То, что ты чувствуешь сейчас, я чувствовал всю свою жизнь...

      Перебор мысленных кандидатур напоминал Слендермену сортировку архивных дел: большинство — брак, немногие — условно пригодны, и лишь единицы представляли реальный интерес.       Он отсеивал эмоциональных, амбициозных, ненадёжных. Нужен был не вдохновенный наставник, а... техник. Инженер магических процессов. И тогда, из самых дальних закутков памяти, всплыло имя. Вернее, не имя, а кодовое обозначение из старого, почти забытого конфликта: Магистр Клаудел Бэгит.       Вспомнилась не сама война — мелкая стычка за контроль над плацдармом в одном из пограничных миров, — а её эпилог. Слендермен вёл переговоры о капитуляции проигравшей стороны. Среди пленных магов, проданных в рабство или уничтоженных, был один, который стоял особняком. Он не рыдал, не умолял, не кипел ненавистью. Он был спокоен. Холодно-спокоен. Его тогдашние хозяева, приказали ему нарушить один из пунктов собственного контракта — совершить ритуал, губящий невинных, что было прямым осквернением магических клятв самого мага.       И Клаудел Бэгит отказался. Не из моральных принципов, как выяснил тогда Слендермен, а из принципов магических. Для него контракт и данное слово были не просто юридическими терминами, а фундаментальными законами, на которых держалась его сила. Нарушение их было равно магическому самоубийству. Маг предпочёл позорное пленение и расторжение контракта по инициативе хозяев (что каралось для мага чудовищными последствиями), нежели предать свою собственную магическую природу.       Эта бескомпромиссная преданность принципам, этому странному «кодексу чести» магов старой закалки, и сделала его имя ценным в памяти Слендермена. Надёжность, основанная не на страхе, а на внутренней структуре. Именно это было нужно. Клаудел не станет воровать Ингрид, не станет учить её запретной магией против воли хозяина, потому что его собственные принципы не позволят ему нарушить новый контракт.       Мысль о человек, верному своим принципам, невольно потянула за собой другую, более личную. Его отец, Кабадахт Тенебрис. Железный Арбитр. «Он мог бы стать ей учителем», — промелькнула мысль, но Слендермен тут же отбросил её. Нет. Методы отца были слишком суровы, слишком радикальны и зубодробительные. Они были отточены для ковки наследников из безликой сущности, для закалки воли через ледяной ад дисциплины. Ингрид, с её хрупкой человеческой психикой и повреждённой печатью, не пережила бы и недели таких тренировок. Девушка сгорела бы дотла, как мотылёк в пламени паяльной лампы.       А его мать, Морриган... Её магия была другой — тонкой, дипломатичной, основанной на знании генеалогий и архитектуре печатей. Она бы нашла подход, но её специализация лежала в иной плоскости. Леди Морриган была стратегом и хранителем, а не преподавателем основ для новичка. Привлекать её к такому тривиальному, на её взгляд, делу, как обучение служанки, было бы непозволительной роскошью и неуважением к её времени.       Нет. Прошлое семьи предлагало лишь неподходящие инструменты, всё уже решено, ему требовался кто-то со стороны, с другим подходом.       Слендермен принял решение. Он разыщет Клаудела Бэгита. Скорее всего, тот влачил жалкое существование где-нибудь на задворках Преисподней, отрабатывая долги за своё прошлое «безрассудство». Долги можно выкупить. Принципы — использовать. А знания — направить в нужное русло.       Демон отдал тихий приказ одной из своих Теней начать поиск. Процесс был запущен. Теперь ему предстояло подготовить саму Ингрид к встрече с её новым учителем — человеком, для которого магия была не искусством и не даром, а строгой, неумолимой дисциплиной. Слендермен почти не сомневался, что учитель сочтет её слабой и неперспективной, но это было не важно. Важно было заставить его работать с тем материалом, который есть, а заставить Слендермен умел.

