То, что ты чувствуешь сейчас, я чувствовал всю свою жизнь...

      Будни сгустились, как остывающий дёготь — густые, темные, липкие.       Каждый день Ингрид являлась на урок к магистру Бэгиту, и каждый день ее ждало одно и то же: сухая, методичная борьба с первоосновами мироздания.       Дендромантия — ее привилегия по праву крови. Древесные волокна отзывались на зов с покорной готовностью. Смежная геомантия тоже не вызывала отторжения; земля под ногами была надежной, стабильной, понятной в своей тяжелой неподвижности.       Но на этом, о хорошем можно закончить... Гидромантия — капризная, текучая, ускользающая сквозь пальцы, как сама мысль. Аэромантия — невидимая, невесомая, требовавшая управлять тем, чего нельзя увидеть или пощупать. И венец творения — Пиромантия. Огонь обжигал пальцы, требуя такой концентрации, от которой виски сжимались в тисках.       Магистр наблюдал, как юная особа пытается удержать в ладонях шар пламени, не давая ему сжаться в фитиль или разрастись в пожар.       Руда, порошки, глифы — все костыли были отброшены. Бэгит был неумолим: «Вы и дальше можете держаться за фокусиры в надежде выжить немного больше чуда, но тогда, господин Тенебрис мог бы и не нанимать меня в ваши учителя, мисс Палест».       И она училась. Внеурочные часы с Сплендором, его тихие подсказки и бесконечное терпение давали плоды. Запас маны рос, контроль оттачивался.       Магистр, скрипя пером, переодически, отмечал «относительно-положительную динамику в освоении теории» в своем журнале на против определённых дисциплин и тем уроков.       Для Ингрид это был повод для гордости. Частичное, шаткое, но оправдание всему что происходит и, что было. «Мол, смотрите! — шептало что-то внутри нее, — я же расту, есть разница... даже такая...»       Но её душа, эта мелочная, испуганная мышка, продолжала метаться между страхом прошлого и неизвестностью будущего. Пока руки выписывали в воздухе сложные узоры, ум, по странной привычке стремился уйти куда-то в себя, сбежать от того, что перед глазами, чтобы в очередной раз перемыть кости страхов и переживаний.       Одной из таких тем была мама. Мысли впивались когтями. Где она? Жива ли? Проклинает ли дочь, сбежавшую в лес и пропавшую без вести? А может, ищет? Как для матери выглядит это исчезновение? Дочь, обвиненная в ереси, бежит от толпы в запретный лес… и не возвращается. Никто не возвращается. Гадливо чувство подкрадывалась к горлу каждый вечер, перед сном, когда суета дня заканчивалась, оставляя Ингрид наедине самой с собой. Множество раз её подушка промокла в солёных слезах, ни то от жалости, ни то от страха или стыда.       Но отвратительно было, когда эти мысли перерастали в бред рассуждений о том, если бы роли матери и самой Ингрид поменялись.       Куда бы побежала она сама? Кому? К родственникам, о которых она сама не знала? Просить помощи у того, от кого бежали всю жизнь и чьих лиц даже не знает? Или искать пристанища у магов-отступников, таких же отверженных, как они сами?       Концентрация после вечерних круговоротов мыслей каждый раз рушилась, как карточный домик. Пламя на ладони взрывалось искрами и таяло на глазах, либо вихрь ветра сметал тетради со стола, сообщая о том, что не будет подчиняться той, кто витает в облаках. Ирония.       Магистр Бэгит в такие моменты хмурил свои седые брови, молчаливое неодобрение чувствовалось на кончиках пальцев. Уроки подходили к концу, так и не достигнувшие желаемой чистоты исполнения. Учитель кивком отпускал ученицу и растворялся в мерцании портала, оставляя в учебной комнате лишь горького осадка нереализованного потенциала.

