То, что ты чувствуешь сейчас, я чувствовал всю свою жизнь...

      Все началось с легкого головокружения.       Ингрид протирала пыль в кабинете Слендермена, она любезно предложила свою помощь в наведении чистоты в рабочей зоне хозяина, пока тот был в добром духе, стараясь работать как можно быстрее и аккуратнее. И вдруг краем глаза она уловила движение — не в воздухе, а как будто в самой его текстуре.       Она замерла, протерев глаза, решив, что это игра света и усталости.       Но на следующий день она увидела это снова. Слендермен возвращался из леса, неся в руках несколько массивных деревянных коробок, испещренных резными рунами. И за его спиной, словно тень от невидимого существа, шевелился пучок тонких, угольно-черных линий.       Они были похожи на щупальца или на жилы могучего дерева. Эти «векторы», как позже потом узнала от Сплендора, плавно изгибались, помогая ему удерживать короба, служа дополнительными руками в этом деле.       Ингрид отпрянула в тень, прижавшись к стене, сердце ее бешено колотилось. «Что это? »       Она никогда не видела ничего подобного. Позже, в оранжерее, она наблюдала за Сплендорменом. Безликий боролся с упрямым сорняком, вцепившимся корнями в каменистую почву. И тут она увидела из его спины тянулись тонкие, черные нити. Они были менее плотными, чем у Слендера, более нежными. Они обвивали стебель сорняка, и он будто сам ослабевал, позволяя выдернуть себя с меньшим усилием. Его векторы были инструментом тонкой работы, продолжением его тихой, сосредоточенной воли.       Но самое странное зрелище ждало ее у входной двери. Оффендермен, облачаясь в свой длинный серый плащ перед выходом, стоял перед зеркалом. И за его спиной переливался и колыхался веер ослепительно-белых, почти сияющих линий. Они были непохожи на грубую силу Слендера или деликатность Сплендора. Его векторы изгибались с изящной, почти танцующей грацией, сами набрасывая ему плащ на плечи, подворачивая край с такой театральной точностью, что это казалось постановкой. В них читалась уверенность, самовлюбленность и жажда внимания.       Ингрид стояла, спрятавшись за углом, не в силах оторвать взгляд. Теперь она понимала. Безликость была лишь маской, а их истинные «лица», их сущность, проявлялась в этих конечностях: Слендер — это контроль и мощь. Сплендер — это тонкое взаимодействие. Оффендер — это демонстративная сила и эстетика.

________________________________

      Вечер застал Ингрид и Сплендормена в гостиной. Он пытался научить ее простейшему защитному символу, который можно было бы начертить пальцем на воздухе, но ее пальцы дрожали от концентрации, и ничего не выходило. — Это не мышечное усилие. Это… намерение. Тишина внутри.— Тихо сказал он, видя ее разочарование.       Внезапно в камине, где ровно горели белые язычки пламени, послышался легкий шорох. Из-за полена выскочило маленькое, юркое существо, похожее на помесь летучей мыши и ящерицы, с горящими угольками глазками. Оно пронеслось по комнате, оставляя за собой искрящийся след, и скрылось за диваном. Ингрид вздрогнула. — Что это? — Имп, — пояснил Сплендормен без особого удивления. — Младшая нечисть. Они повсюду. Чистят дымоходы, переносят мелкие вещи, подбирают то, что уронили. Иногда воруют что-нибудь блестящее.       Пока он говорил, из разных углов комнаты появилось еще несколько таких же существ. Один, цепляясь коготками, карабкался по шторам, расправляя складки. Двое других, работая вместе, тащили упавшую пуговицу от манжеты Сплендора. Они переговаривались тонкими, писклявым чириканьем, больше похожими на скрип несмазанных шестеренок. — Они… разумны? — осторожно спросила Ингрид. — В какой-то степени. У них есть своя иерархия, свои задачи. Они боятся старших братьев, — он кивнул в сторону двери, подразумевая Слендера и Оффендера, — но ко мне привыкли. Иногда даже слушаются.       В этот момент в комнату вошел Оффендермен. На нем был просторный шелковый халат с вышитыми золотыми змеями, распахнутый на груди. Импы, заметив его, засуетились сильнее. Один из них, тащивший пуговицу, в страхе выпустил ее и юркнул под стол.       Оффендер фыркнул, наблюдая за этой суетой. — Вечно они петляют под ногами. Надоедливые, как мухи. — Он подошел к камину, и импы, чистившие решетку, в панике разлетелись. Демон чуть наклонился и один из белых, сияющих «векторов», плавно подхватил с полена крошечную, сверкающую безделушку — вероятно, украденную импом. — Единственная их польза — иногда напоминают, где ты в последний раз видел свою запонку. — Они выполняют свою работу, — тихо возразил Сплендормен. — Сомнительная работа, — парировал Оффендер, развалившись в кресле. Его векторы небрежно поправили складки халата. — Ползают, шарятся, портят воздух. Я как-то предложил Слендеру провести дезинсекцию. Он отказался. Сказал, что они часть экосистемы дома. — Он изобразил гримасу, пародируя серьезный тон брата.       Ингрид наблюдала за импами, которые, оправившись от страха, снова принялись за работу. Демонята были частью этого дома, такой же его неотъемлемой частью, как Тени-слуги или сами братья. Мирная, суетливая, немного комичная жизнь, кипящая в самых низах этой мрачной иерархии. — Они… милые, — невольно вырвалось у нее.       Оффендер фыркнул. — Назови их так, когда один из них стащит у тебя последнюю нитку. Увидим, насколько милыми они тебе покажутся.       Но Ингрид уже не боялась, она впервые видит что-то подобное в живую, а не в учебнике… Слышала, что в более богатых школах ученикам демонстрируют чучела низших демонов, демонстрируя ужас ада.       Но тут… их можно было даже назвать питомцами… Они очень забавно урчат, когда «переговариваются» друг с другом. Девушка смотрела, как импы, словно живые шестеренки, поддерживают ход сложного механизма под названием Дом Тенебрис. И в этой будничной, почти домашней сцене, несмотря на присутствие Оффендера в его вызывающем халате, она впервые почувствовала нечто, отдаленно напоминающее… уют. Странный, извращенный, но уют.