________________________________

      Жизнь в Тёмном лесу после подписания аддендума обрела новое, странное спокойствие. Ошеломляющее осознание того, что её будущее теперь простирается в бесконечность, поначалу вызывало у Ингрид приступы тихого ужаса. Но человеческая психика ко всему привыкает. Даже к вечности, главное, чтобы окружение не меняло свой состав и концентрацию. Страх не исчез, но отступил, превратившись в фоновый гул, и теперь впереди были будни, наполненные новыми, пусть и причудливыми, возможностями.       Одной из таких возможностей стало доверие старшей горничной-Тени, Герды. Та самая, что иногда удостаивала её несколькими бесстрастными фразами, однажды жестом позвала её за собой и... впустила на кухню.       Это было огромное, уютное помещение, пахнущее дымом, специями и тёплым хлебом. Казалось, его проектировали с расчётом на людей — высокие потолки, большие окна (пусть и выходящие на вечно сумеречный сад), ряды медной посуды, сверкающей в свете ламп. Но в деталях сквозило иное происхождение: очаг был сложен из чёрного камня, испещрённого рунами, некоторые ножи были явно выкованы не для разделки туш животных, а в углу стояли бочонки с напитками, от которых слезились глаза и кружилась голова.       Ингрид наблюдала, как повара — двое таких же безликих Теней, но в белых фартуках — управлялись у столов. Сегодня на ужин было мясо, томящееся в огромной печи, от которого исходил насыщенный аромат. На разделочных досках лежали горы овощей, знакомых и не очень. И, конечно, обязательные демонические фрукты — корзины с тяжёлыми, переливающимися тёмным бардовым и лиловым цветом плодами, от которых исходило лёгкое, зловещее сияние. Было странно и немного утешительно видеть, что даже у существ, правящих адскими законами, есть свои кулинарные ритуалы.

________________________________

      Позже, после ужина, который она, как обычно, съела в своей каморке, настало её любимое время. Ингрид пришла в гостиную, где Сплендормен уже расставлял фигуры на шахматной доске. Его тёмные векторы аккуратно двигали резных королей и ферзей.       Их игра давно перестала быть уединённым ритуалом. Как по волшебству, вскоре в дверном проёме возник Оффендермен, прислонившись к косяку со своей вечной ухмылкой. Он не садился, предпочитая роль критика и провокатора. — Пешку на D4, милая, — прошипел он, едва Ингрид задумалась над первым ходом. — Создашь прекрасную мишень для его слона. Устроим бойню пораньше.       Ингрид уже научилась если не игнорировать его, то, по крайней мере, не реагировать остро. Она молча передвинула другую фигуру. Затем появилась Пыхтелка. Имп неуклюже влетел в комнату и, пыхтя, устроился у её ног, сверкая своими угольками-глазками и следя за движением фигур с необъяснимым интересом.       А вскоре после этого в гостиную плавно вошёл Трендермен. Он снял дорожный плащ, оставаясь в воздушной рубашке и жилете, занял место в одном из кресел, расположенных так, чтобы иметь наилучший обзор. Модельер не комментировал игру, но его поза — расслабленная, уже внимательная — говорила о том, что он здесь не просто так. Ему нравилось это зрелище. Тихая, почти домашняя сцена в сердце его мрачного дома. Это была своеобразная эстетика, и Трендермен ценил эстетику во всех её проявлениях.       Так они и сидели. Ингрид и Сплендер, погружённые в игру. Оффендер, хитро наблюдающий с края. Трендер, взирающий на них как режиссёр на удачно выстроенную мизансцену. И Пыхтелка, лежащий у ног Ингрид в качестве самого преданного, хоть и не самого разумного, болельщика.       Это был сюрреалистический, искажённый отголосок нормальной жизни. Семейный вечер в логове демонов. Ингрид, делая ход, поймала себя на мысли, что чувствует некое подобие... принадлежности. Она была частью этого странного механизма. И пусть всего лишь винтиком, но этот винтик был на своём месте, и другие, более крупные и страшные шестерни, казалось, приняли его присутствие. Ненадолго отогнав мысли о вечном контракте и предстоящем обучении, девушка позволила себе просто насладиться этой мрачной, но обретённой тишиной.

