Экзорцист

      В зале раздался стук, и Этель вздрогнула.       — Что там? — спросила, сонно потирая глаза. Но Бернард молчал.       Пришлось вставать и идти проверять самой. Ползающий по полу Томас, заметив, что она вошла, подскочил и ударился макушкой о край стола.       — Мэм, я…       Этель щёлкнула пальцами, и аккуратно вскрытое письмо перелетело со стола прямо ей на ладонь. Томас густо покраснел и замер, не решаясь подняться и отряхнуть брюки от пыли.       — Читать чужие письма нехорошо, — хрипло напомнила Этель, помахав бумагой в воздухе. Ученик поспешно забормотал:       — Я не читал, мэм, клянусь, я только…       — Что ты там ищешь? — прервала Этель, приблизившись. Мальчишка, если бы мог, как щенок прижал бы уши.       — Янтарь, мэм, он выпал из конверта, мэм, я честно ничего не читал!       Этель щёлкнула пальцами снова. Круглый жёлтый камешек вылетел из-под кресла и, легонько стукнув Томаса по затылку, добрался к ней. Осмотрев странный подарок, Этель потянула носом и для верности пробежалась глазами по строчкам письма.       — Не читал?       — Не читал, правда! Простите, мэм, я не хотел.       — Зачем же вскрыл конверт? — Этель подозрительно прищурилась. Томас был горазд попадать в неприятности, в свои девятнадцать он был подозрительно упрям в их поисках. Дело осложнялось тем, что он подружился с Бернардом и часто оставался не разоблачён в своих пакостях.       — Янтарь, — Томас покраснел ещё гуще. — Он… Такие были у мамы. Простите. Я просто сразу вспомнил о ней, как только почувствовал. Она говорила, они облегчают боль.       Этель знала, его мать повесили за то, что она помогала беременным облегчать боли при родах. Но, судя по её методам и рассказам её сына, в магии девочка была не слишком сведуща. Если она вообще обладала хоть каким-то даром, вряд ли умела им пользоваться. Всё её «ведовство» заключалось в травах-утешительницах и вот таких камнях. «Облегчающих боль».       — Это янтарь не для больных, — неохотно сообщила Этель, подбросив подарок в воздух. Через мгновение он исчез в клубке серого дыма. Томас проводил его, казалось, даже с сожалением. — Он могильный. Драгоценность с восставшего покойника. Такие артефакты добывают охотники на всякую нечисть. Вещь редкая, стоит немалых денег. Один старый знакомый прислал. Чем шариться в моих вещах, сходил бы лучше в город за другой почтой. Там янтарей не будет, так что изволь не вскрывать конвертов.       Не дожидаясь ответа мальчика, Этель резко развернулась на каблуках и вышла в коридор. Письмо, казалось, горело в её руке. Напоминало кое о чём важном. В гостиную к болтающему отцу она заходить не стала, направилась прямиком в свою спальню. Янтарь лежал посреди её стола, сверкая красноватыми боками. Огранённый, наверняка вероломно выдернутый из какого-нибудь браслета или ожерелья.       Приблизившись, Этель отложила письмо и снова взяла камень в руки. Внутри него плясали дымные огоньки магии, видимые только ей. Мягкие, но горячие искорки. Они обжигали ладони уже не только в её голове, а взаправду. Подарок был явно не из дешёвых, хотя дарителю ни стоил ни гроша. Наверняка ему ещё и приплатили за окончательное упокоение поднявшегося мертвяка. Для него всё это были безделушки и лишний повод поглумиться. Этель пару веков назад очень любила янтарь, он это знал. Пару веков назад сам же дарил ей ожерелье за ожерельем. Говорил, камни шли к её волосам. Для бывшего священника у него теперь были слишком гаденькие шуточки.       — Он просит о встрече? — вежливо поинтересовался Бернард, до этого не решавшийся прерывать её мысли.       — Делает вид, что хочет меня задобрить, а сам глумится, — закатила глаза ведьма. — Жаль, ему и гореть в аду не пожелаешь.       — По твоей милости, — мягко напомнил Бернард, но Этель отмахнулась, всё разглядывая письмо и камень. Внизу хлопнула дверь — Томас отправился в город.       