________________________________

      Гостья усадьбы нашла свое новое, отчаянное увлечение.       После обеда она стала припрятывать в карман фартука несколько кусочков странного лилового мяса. Это не было расчетом или чьим-то советом, а скорее инстинкт, тот самый, что заставлял бездомного котенка подкармливать такого же голодающего соседа. В свободные минуты, обычно в дальнем углу кухни, девушка садилась на корточки и, стараясь не дышать, выкладывала свою «дань» на каменный пол.       Сначала импы лишь украдкой наблюдали за ней из щелей, их горящие глазки-угольки мерцали с недоверием, но голод и запах еды брали свое. Вскоре самый тощий имп, тот самый, что вечно терся около помойного ведра, юркнул вперед, схватил кусок и тут же исчез с ним в вентиляции.       Через несколько дней они уже подбегали смелее, хватая мясо прямо у нее из-под рук с тихим, похожим на скрежет, повизгиванием. Они не становились друзьями. Демонята были попрошайками, а она — источником легкой наживы, но в их ажиотаже была капля признания. Импы перестали шарахаться от нее в панике.       Именно за такой сценой и застал ее Слендермен.

________________________________

      Ингрид сидела на корточках в полумраке возле кладовой, окруженная пол дюжиной мелких существ, с жадностью разрывающих оставленное им мясо. Она не заметила, как в дальнем конце коридора замерла его высокая, худая фигура. Его безликий «взгляд» скользнул по ее склоненной спине, по суетящимся вокруг нее импам.       Ни один мускул не дрогнул на его лице. Демон просто наблюдал.       Наблюдал жалкую, почти нелепую попытку существа, запертого в клетке, найти хоть какое-то подобие связи с другими обитателями этого зверинца. Она не покупала расположение, а отчаянно пыталась создать иллюзию общности, пусть даже с самыми никчемными его обитателями. Было в этом что-то трогательное: жалкая и в чем-то упрямая человечность, пробивающаяся сквозь слои страха и отчуждения.       Это забавляло.       Аномалия, которая вместо того чтобы сломаться или пытаться бороться, искала спасения в таких примитивных, почти животным проявлениях социальности. Она была словно мышь, пытающаяся подружиться с тараканами в общей камере.       Не издав ни звука, он развернулся и бесшумно удалился. За ним следом тянулось отстраненное любопытство энтомолога, наблюдающего за поведением редкого насекомого. Загадка по имени Ингрид Палест была не в ее силе, а в ее странной, непредсказуемой живучести.