________________________________

      И снова Ингрид осталась сидеть за партой, парализованная внезапно нахлынувшей пустотой. Рутины не хватало, чтобы заполнить провал, зиявший внутри. Ей отчаянно хотелось, чтобы случилось что-то простое и хорошее. Что-то, не обремененное скрытыми мотивами, горькими последствиями или необходимостью чьей-то жертвы. Явление, лишенное второго дна.       Но стены не отвечали. Безмолвие было ее единственным спутником. Сидеть в нем дольше значило позволить тьме поглотить себя окончательно.       Инстинкт самосохранения, отточенный за месяцы в усадьбе, заставлял ее подниматься и она выходила во внутренний двор, где багровое небо давило на заснеженные ели.       Здесь, в относительном уединении, у нее был свой малый, глупый ритуал. Девушка начинала ходить быстрым, решительным шагом, вытаптывая в снег ровную, непрерывную тропинку вокруг массивного здания. Десять кругов. Иногда больше. Монотонный процесс, физическая усталость — единственное, что могло хоть ненадолго усыпить неугомонных демонов в ее голове.       И в очередной раз, при исполнении ритуала сублимации своей глупости, на третьем кругу к ней бесшумно присоединился Сплендормен, вернувшийся из леса. Он не задавал вопросов, просто зашагал рядом, его длинные ноги неказисто подстраивались под ее ритм. Но на шестом повторе маршрута его собственная игривая натура взбунтовалась против монотонности. Юноша отстал на шаг, а затем, легкий снежок шлепнулся подруге в плечо.       Ингрид застыла, обернувшись. Безликий шляпник стоял в нескольких метрах, его поза и провалы в глазницах черепа, с широкой улыбкой ниже, кричали о вызове. Призыв был ясен и прост, как детская забава. Догонялки.       Она фыркнула, смахнув снег, и рванула за ним. Сплендор, конечно, поддавался, с его-то ростом и силой. Но эта снисходительность лишь подстегивала азарт.       Отчаявшись догнать, Ингрид сменила тактику. Взмах рук — и порыв ветра сгреб снег с ветки ели, обрушив его на спину демона. Тот поскользнулся, его длинная фигура с комичным изяществом рухнула в сугроб, подняв облако искрящейся пыли.       Ингрид, торжествующая и запыхавшаяся, подбежала и, недолго думая, ткнула его пальцем в холодную, гладкую щеку. — Попался!       Из глубины сугроба донесся глухой, бархатный смех. — Настоящий демон, — провозгласил он, с трудом поднимаясь. — Бьешь лежачего. — Окружение способствует! — парировала она, отскакивая на безопасное расстояние, и впервые за долгие дни ее смех прозвучал по-настоящему, без горечи.