Письмо было просящим и почти извиняющимся. Почти. Напрямую они друг другу извинений не приносили, это было их негласным договором ещё с тысяча шестьсот семидесятого. Подумать только, ровно два века прошло… Вспомнил о годовщине, выходит? Раз так, не мог забыть, что для Этель янтарь хуже любого оскорбления. Стоило ему при всех его благих намерениях из письма выбрать подарочек получше.       — Издевается, значит? — пробормотала она себе под нос, постукивая камнем о край стола. И всё же взгляд её то и дело возвращался к письму. Он в Лондоне проездом, всего на неделю. Совсем рядом, тот же Томас добегает через лес до города от силы за четверть часа. Он рядом, прямо здесь. И просит о встрече. Сжав камешек в руке в последний раз, Этель с силой запустила его в стену. Кусочек янтаря отрикошетил и услужливо прилетел обратно ей в руки, продолжать жечь магией.       Это длилось уже два века. Этель влюблялась множество раз за свою долгую жизнь, множество раз до него и множество раз после. Тогда, в шестидесятом году семнадцатого века он представился кожевником. Гулял с ней по лесу, держал за руку, ласково убирал за ухо пряди рыжих волос. А потом оказалось, все его ухаживания были лишь для того, чтобы заманить Этель на инквизиторский костёр. Она не показывала ему магию, но он, проводящий с ней дни напролёт и притворявшийся без памяти влюблённым, понял, что она ведьма. Для священника, пусть и инквизиторского, он уже тогда был поразительно лжив.       Горя рядом с другими несчастными, ни одна из которых не имела никакого отношения к магии, Этель выкрикивала множество проклятий. Что именно его догнало, сказать было сложно. Только вот инквизитор не знал, что ведьмы не сгорают. Она выжила и уже через полгода была в добром здравии. А вот ему досталось сполна. Желая ему вечные муки, Этель забыла пожелать скончаться. И инквизитор остался в крайне щекотливом положении. Он чувствовал боль, чувствовал голод, иногда даже немного старел, как обычные люди. Вот только не умирал. Вечные муки проклятие Этель ему обеспечило прямиком на их тоскливой земле.       Этель узнала об этом через десять лет, когда они впервые встретились снова. Он рассказал ей, сколькими способами пытался погибнуть за эти годы. И как сам вынужден был бежать от своих же друзей-инквизиторов, когда те выяснили, что прокажённый больше не может войти ни в одну церковь. Слушать его рассказы было весело. За два века они встречались много раз, и Этель поняла точно лишь одно: костёр разжёг её чувства слишком уж сильно. Разбавленную злобой былую влюблённость вытравить оказалось почти невозможно. Она теплилась в сердце всякий раз, как бывший инквизитор давал о себе знать. Сама Этель его не искала, это он всякий раз зачем-то возвращался. Будто это не она его погубила, одарив сомнительным счастьем не такого уж и приятного бессмертия. Они оба знали, стоило ей умереть, проклятье иссякло бы тут же. Но почему-то способов убить её инквизитор не искал.       За первые двадцать лет своей бессмертной жизни он не без помощи Этель заделался экзорцистом: охотником на всякую дрянь, лезущую в щели между мирами. Выходило у него более чем сносно, да и профессия неплохо прикрывала его неприязнь к святой земле. Янтарь был не первым подобным его подарком.       Этель порывалась сжечь письмо, а камень растолочь в порошок и сразу пустить на зелья, но передумала. Покрутила горячий артефакт в руке ещё немного и, наконец, решилась.       — Ты что, собираешься гадать? — удивился Бернард, когда она призвала из лаборатории котелок и сундук со склянками. Этель не отвечала, только принялась забрасывать в воду травы одну за одной. — С ума сошла, зачем? Ещё на неделю останешься без сил!       — Томас за меня поколдует, — огрызнулась Этель. — Помолчи, Берни!       