. Они одни, а он - другой.       Друзья, возмущаясь и хохоча, уходят, искренне рассуждая о том, как же так можно. И лишь Руэль остаётся подле него, вздыхая, а после присаживаясь рядом.       — Уверен, что тебе двенадцать лет, а не тысячелетий? — Юго не отвечает.

Юго не уверен.

Но, это ведь не важно.

Он просто любит людей.