________________________________

      За этим коротким перемирием, за островком почти нормальной жизни, с высоты третьего этажа наблюдала одинокая фигура.       Слендермен стоял у окна в своей темной комнате, смотря во двор, где две фигуры — одна высокая и темная, другая маленькая и серая — нарушали мрачный покой усадьбы беззаботным, почти человеческим хаосом.       «Бесполезная трата энергии. Непродуктивно». Но... не раздражало.       Его разум начал прокручивать кадры последних недель. Всплыл образ из её первых дней: испуганная, но с упрямым огоньком, она тайком подкармливала импов. Глупо. Сентиментально.       Затем — сцена в гостиной: Ингрид и Сплендор, склонившиеся над шахматами. Мирная картина. Он тогда отметил, насколько её присутствие смягчило привычное напряжение.       Внезапно нахлынуло более резкое воспоминание. Лес. Снег. Она, пойманная в силки охотников. Её глаза... не умоляли. В них был вопрос: и что теперь? Его решение было прагматичным, но сейчас он осознал, что даже тогда не рассматривал вариант её ликвидации.       И снова вернулось самое неуместное воспоминание. Запах. Смесь старого парфюма и хлеба... как этот букет вырвал его из времени, перенеся в забытую безопасность.       Демон отвернулся от окна. Веселье внизу закончилось. Пора было возвращаться к работе и ему самому.       Его мысли сфокусировались на главной проблеме. Печать. Ключ, который мать Ингрид встроила в дочь, чтобы спрятать её от амбиций отца, Элрика Палеста. Информация, добытая Трендером, складывалась в тревожную мозаику. Элрик не успокоился. Он скупал заброшенные рудники, интересуясь их способностью к «изоляции» и «подавлению».       Слендермен подошёл к карте мира. Его палец медленно провёл по регионам. Элрик занимался поиском магически инертной материи. Для чего? Лаборатории? Места, где ни один «якорь» не смог бы помешать экспериментам?       Марту Палест безликий найти не мог. Её след был странным образом утерян, а новости об Элрике были отрывочны. Эта медлительность раздражала его. Ингрид, сама того не ведая, оказалась в центре странной паутины. Её печать, её происхождение — все это были нити, ведущие к отцу, а он роется в странных делах.       «Художник всегда рискует», — сказал Трендер. Слендермен мысленно добавил: «Особенно когда на его холсте уже есть чужой, нестираемый штрих». Этот штрих сейчас смеялся внизу, и от этого ситуация становилась интереснее.       Новое воспоминание. Тёплый свет гостиной, Ингрид и Сплендор, склонившиеся над картой подземелья. Они решали головоломку. Вместе.       И Слендермен поймал себя на странном чувстве — не просто одобрении, а чём-то глубоком, почти забытом.       Память тогда развернулась перед ним так же услужливо и реально как карта на стене.       Он ещё просто старший брат. Отец снова был недоволен. Оффендер получил нагоняй, Трендер был наказан за не способность погрузиться в тему урока, Сплендор — за медлительность.       В воздухе висела гнетущая тяжесть об которую можно было царапать зубы.       И старший брат сделал то, что не было прописано в наставлениях. После того, как отец закончил урок, он достал старую коробку с игрой. «Сейчас мы будем играть».       И вот они сидели, четверо братьев, вокруг стола. Исчезли хозяин леса, будущий директор по наслаждениям, главный стилист и тихий саботажник.       Остались лишь мальчишки. Он видел, как маска ярости сползает с Оффа, как Трендер забывал о едких комментариях отца, как Сплендор вернул положенную улыбку на место.       В те часы тяжесть отступала. Они были вместе, он давал им эту передышку.       Вернувшись в настоящее, Слендермен смотрел на Ингрид и Сплендора и осознавал: теперь она делала для его младшего брата то же, что он когда-то делал для всех них.       И чтобы подтвердить самому себе это неудобный вывод, Слендер вспомнил другую настольную игру.       Оффендер, с его вечной потребностью доминировать, решил «поиграть» с Ингрид и Сплендором по отдельности, рассчитывая легко разделаться с каждым. Но он не учел одного — они объединились, молча начали играть против него.       Ингрид, с неожиданной смелостью, шла на рискованные ходы, отвлекая внимание, а Сплендор, с его стратегическим умом, выстраивал ловушки. В тот вечер Оффендер впервые за долгое время проиграл. Столкнулся не с двумя отдельными противниками, а с единым, слаженным механизмом. Его изумление, а затем и раздражение, были почти осязаемы. А тихий, торжествующий взгляд, которым обменялись Ингрид и Сплендор... в нем была та самая победа, что ценилась куда выше выигранных монет.       Эти сцены «грели» что внутри Слендера. Да, он использовал именно это слово. Они согревали часть его души, вмороженную в лёд ответственности. Ингрид помогала младшему брату стать сильнее, по своему. А сильный Сплендормен был ценным активом для дома.       И это странное чувство — ностальгия по детскому единству, смешанная с холодным расчётом, — заставляло его смотреть на Ингрид с чуть большим уважением. Девушка стала элементом, который скреплял расшатавшиеся механизмы его семьи. И за это он был ей благодарен. Не на словах, но в тихих решениях — снизить нагрузку, дать свободу, защитить.       Это была его форма благодарности.