Бернард обиженно умолк, а она, капнув в загустевшее холодное варево несколько капель своей крови, медленно опустила в котелок письмо. Пергамент стремительно растворялся, зелье покрылось тонкой корочкой льда. Этель присела перед ним и, глубоко вздохнув, прикрыла глаза. Она отлично знала, что вот-вот из воды повалит тяжёлый лиловый дым. Но всё равно вздрогнула, когда он, сползший на пол, лизнул её босые ноги и потëк по комнате. Когда глаза её снова стали видеть, вокруг всё было ярким и мутным, будто за запотевшим витражом. Но она определённо была в Лондоне. Вернее, они.       — Вот, это здесь, — негромко сообщил голос за её спиной, и Этель осторожно обернулась. Её экзорцист был менее лиловым и куда более чётким, чем всё вокруг них. Когда он взял её за руку, она ничего не почувствовала. — Ты уверена, что это не ведовские чары? Думаешь, не проклятие?       — Проклятие я узнаю, — губы шевелились сами собой, но Этель чувствовала только прикосновения лилового дыма к своей коже. Она понимала, что не шевелясь сидит в своей спальне, но всё же она была здесь, в центре Лондона, и шла куда-то за мужчиной. «К старому собору», — подумала она, оглядываясь. Видно вокруг ничего не было, но она точно знала, где находится их цель. Как знала и то, когда это произойдёт. Видение услужливо стирало из её головы образы улиц, но давало понимание. Тысяча восемьсот семьдесят первый. Через год после янтаря и письма. В ту неделю они так и не встретятся. Около старого собора начнут пропадать девушки, и он приедет в Лондон снова. Попросит её о помощи.       Кожу начинало покалывать, но Этель усилием воли заставила себя не открывать глаз. Видение на изнанке её век продолжалось, он говорил что-то ещё, но это уже не было важно. Они всё шли и шли, пока Этель не начала растворяться в лиловом тумане.       Она хотела знать, когда это закончится. Когда угаснет её сердце, когда ему надоест возвращаться к ней снова и снова. А для этого посмотреть одно видение было слишком мало.       Восемьсот девяностый. Магический рынок. Он пытается украсть у неё только что купленный артефакт, но она чувствует его приближение за несколько мгновений до того, как Томас хватает его за руку. На лице экзорциста ничуть не виноватая улыбка.       — Что вам нужно? — грубо спрашивает Томас по-французски. Лицо его видно очень плохо, ведь видения не о нём. Они в Марселе. «Что они забыли в Марселе?» — задаётся вопросом Этель, но тут же выметает из головы лишние мысли.       — Всё в порядке, — хрипло успокаивает ученика она, не чувствуя даже, как шевелятся её губы. — Я сама с ним разберусь. Отнеси сумку и жди меня на площади.       Она знает, что Томас будет недоволен, но уйдёт. А артефакт окажется подделкой. Она чувствует это, но даже не пытается обречь в слова. Образы пролетают в её сознании слишком быстро, чтобы их можно было уловить.       Зелье тянет из неё всё больше магии, но всё же переносит в пятый год двадцатого века. Парижский карнавал, и Томаса с ней нет. Зато есть он. Они делают вид, что незнакомы. Что не узнают друг друга под масками. И вечер идёт просто волшебно. Этель прикидывается гадалкой и наугад вещает будущее легкомысленным юношам и девушкам, а он слушает и смеётся, перевирая её слова. Этель знает, что исчезнет из города под утро и вернётся в Лондон, чтобы пропасть из его поля зрения почти на сорок лет. Но эта ночь, похоже, будет того стоить.       Желание открыть глаза становится почти невыносимым, но Этель продолжает смотреть. Видения затягивают её, впервые ей почти нравится собственное будущее.       Впереди — конец войны. Лиловый разрушенный Лондон болезненно чёток, она бродит по нему в поисках кого-то или чего-то. Томас тенью следует за спиной и всё ещё похож на щенка, ей не нужно видеть его размытый силуэт, чтобы понимать это. Они встречаются на окраине города. Для бывшего священника он слишком потрёпан и впервые выглядит блёкло на фоне города. Впервые Лондон видно лучше, чем его. Но Этель узнаёт его, прекрасно узнаёт даже в мутном видении, даже за кровавой поволокой зелья. Она понимает, что сейчас протянет к нему руки, а он сделает шаг и споткнётся, поспешив и забыв о своей трости. И у него будут седые виски, прямо как у отца в четырнадцатом веке.       