________________________________

      В конце этой игры в зал снова просочились слуги-тени. Поздний час призывал жильцов ко сну, а слуг прибрать последние остатки беспорядка. Среди них была и Герда. Пока она отдавала распоряжения у печи, пытаясь организовать импов, Пыхтелка продолжал крутиться у ног Ингрид, игнорируя команды старшей горничной.       Герда оставила тщетные попытки. Ингрид же, в свою очередь, при каждом появлении служанки напряженно всматривалась в её лицо, пытаясь разглядеть черты, уловить эмоцию. Но её взгляд упирался в непроницаемую пелену — сплав тьмы и магии контракта.       Старшая экономка проводила своих теней в западное крыло для прислуги, где обитали тени. Это были небольшие комнаты с общими двухэтажными койками. По четыре спальных места на комнату. Герда совершала такой ритуал каждый раз, она, словно мама наседка уводила прислугу на покой, провожала Ингрид до её личных покоев и лишь затем удалялась в собственную комнату, расположенную неподалёку.       Девушка решила уловить момент, когда они были наедине. Её ум терзала та детская книжка с картинками, принадлежавшая маленькой девочке, по имени Элиза. В голове крутилась куча чужих оставленных вещей, которые она теперь коллекционировала: броши, ленты, перчатки, скромные гвоздики-сережки, кулоны, даже футляры от очков и декоративной косметики, редко попадались более информативные вещи, в виде ежедневника, страницы которых были практически полностью сожжены и прочитать что-то не имелось возможным.       Ингрид протянула руку, коснувшись подола юбки старшей горничной — единственной из теней, до чьего физического присутствия она могла дотянуться.       Герда замерла, вопросительная тишина повисла в воздухе. Ингрид, нервно потирая ладонь, осмелилась спросить, кто эти тени, за которыми та так пристально следит. Она уже знала формальный ответ: люди, которые заключали самые разные контракты с демонами и сейчас, они таким образом, оплачивали свои долги, пребывая полупрозрачной, безмолвной прислугой в усадьбе, но её интересовало нечто иное.       Вопрос был не в сути их положения, а в природе той странной, почти материнской заботы, которую проявляла Герда, и в происхождении коллекции забытых вещей. Ингрид не уверена была, что она хотела услышать, но её трогало сентиментальное поведение Герды и забытые вещи людей. Принадлежали ли эти предметы слугам? Или самой Герде?       Горничная на несколько мгновений погрузилась в молчание, будто взвешивая риски. — Некоторые из этих вещей действительно могли принадлежать нынешней прислуге, — наконец произнесла она, тщательно подбирая слова. — Другие… являются наследием тех, за кем охотился Хозяин Леса. Люди часто стремятся к тому, что лежит за пределами их досягаемости. В своем рвении они способны отбросить всё — мораль, сострадание, а иногда и других людей.       Её тон был холоден и тактичен, но угадывалась трещина — тень беспокойства за неопытную душу. Она мягко, но недвусмысленно дала понять: любопытство в этих стенах — опасная роскошь.       Однако детская книжка не давала Ингрид покоя. Яркая, чистая душа… Ребёнок? Неужели его привели сюда, какое-то время наблюдали за ним, а затем… обменяли, как разменную монету? Подобные сделки, сколь бы отвратительными они ни казались, были частью здешней реальности. Но на сей раз молчание Герды затянулось. Её обычная сдержанность сменилась напряженной неподвижностью. Ингрид, сама того не ведая, наткнулась на болезненную, глубоко запрятанную тему. — Оставим это, — голос Герды прозвучал резко, почти отрезая. — Это вас не касается.       С этими словами она развернулась и бесшумно скрылась в полумраке коридора. Ингрид осталась в одиночестве, осознавая: история с Элизой — не просто трагическая случайность. Она нащупала что-то личное, чью-то незаживающую рану и теперь ей предстояло решить, что делать с этим знанием.       Старшая экономка напомнила Ингрид, что любопытство не всегда является положительной чертой, новая горничная не была удовлетворена таким ответом, но разговор закончен, а она сейчас стоит одна в коридоре.       Требовалось выработать новую стратегию приближения к истине. Внутренний анализ указывал на два возможных пути. Первый — Слендермен: источник исчерпывающей, но нефильтрованной информации. Вопрос, заданный ему, должен быть выверен до миллиметра, ибо платой за ответ станет жёсткая объективность без смягчающих обстоятельств. Второй — Сплендормен: вероятный фильтр, сознательно исключающий травмирующие детали. Его позиция выглядела как защита, но порождала фундаментальный вопрос — что именно он считает необходимым скрыть и почему.       Оба варианта содержали скрытые затраты: в первом случае — прямая конфронтация с неприукрашенной реальностью, во втором — риск упустить ключевые элементы пазла под предлогом заботы. Выбор сводился к определению приоритета: полная, но горькая ясность или частичное знание, сохраняющее психологический комфорт ценой целостности картины.