Через год они останутся одни на крыше очень высокого здания из стекла. Этель оглядывается, но видит лишь мутные очертания таких же зданий. Она знает, что город называется Нью-Йорк, знает, что музыка, под которую они танцуют — это джаз. Будет целая эпоха джаза. И нелепых сеточек, одна из которых держит её рыжие волосы. На ней странное платье и слишком открытые туфли на слишком высоком каблуке. Но она не спотыкается и не падает. Они почти не танцуют, топчутся на месте, прижавшись друг к другу и о чём-то тихо споря. Ближе, чем когда-либо.       Восьмидесятый год двадцатого века Этель встречает в лесу. Она по колено в снегу, он рядом с ней. Она ищет что-то в Шотландии, а он увязался следом. Её цель на поверхности сознания. Но магия Этель слабеет, слабеет и зелье. Видения уже не так точны, она больше слышит, чем видит. И почти не понимает, что происходит. Он хватает её за руку и помогает выбраться из сугроба.       — Я бы и сама справилась, — сообщает Этель.       Видение угасает и сменяется раньше, чем она успевает услышать его ответ.       Последнее должно быть самым длинным, но это ещё не оно. Этель бежит, на ней тесные тонкие брюки и тканевая обувь с множеством тугих лент. В сознании проплывает отстранённая мысль, что это заря нового тысячелетия, и она с трудом ловит её. Это Румыния, но она не может понять город. Не ясно даже, день или ночь будут в тот момент. Она бежит к нему, расталкивая людей, он ждёт её в конце улицы и нервничает. Они начинают ссориться вместо приветствия, и он заслоняет её от потока людей. Вокруг снова какой-то праздник, ведь единственная мысль Этель: такой толпы быть не должно. Она ловит эту мысль за хвост, прежде чем видение гаснет, не дожидаясь конца их перепалки.       Следующее последнее, и она сразу это знает. Оно самое чёткое, хоть и самое далёкое. Это кабак — они будут называть это баром — на окраине города. Этель не знает, что вокруг, мир в этом видении сужается до крохотного подвального помещения. Повсюду лиловый неон, на ней лиловый свитер, в бокалах что-то лиловое. Мир под её веками окончательно теряет прочие цвета, зато обретает детали. Вокруг столы, на них стоят стулья. Они кружат вокруг этих конструкций и обмениваются колкостями.       На странных часах цифры, половина пятого утра. Судьба сводит их вместе так упорно, что они окончательно перестают сопротивляться. Всего лишь к две тысячи шестнадцатому году.       — Святой отец танцует в неподобающем месте, — хрипло острит Этель. Её голос за годы станет ещё грубее.       — А ведьма по такому случаю даже не принарядилась, — отвечает он, в который раз протягивая ей руку. Играет музыка, но она отказывается танцевать уже в третий раз. — Боишься от роскоши растерять последние силы? Или боишься, я тебе что-то подлил?       — Ты ведь уже меня убивал, у меня есть поводы для подозрений. Но не мне одной это аукнется, к тому же, ты ничего не смыслишь в ядах, — хитро напоминает Этель. Она уже не чувствует лица, всё вокруг неё — только липкий холод лилового тумана. Совсем скоро зелье иссякнет. Она и так выжала из него столько, сколько было возможно.       — Что, уже молишь о перемирии?       — Может, ещё и примирения попросишь? — каркающе хохочет Этель. — Ну уж нет, не в этой жизни.       Она кладёт руку в его ладонь за миг до того, как лиловый туман, схлынув, покидает её сознание.

***

      — Этель, очнись, — голос Бернарда как из-под толщи воды.       — Отстань, — закашлявшись, попросила Этель. — Со мной всё отлично.       Бернард недовольно цыкнул, склянки на полках задребезжали.       — Ну и как ты теперь пойдёшь на свою встречу? Ты же на ногах не стоишь! — укоризненно поинтересовался он.       С трудом открыв будто присыпанные песком глаза, Этель выдохнула:       — Никуда не пойду. Мне не нужно.       Янтарь на столе слабо сверкнул, красные искорки в нём на миг загорелись ещё ярче. Но теперь Этель не видела в нём столько дурного, сколько раньше. Камень и правда казался не таким уж плохим подарком.